Вы здесь

Проза

Слава Богу за всё

Старику нездоровилось. То была странная болезнь, непохожая на те хвори, которые время от времени посещали его. Казалось, на него в одночасье навалилась усталость, накопившаяся за все те годы, что он прожил на свете, отняла остаток сил. Хотелось лечь, забыться и заснуть, не думая, не заботясь ни о чем. Что с ним случилось? Ведь прежде здоровье не подводило его. Да ему и нельзя болеть. Если он сляжет, то ему воды подать будет некому. Здесь, в прибрежной деревне Повракуле, где он живет, и народу-то почти не осталось. Вымерла прежде многолюдная деревня – оживает лишь летом, когда сюда приезжают дачники. А дети и внуки далеко – кто в Михайловске, а кто и в самой Москве. Неужели они должны будут бросить семьи и работу, и ехать сюда, чтобы ухаживать за ним? Нет, зачем их беспокоить? Он как-нибудь и сам справится, не впервой… Главное – не поддаваться болезни. Поймет, что не на того напала – сама пройдет.

«Киевский» торт

В одном из спальных районов Тбилиси на последнем этаже однотипной многоэтажки шел такой разговор:

– Может, тебе чего-то хочется? Скажи, Нанико. Я сделаю всё, что смогу, – умолял Отари свою жену.
– Нанико, свет тебя не раздражает?
– Не-ет, – почти беззвучно ответила жена.

Отари не был идеальным мужем. За два года семейной жизни бывало всякое: и крики, и напрасные обвинения, и еще куча всего такого, о чем не хотелось вспоминать.

Николушка. Продолжение 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. 1920-1958

 

ГЛАВА 1. ПЕРЕМЕНЫ

Ранехонько начинается день в деревне. Еще солнце не встало, а надо уже кормить скотину, да выгонять её в поле. Надо топить печь, готовить еду, ставить хлеб. Пока еще не слишком жарко – надо идти на огород или на пашню. И так весь день – одно тянется за другим, как в часовом механизме. Только вечером, когда солнце уже начинается клониться к горизонту, а в теле появляется сладкая усталость от труда, наступает небольшое затишье. Мужики, смыв в озере пот, закуривают табак. А бабы выходят на улицу посудачить.

Николушка. Продолжение.

ГЛАВА 7: КОВДА

Самые красивые часы в летней Ковде – предзакатные. Большое красное солнце садится в сиреневые воды залива, окрашивая их в малиновый цвет. И мир замирает. Не поют птицы, не мычат коровы, даже комары не пищат над ухом. Все смолкает, будто задумывается перед приходом ночи: а каков был проходящий день?

Николушка любил эти минуты тишины.  Если вечером он не был занят никаким делом, и его не звали на село с требами, он шел на реку, находил себе уединенное местечко, и любовался закатом.

Покровительница влюбленных

1907 год. Тихая провинция Российской империи – Тифлисская губерния. Самый большой город Грузии строится невиданными темпами. Растут дома, как грибы после дождя, в Нахаловке. Селится здесь русская беднота из северных губерний. Городской голова запретил самочинно строиться, но кто на него смотрит. За ночь соберутся мужики покрепче и на скорую руку возведут сараи, лишь бы крышу до рассвета успеть. Утром пройдет городовой по околотку. Глядь, опять новая халупа стоит. А раз крыша есть, то ломать нельзя. Одно слово, нахалы. Едут и едут сюда волжане и малороссы, влекут их россказни о легкой жизни. Солнце, почитай, круглый год, зимы теплые – дров столько не надо, фрукты – ешь от пуза, а голода и вовсе никто не знает. Чистый рай на земле.

Николушка. Начало

ПОВЕСТЬ О БЛАЖЕННОМ СТАРЦЕ НИКОЛАЕ ТОТЕМСКОМ

ГЛАВА 1. ДЕДУШКА

Отец Николай сидел на лавочке возле храма.

Его лицо – простое и доброе лицо сельского священника – отражало всю его жизнь. Солнце – выжгло волосы, позолотило бороду и усы, ветер – сделал грубой кожу, труд иссушил щеки , а вера – осветила глаза. Глаза батюшки мягко, ласково, приветливо и как-то по-особенному кротко смотрели на этот мир и улыбались.

- Отец Николай, что домой не идешь? – окликнула батюшку баба Клава – седенькая раба Божия - закончив прибирать после службы церковь.

- Да я дома. – откликнулся священник.

