Омилия

— Томисевари хадзиме! — скомандовал сенсей. 

Андрей сосредоточился в наступившей тишине. Его товарищи замерли в отдалении, боясь отвлечь звуком или взглядом… 

Один раз в год в секции каратэ проводятся квалификационные испытания учеников на их способность сломать доску кулаком, или ударом ноги. Доска тридцать на сорок сантиметров и толщиной четыре сантиметра для ломания рукой и три сантиметра — «для ноги». Удар ногой всегда более медленный и поэтому — более слабый. Сорок сантиметров поперек волокон… Широкая доска, но крепкая. Если удар выполняется не идеально, то доска сломается только ценой разбитого сустава, или совсем не сломается… Ломание досок и есть «томисевари».

У Андрея все его доски сломались легко. Ему достались доски и всех его менее техничных товарищей… Казалось, что ему стоило только поднести кулак, или голую стопу к доске, как она охотно трескалась, хотя перед этим стойко сопротивлялась натиску других бойцов. Осталась последняя четырехсантиметровая доска, и вдруг сэнсей предложил Андрею: 

Москву заснежило окончательно. Коммунальщики круглосуточно сгребают снег, борются с напастью... Автомобилисты, выезжая утром, заправляются бензином с запасом, чтобы не замерзнуть в «мертвых» многочасовых пробках. И только метели и снежные заряды беспрепятственно носятся по предновогодним улицам, скукожившим тротуары до двух пешеходных тропинок. Сквозь пургу из окон льется маслянистый свет, а к некоторым стеклам изнутри прижались беленькие кругляши детских расплющенных носиков и чуть-чуть повыше — по два темных, внимательных зрачка, старательно высматривающих среди бесцветных серых зимних фигур радостно-нарядные шубы Деда Мороза и Снегурочки...

— Всенощная служба сегодня закончена. Спаси, Господи, за совместную молитву и усердие ко храму — произнес священник и развернулся к аналою, где уже выстроилась очередь прихожан, желающих исповедоваться. 

Все остальные зашевелились, разворачиваясь к выходу. Я влился в попутный поток выходящих, направляясь к окошку свечной лавки, заказать на завтра поминальные записки и купить свечей. Маленькая такая хитрость, чтобы утром в воскресенье не стоять в очереди, проделываю это все накануне вечером в субботу. В дверях неожиданно возникает небольшая сутолока. Кто-то пытается двигаться «против течения». Наконец, в храм, перекрестясь, входит широкоплечий бородач. Огляделся и тут же, широко улыбаясь, направился ко мне:

— Сергей! Здравствуй! С Праздником! 

Если взять голубя-сизаря и макнуть его хвостом в банку с красной краской, а потом вместо легкомысленного клювика (как две семечки подсолнуха) пристроить рабочие части от гидравлических ножниц, то вы получите точный портрет Кукуни. Кукуня — попугай африканский. Да, лапы еще у него примечательные… Мощные как струбцина… Однажды Кукуня гулял пешком по внутреннему дворику торгпредства в Бомако… Скучал… То гвоздик подберет с земли и с легким щелчком перекусит пополам, то веточку на щепотку опилок переработает… А тут выскочил во двор бульдог… Молодой еще, не опытный, но со здоровыми охотничьими инстинктами… Увидел дичь — и бросился на поимку оной… Кукуня летать не умеет, бегать — тоже… Поэтому ему пришлось принимать бой… Он просто опрокинулся на спину и лапами своими схватил бульдога за морду… Сжал ему челюсти и своим знаменитым клювом начал долбить пса в переносицу… Еле-еле успели спасти собачку… Вся охрана торгпредства по тревоге на шум и вой битвы выскочила… Бульдога вылечили, а Кукуня стал полновластным властелином всей территории.

«Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская
и побила их, виновнее были всех живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам;
но если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк.13.4,5) 

— Здравствуйте. Бог в помощь. Помощницу примете? — поздоровалась Катя, войдя в помещение монастырской кухни. 

— Спаси Господь. Конечно, примем, — улыбнулась в ответ женщина средних лет. — Выбирай ножик поострее и пристраивайся. Меня Надеждой звать, а тебя как? 

— Екатерина, Катя.

«Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр.11.1) 

«Упс… гололед, однако, в этом году рановато...» — судорожно думал я, активно работая педалью тормоза имитируя антиблокировочную систему. Прерывистое торможение перед красным светофором на скорости около «сотни» мало помогало. Зад у машины начало ощутимо заносить влево…, сейчас бы газку поддать и слабенький моторчик моего «азлыка» помог бы вытянуть—выровнять машину… Нет, не получится... Господи, помилуй! Справа выезжает на перекресток грузовик… Скорость «москвича» слишком велика… «Раньше нужно было зимнюю резину ставить» — запоздало пеняю себе, и направляю машину на обочину почти без надежды на спасение…

Оставив машину на стихийной стоянке перед мостиком, поднимаюсь вверх по склону. Пологая тропинка ведет вдоль старинной стены с нижними бойницами, вросшими до половины в землю, с одной стороны и крутым обрывом — с другой. В самом конце подъема, где стена делает резкий поворот, невольно сторонюсь изумрудной стены зарослей крапивы. С детства опасаюсь ее неласковых прикосновений. Еще чуть-чуть и попадаю на вымощенную плиткой аллею, обсаженную огромными деревьями и обсиженную с обеих сторон нищими. Наметанным глазом выделяю из них ряженых и просто пропоиц, собирающих на глоток водки, прохожу мимо них, оделяя мелочью остальных, все ближе и ближе подходя к огромным воротам Лавры.

— Ну, как так можно? — дрогнул голос жены, — ведь отец Александр несколько раз все обсуждал с иконописцем. 

— Что тут поделаешь? — пытаюсь успокоить ее, — наверное, не понравились не сами иконы, а то, что они написаны не по золоту. Ведь в храме кругом позолота, а тут — скромная охра и темпера. 

— Ужас, какой. Почти два года собирали деньги. Экономили, натерпелись. Иконописец — дьякон Лаврентий тоже получил по полной...

— Ему тоже досталось? 

— Подробностей он не стал рассказывать, но поделился, что дома ему тяжело пришлось… Он поэтому и торопился закончить работу… Как ему теперь сказать, что иконы не приняли? Он так старался… 

— Куда же мы теперь их денем? — озабоченно повернулся я к стопке из двенадцати больших икон… 

«Рязань — губ. гор.., на р. Трубеже, в 2 вер. от впадения ее в Оку, на железнодорожном пути, соединяющем Москву с Казанью и со всем юго-востоком России... Успенский кафедр. собор замечателен в архитектурном отношении: он имеет в дл. 55 арш., в шир. 33, в высоту 102 ар.; в нем ик. Божией Матери Федотьевская, явившаяся в 1487 г. близ с. Федотьева...» 

... Вот и все, что удалось отыскать в Интернете по ключевому слову «Федотьевская»... Да, до 1917 г. эта икона хранилась в рязанском соборе. Куда она исчезла позже, официальных свидетельств не осталось..., ее описания встречаются в каталогах, но по всем церковным справочникам она считается утраченной…

— Ты только потом никому не говори, что знаешь, где эта икона, — настоятельно просит меня Александр, показывающий дорогу. — У этой женщины и без того иногда по несколько десятков человек в день бывает. Приезжают автобусами. 

— Это и есть «Райский пруд»? — недоуменно спросил Семен, оглядывая прямоугольник котлована тридцать на сто метров, заросший мусором и бурьяном. 

— Да, он и есть — ответила монахиня — До закрытия монастыря в этом пруду плавали золотые рыбки. Никто в нем не купался и не стирал белье, и воду для всех потребностей монастырь брал отсюда. Духоносные сестры видели, как временами сама Богородица спускалась к воде в окружении ангелов и умывалась ключевой водой.

— Где же тут ключи? Сухо ведь. 

Однажды случилось в уезде такое, что долго об этом рассуждали, особенно в нашем краю. Как соберутся — нет-нет да переведут разговор на случившееся, все рассуждают как вышло и что; но больно много выдумки примешивали, так и норовят изукрасить. От этого идет один урон правде — до того понапридумывали, что и тысячу мудрецов голову себе сломают, а так и не разберутся как на самом деле-то было. А было-то вот так:

Наше село и раньше было небольшое, а как волю царь-батюшка дал, так и вовсе поредело: много молодых да крепких мужиков на заработки в города подались. Земли у нас небогатые, едва кормишься с них. А налоги плати, а выкуп собирай за надел, вот и промышляли кто чем мог: кто извозом занялся али к купцам мценским нанялся хлеб по реке на баржах сплавлять; кто ремесло старое вспомнил — игрушки лепить стал или плошки-ложки вырезать из дерева. Но все же на земле много народу остались — оно привычнее: знаешь уже что да как. А пойдешь в город — что тебя ожидает? Там, говорят, больше везения надобно, смекалки особой.

