Вы здесь

Рассказы

Джиу-джитсу надо знать...

Дружба у отца Сергия и архимандрита Георгия была давней. Любил отец протодиакон иной раз погостить в монастыре у отца Георгия. Заезжал иногда в гости и ещё один их старинный друг — архимандрит Тимофей. И уж тем для бесед у этих троих было великое множество. Вот только, чаще всего беседы велись об одном из общих увлечений всех троих. Правда, благочинный монастырский эти встречи и беседы трёх старых друзей воспринимал весьма критично: «Опять тут свой Шаолинь устраивают…», - говаривал он. Однако тут же слышал в ответ: «Бать! Ты чего нас в китайцы-то записываешь? Мы ж исключительно японскими стилями интересуемся» — «Ага… Только не нужно монастырь в додзё превращать! Хорош настоятель. Вместо умного делания кирпичи бьёт да доски.

Овраг с уклейками

Лето разгоралось. В этих краях оно короткое, вот и старается. Быстро все изменилось в этой деревне. Вроде бы, совсем недавно мы с ребятами гоняли по дороге, вымощенной булыжниками, стараясь не вляпаться своими сандалиями в свежую кучу навоза. Поскольку стадо местных коров вели на пастбище той же дорогой. Били мерзких слепней, что пытались высосать каплю-другую свежей детской крови. Бегали купаться на карьер, что остался после добычи песка. Там было неглубоко, и родители отпускали нас без опаски. На Ладоге другое дело, но до нее было восемь километров.

Сейчас эту дорогу заасфальтировали. Появилось много новых красивых домов. На месте школы подле пруда, куда я пошел в первый класс, построили несколько дач. Пруд обмелел до предела. Наверное, и караси уже все передохли.

БЛАГОДАРНОСТЬ

В стародавние времена наша деревня за лесопильным заводом числилась, почитай половина мужиков на нём работала. Владел им богатейший на Архангельском Севере промышленник Михайло Поликарпович Семиразев.

Проживал он в двухэтажном каменном доме о семи комнатах с деревянным мезонином вместе с большим своим семейством: супругой, старшим сыном, невесткой, двумя дочками на выданье и младшеньким, пятилетним Ванюшей.

Протодиаконский лимузин

Литургия воскресная в соборе отслужена, тихо, спокойно в ризнице. Неспешно сняв облачение, переодевшись и водрузив оное на его место в шкафу, отец протодиакон направил свой неторопливый шаг к дому. Уже у самых ворот его остановил голос отца Виталия, секретаря епархии:

— Отец Сергий, подожди!

— Отче, что уже случилось?

— Ты послезавтра с кем на выезд поедешь?

— Ни с кем. На своей машине.

— Сам?

— Сам. Матусенька моя с хором едет.

— О! Тогда я с тобой. Не против?

— Не вопрос.

ПРО БЕССМЕРТИЕ

Гляди-ко, гость, на тот старенький, но все еще добротный домишко на краю деревни, у самой кромки леса - его сорок лет назад поставил муж  Анисьи Акимовны. В этом доме они вдвоем дочку на ноги поставили: замуж в самом городе Архангельском выдали - теперь каждое лето внучки Варвара, Маша да Ксюша погостить наведываются. Приезжие все дивятся, что улица, на которой Акимовна проживат, ее фамилией называется. А вот что два года назад муж ее учудил.

Облака

Стоим с группой паломников на просторной смотровой площадке у крутого склона высокого холма. Внизу плавный изгиб широкой реки, а за ней бесконечные дали: поля, леса, между которыми разбросаны редкие посёлки, угадываемые по блеску оцинкованных жестяных крыш. Серая ленточка шоссе с мелькающими машинками. Цепочка грузовых вагончиков медленно ползёт вдоль опушки леса. Игрушечный тепловозик давно скрылся за деревьями, а вагончики всё тянутся и тянутся... По всей этой неизмеримой шири, в глубокой тишине которой онемели все признаки деятельного присутствия человека, неспешно движутся тени облаков. На недолгое время участок ландшафта погружается в сумрак, но вскоре вновь оживает, освещённый ещё высоким послеполуденным солнцем. Музыка света звучит в безмолвии души.

Золотая метка

Золотая метка

 

В Берлине осенью листья облетают далеко не со всех деревьев. Иные всю зиму стоят зеленые. Будто забыли в календарь взглянуть. Или из упрямства. Дескать, ну и что, что зима? Постоят зиму зелеными и летом продолжают. Я даже всех названий этих деревьев не знаю. Наверное, что-то вроде «Наглые зимние зеленушки». И зима бывает дождливой. Но ледяной дождь, конечно же, хуже. Выйдешь из дома под дождиком, а вернешься уже в мороз. Покупатели выходят из лавки бодрым шагом, ступают на каток и летят кувырком в разные стороны. Такой зимний берлинский розыгрыш с матерками. Правда, длиться все это будет недолго. Да и матерки у немцев бедные. Не в них вся радость жизни. Когда-нибудь снег все равно растает. В Берлине – довольно быстро. Такой климат.