- И то. – согласилась старушка и, вытерев руки об подол, села рядом, продолжила:

- Давеча видала я Николку твоего, сиротку. Кур гонял.

Старый мост

Старый мост так глубоко вздохнул, что его серое выцветшее тело увенчалось еще двумя новыми трещинами. Он был стар и многое видел. Не смотря на  немощь и старые раны, вкус к жизни не пропал, наоборот он радовался как ребенок, когда резвый весенний ветер гонял по его поверхности опавшую листву, любил купаться вод весенними дождями, и заслушиваться соловьиными трелями на рассвете.

Планерка

В редакции одного из православных журналов царила сосредоточенная тишина.

Главный редактор Отари, пятидесятилетний толстячок с лбом древнегреческого мыслителя и тщательно скрываемой биографией бывшего комсомольского вожака, вел планерку.

— …Тина, — обратил он свой начальственный взор на одну из сотрудниц, — что там со статьей о церкви в Боржоми? Готова ли историческая справка?

С чистого листа

Тамрико, переваливаясь с боку на бок — замучили жиры проклятые, — влезла по крутой лестнице в красно-синий автобус. Сперва, конечно, на лобовое стекло глянула. Надпись «Tbilisi — Istambul», значит, ее маршрут. Помахала рукой шоферу Исмаилу и пошла вглубь салона на свое излюбленное место. Исмаил ответно осклабился. Тоже давно на этой линии шоферит, всех своих клиентов знает в лицо.

Тамрико устроилась поудобней и посмотрела в окно. Сразу подсекла на тротуаре двоих парней. Один из них бросил быстрый взгляд на нее и, ткнув другого локтем в бок, сказал что-то позорное. Оба заржали.
Пришлось отвернуться от окна. Очень надо на эти биологические оболочки последние нервы тратить. Тем более, что их реакция давно не в новость. На всех, как известно, своя печать. Вон бабка-разносчица залезла в дверь автобуса и выкрикивает заученное:

— Кому пряники, сигареты, салфетки?

Убитая любовь

Было это давно или совсем недавно – неважно. Да только пришел в одно селение путник. И остался в нем жить. Мудрый был человек. Людей любил, а особенно деток. А уж руки золотые! Такие игрушки мастерил, что ни на одной ярмарке не сыщешь. Да вот незадача – поделки-то слишком хрупкие. Обрадуется ребятня забаве, а она возьмет да и разобьется. Поплачут дети, а мудрец им новую игрушку смастерит. Да еще более хрупкую.

– Что же ты, мил человек, такие подарки детям нашим делаешь? Ведь ты мудр и любишь их как родных, – спрашивали у мастера родители. – Дети стараются играть аккуратно, а подарки ломаются. Сколько слез-то!

Нестыковка

В определенном возрасте начинаешь чувствовать, как стремительно бежит время. Раз – и нет недели, два – месяц пролетел, три – опять лето наступило. Еще вчера казалось, что все события текут сами собой, а сегодня понимаешь, что пора принимать какие-то эпохальные решения.

Бадри Тевзадзе, 38-летний мужчина в самом расцвете сил и в меру упитанной наружности, решил жениться. Своей карьерой в Министерстве юстиции он был вполне удовлетворен и стал всерьез рассматривать возможных претенденток на звание калбатони Тевзадзе.

Подставное лицо

Марика сидела в кафе с полными слез глазами и переосмысливала катастрофу, которая в одночасье перечеркнула так красиво распланированное будущее.

Вокруг слышалась негромкая немецкая речь. Из настенного телевизора ведущий скороговоркой вещал новости.

Душа Марики плакала и стенала от людской подлости.

Это ж надо было пройти столько мытарств, погубить лучшие годы в чужой семье, мучиться ностальгией в этой прилизанной Германии – и всё для того, чтоб в один день остаться у разбитой семейной лодки и вдобавок без львиной доли своих сбережений, утекших в неизвестном направлении.

Две сестры

— …О! Письмо от Оксаны! Мака щелкнула курсором по конвертику. Ее двоюродная сестра-москвичка писала редко, но метко. Зато звонила по праздникам и время от времени подкидывала сотню долларов на текуще-бесконечные нужды.

Между ними было четыре года разницы, несхожесть менталитетов и интересов, визовый режим и две тысячи километров. Тем не менее, сестры дружили.

Письмо начиналось так:

— Макушечка!

