Но суд нас ждет и здесь… И Правосудье
Рукой бесстрастной чашу с нашим ядом
Подносит к нашим же губам.
(В. Шекспир, «Макбет»)1
Дверь монастырской уборной жалобно скрипнула, слово сетуя на судьбу-злодейку, определившую ей столь незавидную участь без надежды на перемену к лучшему. Из-за двери, держа в одной руке швабру, а в другой — ведро, где плескалась грязная вода, вышла старуха в повязанном по самые брови черном шерстяном платке и потрепанном подряснике, вылинявшем до мышино-серого цвета. По-утиному переваливаясь с ноги на ногу, она заковыляла по монастырскому двору. Двор утопал в зелени и цветах, словно райский сад. На больших, обложенных разноцветными камешками клумбах, благоухали розы и лилии, в кустах весело и беззаботно щебетали воробьи. Но старуха - послушница Введенского женского монастыря Нина, в миру Нина Егоровна Великорецкая, не замечала всех этих красот, приводивших в восторг паломников и туристов. Ведь сегодня у нее столько работы… дай-то Бог управиться до вечера. Не привыкла она к такой работе… А когда-то и гнушалась ею, называя «грязной», недостойной для нее, человека с высшим образованием. Впрочем, в обители любая работа именовалась послушанием, святым послушанием, которое выше поста и молитвы. И здешний духовник, отец Иоанн, которому Нина Егоровна в первое время после своего поступления в монастырь плакалась на исповеди, что от непосильного труда ее обуревают уныние и усталость, назидательно ответствовал ей:
-Святые отцы сказали — аще кто умрет на святом послушании — тот в рай попадет. Терпи-смиряйся-всех люби.
Вскоре Нина Егоровна поняла — жаловаться бесполезно. Как бессмысленно и надеяться на то, что отец Иоанн пожалеет и утешит ее. Он умеет лишь говорить о милосердии и любви к ближнему. А на деле… Так что лучше молчать.
Да, много ей сегодня предстоит работы… выдержать бы. Впрочем, вчера было еще хуже. Потому что вчера утром их игумении, матери Марионилле позвонили из епархиального управления и сообщили, что завтра к ним пожалует важный гость из самой Москвы, давний друг их архиерея, епископа Михайловского и Наволоцкого Иринарха. И потому принять его надлежит так, чтобы он остался доволен своим визитом в Введенский монастырь. Что тут началось! Мать Марионилла, подобно капитану на попавшем в бурю корабле, раздавала распоряжения монахиням, те, в свою очередь, командовали рясофорными сестрами2, ну, а те — послушницами. Нина Егоровна сбилась с ног, таская, убирая, переставляя, принося, унося, моя, скобля, чистя и отчищая. А на нее, как из рога изобилия, сыпались все новые приказы, окрики, упреки, а то и брань. Лишь после полуночи она смогла забыться тяжелым сном до утреннего молитвенного правила, которое у них в обители совершалось в 4 утра. Как же ей хотелось еще хоть немного поспать! Вот Нина Егоровна и решила схитрить – придя в храм, она опустилась на колени в уголке и задремала… Со стороны казалось, что она молится. Но бдительная келейница игумении, мать Савватия, разгадала ее хитрость. И, проходя мимо дремлющей Нины Егоровны, толкнула ее ногой в бок — нечего спать на молитве! Болит после этого бок-то… хорошо хоть, что ребра целы3. А что тут поделать? Опять терпи-смиряйся-всех люби. А как тут всех любить? Только и остается, что терпеть… без надежды на перемену к лучшему.
Невеселые размышления Нины Егоровны прервал громкий скрип монастырских ворот. И во двор, где в ожидании важного гостя, словно солдаты на параде, выстроились сестры Введенского монастыря во главе с самой игуменией Мариониллой, торжественно, как триумфальная колесница во врата Рима, въехал черный «Мерседес». Вот и пожаловал пресловутый важный гость… Интересно, каков он?
Женское любопытство Нины Егоровны взяло верх над усталостью и страхом попасться на глаза строгой игумении в том затрапезном виде, какой она имела сейчас. Тем более, что вчера, дабы не ударить в грязь лицом перед важным гостем, мать Марионилла велела всем сестрам получить в рухольной4 новую одежду взамен повседневной, старой и изношенной. Только Нина Егоровна за делами не успела это сделать... Впрочем, игумении и сестрам сейчас не до нее – они встречают гостя. А она только взглянет на него – и сразу уйдет, как Золушка – с бала. И никто ее не заметит. Кому сейчас до нее?!
Укрывшись за кустом шиповника, усыпанного крупными благоуханными цветами, Нина Егоровна воззрилась на остановившийся посреди двора автомобиль. Первым из него вылез водитель, в котором она узнала Сергея Петровича Белугина, более известного под прозвищем «Белуга», который в Михайловской и Наволоцкой епархии слыл важной персоной. Ведь он был личным водителем самого епископа Иринарха. И автомобиль был архиерейским, тем самым, на котором Владыка Иринарх приезжал к ним зимой, в день Ангела их игумении, служить праздничную Литургию. Раз так, значит, этот гость – и впрямь большой друг епископа. Ведь он даже свою машину с личным водителем ему предоставил. Интересно, кто же этот человек?