Лицо человека

Когда живешь на предпоследнем этаже в многолюдном городе, то , сидя за столом на кухне, из окна ты видишь лишь мачты окружающих домов, большое серое небо и птиц, снующих между мачтами. Можно даже представить, что ты не в городе, а на море.

Я сижу за столом и смотрю на море, мачты и птиц. Наверное, это чайки.

Рядом со мной бабушка пьет утренний цикорий с булочкой. С тех пор, как бабушка стала слепнуть, у нее появилась привычка всё ощупывать руками. Вот и сейчас в одной руке бабушка держит чашку, а другой щупает блюдце. Её пальцы – холодные и сухие – стучат по тонкой керамике. Динь-динь – раздается приглушенный серебрянный звон. Динь-динь.  

Женитьба

У Владимира  Колотова умирала мать. Умирала неожиданно. Легла в областную  больницу с печенью – прихватило правый бок до невозможности дышать. Врачи обнаружили  цирроз. Сыну и ее двоюродной сестре Ирине без особой деликатности сообщили, что пациентка  безнадежна, поздно  хватились. Те, недолго думая, в горе и  обиде увезли Аксинью домой.  «Уж лучше дома,  - тихонько сама себе приговаривала женщина, прикусывая от боли губы, -  в родных стенах». Еще не старая женщина, она не хотела верить, что умирает, неправда это –  и пожить не успела, и надышаться вволю, потому пытливо и сторожко заглядывала в глаза  родных, ничего утешительного не поймав, со вздохом причитала:

- Ох как не хочется помирать, родименькие мои, а сердечко чует – не встану больше.

Прерванный путь

Тобольск, сентябрь 1737 года

Нарочный из губернской канцелярии поклонился Владыке Антонию и отдал бумагу.

— Ступай, не жди, — ласково сказал старец и сломал печать.

Прочтя, он пристроил свиток на аналой и позвал, хмуря брови:

— Иван!

Канцелярист приблизился неслышно, взял послание и развернул.

То был монарший указ: Березовских священников, что служили у Престола верой и правдой и совершали Долгоруким молебны, всенощные и Литургии, наказать и сослать в Охотск.

— Прочесть вслух? – спросил Ваня, потрясенно водя взглядом по бумаге.

Старец покачал головой.

— Надо бы по форме в губернскую канцелярию отписать, что получен указ.

Секретарь сник.

Коллизия обязанностей

Из цикла «Обыденное чудо»

 

 

В курсе Нравственного богословия есть одна, небольшая по объёму, но очень актуальная в жизни мирянина тема. Она именуется красивым словосочетанием: «коллизия обязанностей».

Означает это мудреное название, всего - лишь, стечение жизненный обстоятельств, ставящих нас в необходимость в одно и то же время исполнять несколько, порой противоречащих друг другу обязанностей.

Но, на поверку, это противоречие зачастую оказывается мнимым, и исходит из ложной иерархии ценностей, в контексте которой мы существуем. Если распланировать свою жизнь правильно, неразрешимость и безвыходность такой проблемы отпадёт сама собой.

Из рассказов Павла Никитича

Павел Никитич  - человек удивительный. В прошлом – альпинист, спортсмен, покоривший многие вершины Кавказа, включая Эльбрус, Казбек, Дыхтау, Шхельду, Домбай-Ульген и многие другие. За свою жизнь он побывал  если не на абсолютно всех, то на всех главных перевалах, ведущих с северной стороны Кавказского хребта к Чёрному морю. В довоенное время и в 50-е гг. он водил через эти перевалы группы туристов,  а во время Великой Отечественной войны  воевал в отряде воинов-альпинистов, участвовал в боях на Клухорском и  Санчарском перевалах, а  позже сражался в Крыму и в Карпатах. Павел Никитич  был награждён  орденами Славы,  Отечественной войны и несколькими медалями, что свидетельствует о его  истинной храбрости и доблести.

Ничего страшного

(Рассказ-быль)

В приемном отделении скорой помощи появилась пенсионерка – приятная дама интеллигентного вида.
– Что случилось? – спросила медсестра, не поднимая головы от смартфона.
– На огороде какая-то мушка укусила, – пожаловалась бабулечка, – в голову, с правой стороны. И теперь и голова болит, и ухо правое болит, и отёк вокруг уха.

Медсестра внимательно осмотрела место укуса, больное ухо и безмятежно пропела:
– Ничего стра-ашного.  Ухо у Вас норма-альное, отёка не-ет.
– Но правая сторона болит!

– Я же вам сказала: ничего стра-ашного! В больницу класть Вас не с чем.
– Я и не хочу в больницу. Просто хочу узнать, почему у меня болит.

Сеня, Рождество и доброта

Новый дом

Сеню, когда он лишился родителей, тётка отвезла за город к бабке и деду. Как вошли они только в калитку, да как выросла пред ними избёнка в искристом снегу, так решил он про себя: «Убегу. Минутку выберу — и убегу».

Было тут ему непривычно. Первое – слишком тихо. Второе – всё делается неторопясь. «Поспешай неспеша», — дед говорит. И мобильник не ловит.

