Вы здесь

Рассказы

Контраст

В донье овражьего излома, на краю города стоял почерневший от старости и вросший в землю до подоконников дом. Третий год к ряду эта развалюха числилась в кадастрово-имущетвенном реестре за многодетной семьёй Иванковых. Получила она её бесплатно, в знак милосердия от муниципалитета Истратьевска.  Рядом, чуть выше, почти под склоном, у небольшого, наполовину облысевшего лесочка высился трёхэтажный кирпичный, нигде незарегистрированный особнячок местного производителя палёной водки, вдовца-двухлетка Сыроежкина.

Не банковское это дело — тайгу отчуждать

Охотники-соболятники Нижнепангарского пушно-охотничьего хозяйства между собой называют речку Холодную франшизой. Рассомахин распадок у Падьевого гольца в верховьях реки-Мамы — транзакцией. А скат на стружке по течению Холодной до самого ее впадения в Кичеру кличут в разговорах трансфертой. Череда переименований пошла после того, как из тайги вынесли полуживым на носилках имиджмейкера банковской системы SWIFT, держателя уникального оффшорного кода Мехерсона Якова Лядыча. Прибыл он к соболятникам описывать охотничьи угодья в счёт погашения просроченного кредита, а оно вон как некрасиво получилось.

Бабка Фроська и другие

Бабка Фроська завелась с утра: швырялась ложками, вилками, хваталась за ножик, крутила им у своего носа и кричала:

-Доиграетесь, чертяки, вот отпишу всё Ванятке, на улице жить будете!

Её дочка Люська и внучка Еленка метались возле неё с коробкой таблеток и кружкой сладкой воды. К вечеру бабка, скушав три тарелки позавчерашнего борща, миску овощного плова, успокоилась и уселась у окна.

- Ой ! -вскрикнула она.

В полутёмном дворе частного дома что-то зашипело, убегая к небу, хлопнуло и осветило округу. Послышались приглушённые крики, взрослый гогот вперемешку со смехом детворы. Поёжившись костлявыми плечами и подтянув узел маминого платка к подбородку, бабка Фроська, близоруко щурится, хмурит поседевшие брови и спрашивает саму себя:

Моя далёкая Роза

Ты добрый? Значит, не одинок.

Так говорит Алёше отец. Алёша слушает и кивает, словно бы соглашаясь. Но мысль ускользает, и никак не выходит её додумать. И вот что необъяснимо: как это — быть одному? Закрываешь глаза, а представить не можешь.

Сам Алёша, сколько помнит себя, всё на людях: живёт в коммуналке. Только чихни, — и Антонина Петровна из комнаты справа крикнет так резко, что голос пробьет стену и ударит прямо в висок:

— Алёшенька, будь здоров!

И бас деда Бориса слева поддакнет:

— А ну, боец! Не хворать!

Только Роза, та, что напротив, всегда промолчит. Дверь её не откроется, хоть греми, колесом ходи, кричи да труби.

Святой сторож

Когда в громоотвод электросетевой станции ПАО «НИКЧЕМУРЕГИОНЭНЕРГО» ударила молния, задымил курятник директора энергохозяйства Ивана ИвановичаТолстохарева. Сам директор в этот момент пил коньяк с Сидоркиной Екатериной Ивановной, заместителем по оргвопросам. Выглянув в окно своего кабинета, он всплеснул руками:

— Говорю тебе, Катька, как на духу: молния в курятнике всех посшибает, а сторожа Игнашку Изоглошкина — никогда. Не родилась ещё такая искра, дьявольская, которая могла бы оглоушить этого дурня.

Ненависть

Горе тому, кто поверит, будто стал он жертвой злой судьбы и злых людей. Пустится он во все тяжкие, своими руками разрушит то, что еще можно было бы исправить! Вот и отец Петр, подавленный и раздавленный свалившимися на него невзгодами, все больше озлоблялся, все больше ненавидел распутную девку, сгубившую его матушку, его Виктора, его самого. Мог ли знать его несчастный мальчик, что любил он не чистую девушку, а бесстыжую блудницу? И вот он мертв, а эта тварь жива… Такие думы терзали несчастного отца Петра, не давая ни сна, ни отдыха его измученной душе.

Свет школьного окна

     Вьюга прекратилась. Небо очистилось от тяжелых серых туч, и в нежно- васильковом небе засияло яркое солнце. Белый снег, словно россыпи чистых алмазов, заискрился разноцветными лучами.

      Егор медленно подъехал к дорогому ресторану. Он никогда в нем не был да и другие посещал только по чьей-то настойчивой просьбе. Они с женой Ксенией не любили шумных компаний и праздники отмечали дома. Но его старый друг Шурик, ставший преуспевающим бизнесменом, решил собрать одноклассников и пригласил их на обед.

