Вы здесь

Проза

Приходинки - 2018

 ЛЕТЧИК

Жорж, низкорослый старичок с плешивой головой и огромной бородищей, пономарь новый, в алтаре от всего испуганно шарахается и крестится невпопад. Состоял он прежде недолго сторожем и одновременно дворником при храме: ночью блаженствовал на топчане в сторожке, днем помахивал метлой по дорожкам внутри ограды. Числился Жорж лицом без определенного вида жительства, но , обосновавшись на приходе, стал выглядеть вполне  прилично, прибарахлясь «шмотками» , оставленными на паперти прихожанами. Как же иначе: « форс» держать надо — в авиации, бабкам хвастал, в молодости служил.

Мой Андрей Федорович, или исповедь монахини

  Вот вы говорите: расскажите, матушка, а как вы монахиней стали? Что ж, расскажу… да только не об этом, а просто о жизни своей. Ведь еще недавно я о монашестве и не думала. Да что там! Ведь я и крестилась-то каких-нибудь лет десять назад, если даже не позже.

   А до того работала я библиотекаршей в Михайловском мединституте, на кафедре истории КПСС. При ней был читальный зал. Вот я в нем и сидела, выдавала студентам для конспектирования материалы партийных съездов да тома Маркса и Ленина. Хорошая была работа: тихая, спокойная, опять же, времени на чтение хоть отбавляй. А читать я и до сих пор люблю, хоть глаза уже не те стали, а все ж люблю. Привычка – вторая натура.

Ночь итогов

Тихо в доме. Только иногда поскрипывают в ночной тишине полы.

За письменным столом сидит старик в круглой шапочке и перебирает рукописи. Их много и написаны они быстрым летящим почерком человека, который исписал за свою долгую жизнь не одну тонну бумаги.

Девяносто лет – возраст почтенный, время подводить итоги.

В окне видны контуры спящей улицы. Интересно, какая она, жизнь там, снаружи. Вот бы напоследок пройтись по улицам родного Тбилиси, подняться на Мтацминда или попить воды у Лагидзе.

На языке Христа

Была ранняя весна. Только распустился нежно-розовым цветом миндаль.

В новопостроенной небольшой церкви Тринадцати ассирийских Отцов в деревне Дзвели Канда шла воскресная Литургия. Служил настоятель схиархимандрит Серафим.

Пел он настолько потрясающе, что один из паломников спросил рядом стоящего прихожанина:

Удачная наводка

…Рафик с внуком Деме гулял по парку «Мзиури». Золотая осень уже постелила свой разноцветный ковер из листьев, и они так красиво шуршали под ногами. Внука деду давали в субботу или воскресенье, и Рафик очень ценил эти утренние круги по парку. На каруселях почти никого не было, и дед с внуком развлекались, особо не задумываясь над тем, как они выглядят со стороны.

Во время таких прогулок Деме часто задавал вопросы, не соответствующие его пятилетнему возрасту. Вот и сегодня, устав от беготни, он вдруг спросил:

На плацу в Освенциме

Тот декабрьский день выдался на редкость холодным. Узников барака номер 12 выгнали на плац.

– Строиться!

Шеренги в полосатых робах замерли по стойке  «смирно». Перед ними неторопливо прошелся оберштурмбанфюрер Краузе. Заключенные между собой называли его «Музыкант» за привычку насвистывать известные классические мелодии. Теперь этот лощеный тип в начищенных до зеркального блеска сапогах, видимо, настроился на волну Штрауса «Дунайские волны». Начало не предвещало ничего хорошего. В прошлый раз именно под эту мелодию он расстрелял  пару стоявших затылок в затылок двух татар, решив, что во время осмотра нашел очередных замаскированных евреев. «Музыкант» еще раз прошелся перед строем, оглядывая каждого. Потом объявил причину внепланового построения: «Утром кто-то из вас украл порцию хлеба  за завтраком. Пусть лучше выйдет сам. Будете стоять здесь, пока мы не найдем виновного».

Возмездие

 Погожим августовским днем 1967 года семеро студентов-бойцов стройотряда «Северный Эскулап», пыхтя и обливаясь потом, рыли котлован на месте недавно снесенных деревянных домов по улице Маймаксанской. где в былые времена селились зажиточные обыватели Богоспасаемого града Михайловска, а теперь планировалось строительство нового корпуса местного мединститута. Пока же здесь зияла глубокая яма с неровными краями, посредине которой, как корень сломанного, насквозь прогнившего зуба в раскуроченной неумелым стоматологом десне, торчал остаток кирпичной кладки. Мало того, что ее обнаружение стоило студентам двух сломанных лопат: теперь кое-кому из них пришлось переквалифицироваться из землекопов в каменотесы, взявшись за ломы и кирки. Как назло, старинная кладка оказалась на редкость прочной, не то, что нынешний кирпич, который иной раз, только тронь его – сам рассыпается. Да, предки явно не подумали о своих потомках, которым придется ломать то, что они когда-то строили!