У нас каждый последний день месяца в лес не ходят. А если и приключится какая нужда, то никогда одни не пойдут — завсегда товарища прихватят. Все из-за камня, что на Малой Поляне стоит. Сам уже наполовину в землю врос, а как вчера на свет появился: белый, чистый, ни мха, ни пылинки на нем нету. Трава вокруг него не растет, земля черная как уголь. На поляне тишина стоит: птицы не поют, гнезда рядом не вьют, лес молчит, не шепчется, звери стороной поляну обходят. Камень на гроб похож: большой, прямоугольный, с одного края суженный. На нем чье-то лицо проступает, да не разглядишь: выведены линии неглубоко, нечетко, словно резчик только наметил рисунок да рука дрогнула — и бросил.

В тот вечер она долго бродила по улице — хотелось побыть одной вдали от шума и гама, который окружал ее с утра и до поздней ночи (или раннего утра?) в институте, в клубе, во дворе; вдали от угарно-удушливого воздуха вечеринок, где так весело поблескивали глаза от дыма марихуаны, и где так легко было оторваться ввысь всего лишь от холодного прикосновения иглы; вдали от самой себя, такой какой ее знали друзья и приятели, соседи и учителя; вдали от холодного города. Хотелось раствориться в людском потоке, в свете неоновых огней, фонарей, в урчании моторов; превратиться в маленькую незаметную капельку в безбрежном людском океане; или кинуться всем им, равнодушным прохожим, под ноги и ждать, когда они ее затопчут и смешают с грязью. Может быть это будет лучшим выходом? Может это поможет ей наконец-то обрести то, что грезиться в снах; в проезжающих мимо автомобилях, автобусах; поблескивает в ночных витринах?

Никто уже и не припомнит, почему болото корявым прозвали — корявое да корявое, говорят, если с высокой сосны на него посмотреть, оно словно изгибается какой-то странной фигурой. Может быть и так, только никто никогда на сосны не залазил и не проверял старую легенду, да и на болото особо не заглядывали — даже за клюквой и то не ходили, несмотря что такой ягоды отродясь нигде не видывали — сочная, крупная, ягодка к ягодке — отборная. И охотники старались его обходить, и грибники за версту огибали да и путники к большому селу крюк делали, хотя через Корявое раза в два-три короче. Оно и болото небольшое — кочка за кочкой и оглянуться не успеешь как на твердой земле стоишь, а все боязно. Даже на Гнилую Топь и то захаживали — а ведь там на самом дне нечистый живет, так и норовит за ногу цапнуть и к себе утянуть.

В русском царстве, в русском государстве, жил-поживал боярин Никита Романович. Знатный был боярин, богатый, и у царя-батюшки в большой милости ходил. Любил государь с ним потолковать о делах земли русской. Бывало нет боярина в царском дворце, тосковать начинает царь, шлет своих гонцов в боярские хоромы звать Никиту Романовича пред царские очи.

Завидовали, конечно, ему, козни всякие строили. Сначала просто государю-батюшке гадости наговаривали, он выслушает их да гнать от себя велит подальше, чтобы напраслину на верных слуг отечества не наводили. Некоторых наушников и вовсе в опалу вводил, от двора насовсем отлучал. Решили тогда Никитины недруги боярина колдовством извести, царскую милость от него отвратить, и обратились за помощью к сильной колдуньи, тогда ведь много всяких ведьм и ведунов-то было. Вот пошли они к этой ведуньи, а та значит взяла бадью с водой, повела в ней рукой, пошептала что-то и давай смотреть в воду, чего кажется. Поглядела, поглядела, головой покачала и говорит:

— Не возьмусь, вашего болярина изводить, и вам пытаться не советую, самим же хуже будет.