     В безупречно сидящем костюме и наброшенной на плечи модной куртке, Шурик, которого администратор тихим голосом почтительно именовал Александром Ивановичем, встречал у вычищенного входа своих друзей.

Деталь

Во мне что-то лопнуло. Какая-то часть меня отвалилась, и звякнув, покатилась по асфальту.

Я растеряно огляделась. Ничего. Покачала головой и пошла вперед, не оборачиваясь.

Все равно теперь не починить…

На автобусной остановке сидел большой лохматый пес. То ли он устал, то ли ему было жарко, но он тяжело дышал, высунув язык.

- Привет. – сказала я псу.

Он мигнул добрыми глазами. Закрыл и снова открыл свою пасть, будто здороваясь со мной.

Подошёл автобус, и я, не глядя на номер, нырнула внутрь.

От потери моей детали, я чувствовала себя опустошенной. От взгляда собаки внутри стало тепло. Я была словно рукавица, забытая кем-то на тумбочке под зеркалом - пустая и теплая.

Благочестивая родословная

Эта история могла быть услышана в поезде, следующем в провинцию, или возле трапезной в старинном монастыре, даже на привале  одного из летних крестных ходов, с юродивыми, блаженными, мытарями, разбойниками, фарисеями, как полагается. Пусть читатель выберет, как пожелает. Скорее всего, ее рассказала наиболее распространенная и любимая народом собеседница - добродушная женщина за пятьдесят в платочке, которая после закрытия завода в начале девяностых помогает при храме, летом работает на даче, выучила детей, нянчится с внуками, очень любит печь пирожки с капустой и угощать ими пьющего соседа. У нее глубоко народная описательная манера рассуждения и живые сияющие глаза любящего жизнь человека. Лучшим именем для нее будет – Галина Дмитриевна. И так ее рассказ.

Ванька

     Исповедники. Их немного. Стоят отдельно друг от друга,  стайками или поодиночке. Каждый со своей тайной. Напряженной и сосредоточенной на самой себе и ни одному человеку в мире еще не открытой. Изредка переговариваются – это, наверное, знакомые. Замечаю, что некоторые недавно были у меня. Уже легче – думаю я. Хотя всякое бывает - может быть, новое движение души привело их сегодня ко мне. А сегодня как раз я служу один. И хорошо бы до начала службы всех их поисповедовать. Чуть в сторонке, поодаль, стоит молодая пара – ее я пригласил на беседу перед венчанием. Но вот не знаю, успею ли до службы?     К аналою, на котором Крест и Евангелие, подходит отрок лет восьми-девяти. Его первым снисходительно пропускают взрослые. Останавливается в трех шагах от меня, опускает голову и молчит. Наверное, растерялся и не знает, с чего начать.

 

Помрешь — воскреснешь

— Алло!

— Дима, это Варя…

— Да.

— Скажи мне, когда она умерла, как?

— Утром сегодня умерла. После службы. Часов в десять. Хорошо, что все студенты были на занятиях. Её нашла уборщица.

Мой друг Финик

Снаружи храм  напоминал средневековую крепость. Толстые стены из крупных почти необтесанных каменных глыб, узкие окошки-прорези высоко под куполом, массивная дверь с чугунными латами.

Я нерешительно потянула холодное кольцо и тяжелый остов приоткрылся ровно на столько, чтобы поглотить меня, и снова закрыться мягко и плотно.

Темно. Тепло. Страшно. Как в животе у Кита.

Поморгала глазами, направив лицо вверх, туда, где должен был быть свет.  

Консенсус

– Не хочу к бабушке! Не пойду! – заявила маленькая Варенька. Мама продолжала ее одевать, будто и не слышала протестов дочки.

– Не пойду-у, – то-ли плакала, то ли кричала Варя. Даже попыталась брыкаться, когда мама натягивала на нее колготки. Но мама изловчилась и все-таки надела их.

– Не хочу-у! Я там буду плакать!

– Ничего, побольше поплачешь – поменьше пописаешь. Платочек дам, будешь слезы вытирать, – спокойно отвечала мама, натягивая на сопротивляющуюся дочку блузку.

 Но вот с сарафаном никакая ловкость рук не помогла. Варенька так извивалась, что надеть  на нее что-нибудь стало совсем невозможно.

Замороженное счастье.