Уезжая, тётка крепко мяла в объятиях Сеню, звонко целовала в щёку бабу Шуру и деда Костю. А потом поклонилась им и сказала:

— Ну, воздай вам Создатель за доброту.

Сеня это запомнил. Слово новое – доброта – полюбилось ему. С тех пор он его где надо и где не надо вставлял. Скажет — и слушает, что выходит.

 

Баба Шура

Возмездие

Как только со вспаханного предполья и ожелтённого песком бережья спала роса, обмочила у корневищ землю, а небо улыбнулось ребристому морю синевой и остылостью осеннего солнца, в побережном поле, где обычно вареновские предприниматели сеяли попеременно семечку и кукурузу, вышли два охотника со спаниелями. Один шлёпал по рыхлому чернозёму в сапогах со стороны моря, другой в армейских ботинках – от железной дороги. Где-то у заброшенного полевого стана, пути их пересеклись.

- Здорова, братуха ! Не ожидал тебя увидеть. И ты тут по-охотницки шастаешь?

Бедолага во плоти гордого человека

- По вечерам меня часто гложет страх. – Начал разговор, закуривая сигарету «Парламент», плосколицый, с кривым носом мужичок.

На вид он был похож на замордованного работой слесаря. Одет был, как и все работники металлургических заводов в мутно-синию спецодежду. Затасканная и обесцвеченная от постоянной стирки роба сильно зауживала его социальный статус и принижала его внутреннюю потребность быть человеком с большой буквы «Я». На груди и спине топорщились потускневшие буквы: ПАО «ТАГМЕТ», ПАО «ТМК». Казалось ещё немного, и они, эти изжёванные стиральными машинками аббревиатуры, выскочат из спецодежды и затеют пляску за ради спасения задёрганного и растоптанного окриками производственных мастеров работяги.

Колыбельная для мотанки

У станции Метро х, на самом морозе, на шатком деревянным ящике сидела странная женщина. Ну сидела себе и что тут такого, скажете вы? Мало ли таких? Может устала, может торговка, может попрошайка. Ни под одну из этих категорий женщина не подходила. Дорогая в пол лисья шуба, массивные бриллиантовые серьги, словно застывший на морозе лед, добротная обувь, свежий маникюр и ухоженное лицо с брендовым, но потекшим гримом, делающим ее лицо похожим на лицо клоуна, который забыл, что его профессия смешить и улыбаться, но горе реальной жизни обнажило нутро, пытаясь содрать маску.

Миссионер

I

Отец Геннадий проснулся от холода.

Открыв глаза, он услышал, как дрожат сложенные из цельных брёвен стены, как свирепая буря завывает на все лады.

Не верится, что всего полночи назад в этой же самой часовне отслужена всенощная, и ни одно, даже легчайшее, дуновенье, не потревожило собравшихся прихожан; тихо и мягко струился свет, снег блистал тысячами алмазов…

«Ууаауу»,— взревел ветер, бросая в самые малые, невидимые глазу щели, колкую порошу.

Батюшка поднялся на ноги, крупно дрожа от стужи. Старая малица* уже не так держала тепло, ее продувало.

Каждый шаг давался с трудом: часовня, недавно прибранная и украшенная, теперь оказалась усеянной наметенными за ночь снежными горками.

Еще шаг, другой…

Завтра - это не сегодня

Суслик решил накопить в своих подземных хранилищах зерна на три года вперёд.

- Соберу зерно, - говорил он сам себе. - И буду жить припеваючи, не заботясь о завтрашнем дне.

День и ночь он таскал с полей в нору ячмень, пшеницу, просо, горох. Не досыпал, не доедал, мёрз, простуживался на ветрах и не заметил, как потерял здоровье.

И вот, когда последнее зерно легло в подземные закрома, он упал от изнеможения и слабости на кучу с накопленной едой. Он лежал, не имея возможности пошевелить хвостом и лапами. Испытывал страшную боль в теле, от которой не хотелось ни есть, ни пить, ни спать, ни думать о лучшей жизни. Суслик безразлично смотрел на огромное скопище зерна; ему было противно и мерзко. И сказал он тогда:

Люди как мухи, а мухи как люди

Большая Фонарная улица отходила ко сну. Измученная солнцем дневная жизнь ложилась на звёздные подушки и укрывалась темнотой. Вдавленные в землю старенькие дома вдоль грунтовой дороги, по которой никогда не смогут разъехаться две малолитражки, блекли, теряли очертания, исчезали во тьме; вместе с ними - скамейки, палисадники, пустые гаражи, потресканные столбы, на коих уже лет как десять не горели и бесполезно торчали из под ржавых фонарей перегоревшие лампы; суглинистые придомовые огородики чернели на глазах и уходили в темноту, а исковерканные временем тротуары, переходящие местами в тропинки, терялись под тучными шапками деревьев. Лишь возле Сенькиного бланкованного дома, обложенного половинками силикатного кирпича, царила робкая жизнь, тускло горел перекошенный светильник.

Страницы