Тем временем Белуга ловко распахнул дверцу автомобиля и оттуда выпорхнули нарядная белокурая молодая женщина с девочкой лет пяти в пышном розовом платьице, чью черноволосую головку, венчал, как корона, пышный парчовый бант.
-Не в маму девчонка-то уродилась… - подумала Нина Егоровна. Впрочем, в следующий миг ее внимание привлек мужчина лет сорока, вышедший из автомобиля.
Он был одет в неброский, но явно очень дорогой костюм. Бриллиантовая булавка на галстуке, смуглое лицо, большие темные глаза, иссиня-четные волосы, мягкая и уверенная поступь царственного леопарда. Именно так выглядят сильные мира сего, вознесенные всесильной волею судьбы над толпой простых смертных, как величавая гора над унылой долиной. На мгновение взгляд гостя отчего-то задержался на кусте шиповника, за которым пряталась Нина Егоровна… Впрочем, лишь на мгновение…
Черты его лица показались Нине Егоровне знакомыми. Она вгляделась…и в следующий миг, позабыв об усталости и боли в боку, со всех ног бросилась назад, в уборную. Обдирая в кровь руки, защелкнула задвижку, всем телом привалилась к двери. Дрожа от страха, она стояла в темноте, слушая удары своего сердца, громкие и гулкие, как стук топора, сколачивающего эшафот. Тук-тук-тук… Господи, неужели это ее бывший ученик Костя Сафонов?!
Только не это, Господи! Только не это!
* * *
Давно это было, лет тридцать тому назад. В ту пору Нина Егоровна преподавала английский язык в девятой школе города Михайловска, славившейся углубленным преподаванием английского языка, и оттого прозванной в народе «английской школой». Не всякому учителю удавалось туда устроиться. Хотя она была желанным местом для любого педагога. Поскольку работать в этой школе было не только престижно, но еще и выгодно. Ведь там учились дети местной элиты и моряков загранплавания, людей влиятельных и обеспеченных. Неудивительно, что Нина Егоровна завела немало полезных знакомств с родителями своих учеников. Для них дружба с учительницей тоже имела свои выгоды – поскольку Нина Егоровна была не каким-нибудь рядовым педагогом, а завучем. Стало быть, важным человеком, от которого напрямую зависело, с какими баллами в аттестате окончат школу и вступят во взрослую жизнь их ненаглядные отпрыски. Неудивительно, что Нина Егоровна чувствовала себя важной персоной. И относилась к людям свысока.
Учеников она не любила. Потому что все эти избалованные оболтусы не шли ни в какое сравнение с ее единственным, поздним сыном Сереженькой, таким умным, таким милым, таким послушным мальчиком, в котором она души не чаяла. Ради него она жила, заводила выгодные знакомства, набивала шкафы добытыми с помощью своих связей фарфором и хрусталем, столовым серебром и отрезами тканей. Она тянула учительскую лямку, мечтая о том, как ее Сереженька вырастет, достигнет жизненных высот и заживет счастливо, ни в чем не нуждаясь, ни в чем себе не отказывая! Потом он женится, подарит ей внуков, а там и правнуки не за горами. Много ли ей надо для счастья? Только, чтобы у ее Сереженьки все в жизни сложилось хорошо. Разве не так?
Да, Нина Егоровна не любила своих учеников. Но Костю Сафонова - черноглазого, смуглого мальчишку, с большими, черными, как спелые сливы, глазами, подвижного и озорного, словно обезьянка, она на дух не переносила. Еще бы! Ведь на уме у него были одни проказы. Зато учеба его совершенно не интересовала. Он шалил даже на уроках, отвлекая от учебы весь класс, а то и вовсе срывая занятия. Призывать Костю к порядку было бесполезно – он точно не слышал замечаний, которыми щедро осыпала его Нина Егоровна, и, словно желая досадить ей, бедокурил еще больше. Как ни странно, родителей Кости, похоже, вовсе не волновало то, что весь дневник их сына пестрел «двойками», как лебединое озеро – большими и маленькими лебедями. Так что Нина Егоровна имела все основания подозревать – им нет дела до собственного сынка. Наверняка они какие-нибудь пьяницы-работяги… кем же еще могут быть родители такого шалопая? Яблоко от яблони недалеко падает… Но почему мальчика из явно неблагополучной семьи приняли в лучшую городскую школу? Ему здесь не место!