Шел как-то Данила из Новгорода во Псков. И зачем шел, наверное, и сам теперь не припомнит, какие-то дела у него там были: то ли сестра попросила, то ли еще чего, нам не ведомо. Ну вот идет он день, два идет, в придорожных деревнях на ночлег останавливается. Добрые люди покормят, попоят, спать уложат, значит, с голоду-то не помрешь. На третий день припекло солнышко, Данилу-то и сморило, зашел он в лесок и прилег там под деревцем в тенечке передохнуть. Долго он проспал, сон крепкий, хороший был, проснулся, глянул и обомлел. Лежит он на траве, а вокруг него цветы дивные да деревья невиданные: листья у них из изумруда, цветки из прочих камений драгоценных, а стебельки где позолочены, где посеребрены, а где просто медью отделаны. И народ кругом ходит, парни и девушки все в дорогих нарядах, в шелках и парче, украшения у них прямо-таки княжеские; ходят, меж собой разговаривают, смеются, хороводы водят, песни поют, пляшут, через костры прыгают, из лука стреляют, разными играми забавляются. А посереди всего этого дива на золотом троне сидит старик, седой-преседой.

В Русском царстве, в русском государстве жило-поживало много купцов и богатых и среднего достатка и, так себе, мелких. Из месяца в месяц, из года в год ездили они по дорогам, плавали по рекам в города и села Руси, товар в тридешева покупали, свой втридорога той продавали, и даже с гнилой головешки могли приличный прикуп взять.

Опасное, рискованное это дело — торговля, и так-то торгуешь разориться можно, а тут и по дорогам и рекам небезопасно путешествовать: много всяких лихих людей, разбойников там промышляют. Выскочат-выпрыгнут на дорогу из лесу с топорами, с вилами, с дубинами и кистенями, стражу купеческую перебьют, самого купца свяжут и обдерут как липку, иногда и совсем в исподней рубахе да с крестом оставят. Но ничего, многие купцы и после этого поднимаются, еще пуще прежнего за дело берутся, прибыли более, чем до этого получают и все убытки так окупаются. А помимо разбойников и звери лесные по дорогам рыщут — волки свирепые, рыси когтистые. Ну, тут сам рот не разевай, за светло до селения людского добирайся, охрану для каравана хорошую бери, чтобы люди вооружены были, могли зверя, если что, отогнать.

Мне сейчас очень тяжело писать, так как те, о которых я намереваюсь рассказать, давно уже покинули этот суетный мир. А воспоминания об умерших любимцах всегда вызывают душевную боль, заглушить которую способно только время.

Это случилось больше двух лет назад, но даже теперь я не забыл большинство подробностей тех событий, уже канувших в Лету. Конечно, описать всю жизнь моих любимцев у меня не хватит времени и памяти, но я все же постараюсь рассказать пару эпизодов из далекого прошлого.

Боль. Невыносимая давящая, тяжелая… Едкие слезы выжигают глаза, падают, вновь бегут, продирая дорожку за дорожкой, снова падают и смешиваясь с тихим потрескиванием свечей, растворяются в дремлющем у икон ладане. Тишина. Боль… глухим набатом растекается в душе, лавой бежит по телу, бьется в сердце, горит, беснуется, швыряет горстями упреки в лицо, бьет наотмашь, скручивается от обиды в горле, и устало и дико смотрит на оплывающую свечу. Капельками сбегает воск, грустное пламя дрожит, клонит головку к темному лику, опадает под тяжестью и тут же стремится ввысь к недосягаемо высокому куполу. А боль все не унимается, не сдается, дерзко поглядывает по сторонам, словно ища поддержки, а потом вдруг спотыкается о ласковый взгляд и в удивлении замирает, прижимается к груди, обжигая сердце.

В одной русской деревне жил крестьянин Иван. Крепкий был хозяин, работник хороший. И все у него в хозяйстве ладно было, только мысли о деньгах и богатстве почти не выходили из Ивановой головы. И утром, и днем, и на заре, и на закате, и в поле, и в лесу, в доме — всюду Ваня думал о том, где бы добыть злата и серебра. До этого он торговлей хотел промышлять, да ничего у него не вышло, расположенности ко всяким хитростям купеческим у него не было. Потому и вернулся Иван назад, на землю, и снова, как и все, пахал, сеял, жал, держал скотинку, и вроде на столе еда у него всегда была, и одежда, и сапоги на ногах, да все равно ему чего-то не хватало.