  Холодным зимним вечером Варвара одиноко сидела за столом в большой просторной кухне, подперев голову рукой. За окном протяжно завывал ветер, швыряя в разрисованные морозом стекла колючий снег. Уличный фонарь поскрипывал в такт порывам ветра и слегка покачивал желтым глазом, озираясь туда-сюда.  Январский мороз выполнял свой низкотемпературный план и  электронное табло на здании управления комбината показывало зелеными  цифрами -53 градуса. Затем градусы сменились на время 22-35.

Беседа Рака с мужиком.

 
                                              
  Летним вечером Рак бродил по элитному котеджному поселку рядом с кольцевой автодорогой в поиске пристанища. Роскошные дома с модными террасами и ажурными балконами, английскими газонами, бассейнами и диковинными деревьями  вольготно раскинулись  на дорогих земельных участках вдоль берега Невы. Дворы закрыты от любопытных глаз высокими заборами с автоматическими воротами. На въезде  в поселок  установлен шлагбаум с электронным замком.

Восхождение в бездну

Линда вошла в комнату своего четырехлетнего сына и, прикрыв дверь, облокотилась на нее, заложив за спину руки. Увидев ее, Пол перестал катать по ковру игрушечную машинку и вопросительно взглянул на мать. Она ласково улыбнулась и, отойдя от двери, присела рядом с ним на ковер, обняла, поцеловала в темно-русую макушку. Он обнял ее за шею и прижался маленьким тельцем к груди.

Явление пана

В деревне Бог живет не по углам,
Как думают насмешники, а всюду…

(И. Бродский)

Это случилось в тот самый день, когда к Нине Сергеевне пожаловал в гости ее коллега, врач-невролог Петр Иванович Н. Когда-то они работали вместе. Мало того, именно Нина Сергеевна посвятила Петра Ивановича, тогда еще всего-навсего желторотого интерна1, в кое-какие премудрости практической медицины, которые познаются не из книжек – из долгого и горького врачебного опыта, так что не без основания считала его своим учеником. Но потом Петр Иванович, наскучив, подобно юному бурлаку Ларьке с известной картины Репина, тянуть лямку рядового врача, подался в коммерцию и за три года преуспел на этом поприще гораздо больше, чем за семь лет изнурительной поденщины в одной из городских поликлиник. Теперь он являлся владельцем частной клиники «Доктор Лечиболь»2, в которой сам вел прием, как врач-невролог, и жил припеваючи, благословляя тот день и час, когда он не послушал Нину Сергеевну, уговаривавшую его остаться работать в поликлинике. Кем бы он был тогда? Зато кем он стал теперь!

Попранная юность

После жестокого боя части Красной Армии отступили. Солдаты, изредка отстреливаясь, россыпью побежали по склону широкой зеленой балки в сторону Днепра. Те, кто успел, с разгона прыгали в стоявшие у берега рыбацкие лодки и, изо всех сил гребя веслами и кусками попавшихся под руки досок, стали переправляться на другую сторону реки. Вода вспенилась от разрывов снарядов и всплесков пуль. Дым и пар закружились над мутной поверхностью древнего Славутича. Красноармейцы устремились в извилистые протоки плавней, и постепенно стрельба затихла. Немцы успокоились и стали с интересом рассматривать захваченное село. Белые хаты с обеих сторон балки образовывали яркий неповторимый орнамент из черепитчатых, соломенных и камышовых крыш. В садах спели розовощекие яблоки, желтые груши и сизые сливы.

Квартирный вопрос

В день памяти святителя Спиридона Тримифунтского

Квартирный вопрос давно занимал мой ум, я не знала, как подойти к его решению. Денег особых мы не имели, дать их нам было некому. Муж был категорически против «жизни взаймы», то есть кредита. Мы жили в небольшой двухкомнатной квартире, но сын подрастал. Я понимала, что этот вопрос встанет и лучше его решать заранее. Но деловой жилки у нас нет, и я отложила этот вопрос за нереальностью его исполнения.

 

Не впускай зверя в дверь

Даже когда Аля поняла, что ее брак, официально пока существующий, на деле уже распался, ей было очень трудно принять этот факт. Тем более что замужество было первое и единственное, с супругом пережиты не только трудности, но и радости, да и детишки папу любят. Оказалось, что за годы они с мужем как бы «срослись  воедино»  и очень больно было «отрубить» часть себя. Но решение о разрыве Алевтине пришлось принять, потому что, если пользоваться такой же терминологией, в ее мужа «проросла» страсть алкоголизма… Причем для несчастной супруги это  даже не было метафорой,  именно так она и представляла себе, как кадр из фильма «Чужой»: в хорошего, умного, любящего человека «внедрилась» злобная, жуткая сущность извне и паразитирует на нем, пользуясь его телом, разумом, душою…

Страницы