Допрос

Он закурил, откинувшись в кожаном кресле.

Сигары были дорогие, в последнее время он не переносил дешевый табак, терпкие, с тонким привкусом корицы.  Затянулся и медленно выпустил густой дым прямо перед собой, ловя свое отражение в зеркале напротив. Усталость тенью лежала под глазами,  пряталась в уголках сжатых губ. Надо бы взять выходной, лучше неделю, и – к морю. Смыть с себя кабинетную пыль, как говорила его жена Маришка. Но не в пыли дело, нет не в пыли…

Милость Божия

Глава 1.

Земля была безвидна и пуста...

Состав резко затормозил, и она проснулась. Нехотя разлепила глаза.

Странно, ей снилось море. Невозмутимое и величественное. Бескрайнее. Умиротворенное.

Ни разу не виденное ею - Море.

«Что стоим?» - крикнул скрипящий мужской голос.

« Ждем стрелку!» - последовал готовый ответ проводницы.

Кто-то закашлял, кто-то прыснул от смеха, кто-то закурил.

Она смахнула с усталого лица остатки сна и взглянула за окно. Безвидная земля. Пустая. Есть ли где здесь жизнь?

Она выпрямила спину, итак чересчур прямую для её возраста и положения.

Предновогодняя история

В конце декабря Василий Репин, двадцатилетний студент-медик, понял, что денег у него нет и не будет. Услышав рекламу Сбербанка о новогодней акции – супервыгодном кредите, Вася решился на кредит. Глупо, конечно, но ничего умнее в голову не приходило.

Вася накинул куртку и вышел на улицу. Ну и погодка! Конец декабря, а снега нет. Только промозглый ветер с холодным дождём. Василий поёжился, набросил капюшон. На улице было темно и пустынно. Кому охота выходить из дому в такую погоду! И тут, свернув за угол, Вася увидел его… Это был пёс-бродяга, огромный, кудлатый. Он лежал у магазина на куче тряпья. Увидев юношу, лохматое чудище встало, подошло ближе и вильнуло хвостом.

– Пр-ривет, – пёс смотрел прямо в глаза, будто гипнотизируя.

– Привет, – ответил Вася.

В наследство

Темнота укрыла богатые летние луга,  порой мычали коровы в стойле, было свободно и празднично, после дневных послушаний и вкусного творога от матушек – мы искренне считали, что красивее места на Земле нет. На веранде трапезной за длинным деревянным столом сидели трудники из разных уголков России, завтра предстояла архиерейская Литургия. После решения всех организационных вопросов  принесли мятный чай в больших ведрах  - беседа приняла дружеский характер. Воспоминания, новости приходов, опасения насчет экуменизма и много всего другого. В какой-то момент доминантой разговора стал спор двух человек. 

Поповские дети

Ночи в августе густы как черничный кисель. И также обволакивающе тягучи. Воздух тяжел и неподвижен. А дыры звезд на черном полотне неба вздымаются то вверх, то вниз, словно кисель этот вот-вот закипит.

Когда в избе, наконец, все утихимирились, и присмирев от навалившегося сна, засопели на полатях дети, в сенное окно кто-то постучал. Три раза. Старая бабка, лежавшая в углу на скамье, вздохнув, поднялась, и еле слышно запричитав то ли молитву, то ли проклятие, взяла узел, который подкладывала под голову во время сна, сняла с гвоздя салоп, и переваливаясь с ноги на ногу, тяжелой поступью вышла.

- Рожает что ль кто на селе? – буркнул в темноте мужской голос.

- Попадья поди… - шепотом ответила хозяйка, повернувшись на кровати к мужу.

Тот выругался.

Внутренняя природа

"А ведь какое это великое утешение – сознавать, что тоска твоя

есть неосознанный плод покаяния, подсознательное самонаказание

за отсутствие требуемых плодов. От мысли этой – в умиление придти надо,

и тогда тоска постепенно растает, и истинные плоды покаяния зачнутся…"

(из слов преподобномученицы Марии Гатчинской)

 

На кровати в углу комнаты лежал человек. Женщина. Всё тело её было сокрыто под тяжелым драпом, только лицо – необычайно белое и светлое, окаймленное черным шерстяным платком, покоилось на маленькой подушке.  Как и тело, лицо было недвижимо, но открытые ясные глаза, внимательно глядящие за оконную раму, теплились жизнью.

Нелюбовь

Мне всегда  жаль, когда тает первый снег. Впрочем, это не жалость, это какое-то иное чувство. Опустошение. Вчера он выпал, такой чистый, прозрачный, давно забытый и оттого нереальный в этом сером районе многоэтажных бетонных коробок. И лег на землю – тихий и умиротворяющий – словно надежда, наконец, вселилась в сердце. А сегодня утренняя изморось превратила его в жижу под ногами. И люди беспощадно, а может, отчаянно, топчут то, чему радовались накануне, вдавливая сапогами вчерашний снег в грязную октябрьскую землю. Была надежда и нет… Нет, нет…

Скучно. Через час и я пойду губить последнюю белизну.