Странная мечта

Из кабинета известного профессора-окулиста был слышен странный диалог:

– Слушаю вас, уважаемый.
– Я хотел бы сделать моему отцу операцию хотя бы на один глаз.
– Поясните ситуацию, пожалуйста.
– В молодости произошел несчастный случай, и он полностью ослеп.
– Сколько ему лет?
– 75.

Окулист удивленно взглянул на посетителя:

Письмо Деду Морозу

– ...О, кажется угомонились! – Лия прикрыла плотно дверь в детскую, где наконец-таки воцарилась тишина. Все трое сыновей спали на своих отведенных местах, перестав швыряться подушками.

Теперь можно было спокойно доделывать бесконечные кухонные дела и, самое главное, выяснить, какие подарки они заказали Деду Морозу.

Лия зашла в гостиную. Там, напротив телевизора, красовалась двухметровая украшенная елка, а рядом с ней скромно стоял небольшой, пахнущий свежей стружкой чичилаки в паре с пластмассовым Дедом Морозом.

Звиад уже извлек из-под основания чичилаки три тетрадных листа и читал, улыбаясь, письма сыновей строго по старшинству.

Мой друг Финик

Снаружи храм  напоминал средневековую крепость. Толстые стены из крупных почти необтесанных каменных глыб, узкие окошки-прорези высоко под куполом, массивная дверь с чугунными латами.

Я нерешительно потянула холодное кольцо и тяжелый остов приоткрылся ровно на столько, чтобы поглотить меня, и снова закрыться мягко и плотно.

Темно. Тепло. Страшно. Как в животе у Кита.

Поморгала глазами, направив лицо вверх, туда, где должен был быть свет.  

Дар отца Иоанна

Святочная история

Светлой памяти тех, о ком этот рассказ.

Две молодые женщины — одна худощавая, высокая и стройная, как сосна, одиноко растущая на горной вершине, другая — приземистая, полненькая, похожая на пушистую лесную елочку, стояли над огородными грядками, в благоговейном молчании глядя на покрывающую их нежно-зеленую поросль.

— Ишь, как славно пшеничка взошла! — донесся до них из-за невысокого дощатого заборчика скрипучий голос старухи-соседки, Марфы Акиндиновны. — Благословил вас Господь урожаем! А у меня-то, вот напасть, взошло всего ничего, и у Агеевых то же самое, и у Лушевых тоже, и у Близниных. А у вас — глянь-ка! Чудо, да и только! Женщины (а звали их Варварой и Екатериной, и были они сестрами-погодками) переглянулись. Теперь у них не было сомнений: это чудо, явное чудо! Его сотворил для них дорогой батюшка, отец Иоанн Кронштадтский1. Кто, как не он?!

Пакт о ненападении

Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою. (Быт. 3: 16)

Вы, наверное, помните историю Шекспира и Магды, чей венчанный брак развалился, как спичечный домик, из-за глупых причин. Шекспир отказался от долгожданного сына, сказав, что это «не его работа», а разъяренная Магда поклялась отрезать поганый мужнин язык и скормить собакам при удобном случае. И двое верующих разошлись, словно облака в ветреный день.

Ошибка

Он был сумасшедший, этот старик. Он брал в руки кусок кипариса и говорил: «Смотри, сынок, смотри внимательно. В каждом дереве внутри сокрыт образ, надо только вглядеться, понять, что это — ножка от табурета или перекладина распятия. А уж как его вырезать дерево научит тебя само …».

Георгий послушно кивал, снисходя на мудрость старость с простоты своего детства.

Ему хотелось солнца, смеха и забав вместо прохлады этой комнаты, сплошь заставленной досками. Мальчика отдали в подмастерья, когда ему и семи не было. «Ремесло подготовит тебя к жизни, сынок» — заключил однажды отец. — «Жизнь — это труд, сынок, жизнь это труд». 

Из-за чужого ребенка

Деревня Патара Дманиси настолько мала, что не на каждой карте ее найдешь. Всего 169 человек проживает, если верить «Википедии». Туристы обычно проезжают мимо, в Гегути [1]. Там хоть развалины дворца сохранились аж XI века, и у экскурсоводов есть основание блеснуть эрудицией, обильно сдабривая свои рассказы датами и деяниями царей.

А в деревне что? Так, проза жизни. Куры, коровы, свиньи и огурцы с помидорами. Еще, говорят, чернозем в этом месте, и потому урожаи хорошие. И так из года в год – ничего интересного.

Но однажды эта пасторальная обыденность была нарушена обсуждаемой всеми новостью:

 – Циала с Мито разводятся!

Супругов склоняли по падежам все, кому не лень:

Страницы