Крепкий сон - залог здоровья...

Что важнее всего для студента? Правильно! Полноценный, крепкий сон. На лекциях, правда, спать не советую: слишком много отвлекающих факторов. Да и без подушки не выспишься как следует. Спать, конечно же, нужно дома. Без ложной скромности могу сказать, что моя дочь-студентка овладела искусством крепкого и здорового сна практически в совершенстве. Успехам на данном поприще не мешают ни отчаянные звонки будильника, ни мысли об институте, ни суровая критика окружающих.

 

Про Цицино - крестоносицу ( Из цикла " Мемуары дипломированной уборщицы"

На днях Ирма подхватила грипп и сегодня к нам нагрянула ее мать — достопочтенная и многообъемная калботони Цицино – оказывать "медицинскую помощь".

Зука, 14-летний Ирмин лоботряс, открывая дверь дражайшей бабушке, скривил мне неповторимую рожу, которая могла означать одно:

— Что сейчас будет!!!

Я и без него знала, что как только заслуженный медик нашего района примет форму стула, начнется представление.

Оккупировав кресло у кровати Ирмы, Цицино сперва для разминки первые пять минут выявляла преступную халатность дочери, умудрившейся подцепить грипп, тем самым накручивала себя все больше и больше. Потом ее понесло, как волну в девятибалльный шторм.

Джейн Эйр Из Глдани (Из цикла " В школьном вестибюле")

— …Ты мою историю запиши, — предложила Нино, заметив мое бумагомарание рядом на скамейке. — Меня люди Джейн Эйр из Глдани называют.

Неслыханное словосочетание подстегнуло мой интерес.

— О, вот с этого места, пожалуйста, поподробней.

До конца уроков еще было два часа, и родители, ожидая своих чад, были настроены на активное общение. К нам тут же подсели желающие послушать.

— … Все свои студенческие годы я любила Гиви, — начала Нино. — Высокий, красивый, глаза большие, зеленые. Словом, было на что посмотреть.

— Наверно, вы были хорошей парой, судя по росту и цвету глаз, — вставила слушательница справа.

Про много шоков и любовь, все покрывающую

 
(Из цикла «Кухонные монологи»)
 

— …Я тут уже 5 лет. До ручки дошла. Уже сил никаких нет. С приезда, понимаешь, шок за шоком. Знала б, шо такое эта Грузия изнутри — ни за шо б ни приехала. Сидела бы в своем Луганске и наслаждалася жизнью. Ты представляешь, прямо с аэропорта как пошло-поехало, так до сих пор опомниться не могу.

Выходим мы, значит, с Важенькой из аэропорта, а божечки ж мои, нас встречает толпа мужиков! Человек 30-40! И ни одной женщины. Все, как выясняется, родственники. Хиба ж, думаю, никого дома не оставили. Все сюда приперли — не поленилися. Уже шок у меня.

Сели мы в машины, поехали. Смотрю по сторонам. Мама родная, как Тбилиси миновали, шо за запустение и убожество. То ли дело у нас в Луганске.

Качели

Проливной дождь к вечеру закончился, и мы наконец вышли погулять. В сером небе появились голубые просветы, они весело отражались в огромных лужах. Детская площадка, прибранная летним дождём, сияла чистотой и свежестью. На деревьях, лавочках и качелях искрились тысячи водяных бусинок.

Застелив мокрое сиденье пакетом, я посадила младшую и раскачала. Одно место на этих больших качелях осталось свободным, и к нам подбежал ещё ребёнок.

– Давай остановимся, чтобы она тоже покачалась, – сказала я дочке, приняв подошедшего мальчика за девочку.

– Не покачалась, а покачался, – неожиданно сурово поправила меня бабушка малыша. – Это мальчик.

– Очень хорошо! – ответила я.

Выставка забинтованных картин

Он сидел на входе, нервно поглядывая на чёрные тучи, готовые низринуться  дождём. В галерее никого не было, и ему, наверное, хотелось уйти домой пораньше, чтобы не промокнуть в дороге. Он был не очень приветлив, когда я протянул купюру, равную стоимости билета.

- Ливень скоро обрушится, чтобы смыть всех к ядрёной фене. В небо глядели?

Я не сразу нашёлся что ответить, в итоге промолчал. Взял свой билет и направился в залы.

- Что это с ними? - воскликнул я в недоумении, едва вошёл. Картины, которые висели на привычных местах, были забинтованы.

Старик приковылял на мой вопль и спокойно выплюнул одно слово:

- Заболели.

- Картины?

Страницы