Устав от бесплодных попыток заставить Костю вести себя на уроках так, как подобает прилежному ученику, Нина Егоровна велела ему передать родителям, что она желает серьезно поговорить с ними. На другой день к ней в школу пришла пожилая интеллигентная пара. Пришедшие назвались отцом и матерью Кости. Хотя мальчишка совершенно не был похож на них ни внешностью, ни повадками. Разумеется, Нина Егоровна без обиняков высказала Костиным родителям все, что она думала об их сыне и о них самих – может, это наконец-то заставит их обратить внимание на поведение своего отпрыска и применить строгие воспитательные меры для его исправления. Ведь потом будет поздно…
Пожилой мужчина подавленно молчал. Зато женщина в скромном синем платье с воротником из вологодских кружев, то и дело снимала очки и подносила к глазам батистовый носовой платочек. Она заговорила лишь после того, как Нина Егоровна стала настаивать на том, чтобы родители Кости показали своего сына психиатру (наверняка у него неладно с головой, и в таком случае он должен лечиться… то есть учиться в специальной школе для ненормальных детей, а не в школе с английским уклоном). От волнения голос женщины дрожал и прерывался:
-Видите ли, уважаемая Нина Егоровна… наш Костенька… он не совсем обычный мальчик…
-Оно и видно. - съехидничала Нина Егоровна.
-Он очень много перенес… в раннем детстве… - словно стремясь оправдаться перед ней, продолжала женщина в синем платье, комкая в руке свой платочек. - Видите ли… у нас с Петенькой (при этих словах она покосилась на своего мужа) не было своих детей. Костеньку мы взяли из детского дома. Конечно, он большой шалун. Но если бы вы только знали, какой он добрый мальчик! Он ведь всех жалеет… Вот недавно он крысу белую домой принес — кто-то выбросил, а он ее пожалел и подобрал. Теперь он со своим Снежком… это он так крысу назвал… день и ночь возится… Снежок даже спит у него на подушке. Конечно, нехорошо мальчика так баловать. Но нам жаль его… С ним нельзя обращаться строго. Он же сирота. Поймите…
Ее признание окончательно убедило Нину Егоровну — в престижной «английской» школе, среди детей из хороших семей, Косте Сафонову не место. Потому что он… из его поведения вполне можно сделать кое-какие выводы насчет того, кем были его настоящие отец и мать. А эти приемные родители, вместо того, чтобы держать мальчишку в ежовых рукавицах и не дать развиться его природным порочным наклонностям, потакают ему во всем, пытаясь сделать из него порядочного человека. Нет бы им вспомнить, что от свиньи родится не ягненок, а поросенок.
-Только пожалуйста, не говорите Костеньке, что он не наш сын… - умоляюще прошептала пожилая женщина в синем платье, в очередной раз поднося к глазам мокрый батистовый платочек. - Он у нас такой впечатлительный. Если б вы только знали…
Но Нина Егоровна не удостоила ее ответом. Пожалуй, ей стоит в ближайшее время поговорить с директором школы относительно недопустимости нахождения у них такого ученика, как Костя Сафонов.
Вот только сделать это она не успела.
* * *
На другой день на уроке английского языка Костя Сафонов словно на иголках сидел. Он вертелся по сторонам, то и дело поднимал крышку своей парты, заглядывал под нее и при этом что-то тихо бормотал. Устав повторять «Сафонов, сиди смирно», «Сафонов, веди себя прилично», «Сафонов, перестань бубнить», «Сафонов, не вертись», Нина Егоровна решила окончательно и бесповоротно пресечь это безобразие. И когда Костя в очередной раз заглянул под крышку парты, Нина Егоровна схватила его за шиворот… и тут же с диким визгом отпрянула. А из ящика парты выпрыгнула крупная белая крыса и заметалась по классу.
Что тут началось! Ученики разом повскакали с мест, роняя на пол тетрадки, учебники и ручки. Кто-то с перепугу верещал во все горло, кто-то на манер зловредной старухи Шапокляк из мультфильма про Чебурашку, вопил: «Лариска, в сумку!», кто-то, размахивая линейкой, как индеец – охотничьим копьем, с задорным улюлюканьем устремился в погоню за злополучной крысой. А Нина Егоровна с ужасом смотрела на это безобразие с высоты учительского стола, на который она забралась, бросив на полу свои новенькие итальянские туфли. Что поделать, если она с детства боялась крыс? Она и до сих пор их боится, хотя в спальню для послушниц крысы наведываются чуть ли ни каждую ночь и разгуливают там, как господа – по Невскому проспекту…
Ее спас Костя, которому, несмотря на суматоху в классе, удалось-таки поймать свою крысу и спрятать за пазуху. Как раз в это время в коридоре оглушительно задребезжал звонок, и ученики с радостными воплями ринулись на перемену, топоча, как стадо бешеных слонов. Когда класс опустел, Нина Егоровна неуклюже слезла со стола, порвав при этом новый капроновый чулок. Настроение у нее было прескверное. И тут к ней с виноватым видом подошел Костя Сафонов. Из-за пазухи у него высовывалась усатая крысиная мордочка с красными бусинками глаз.
-Простите, Нина Егоровна… - пробормотал он. – Я не хотел…
-Как ты посмел сорвать урок?! – перебила его Нина Егоровна.
-Я не нарочно… Просто Снежок боится без меня оставаться…
-А мне плевать и на твоего Снежка, и на тебя, ясно! – сорвалась на крик Нина Егоровна. - Ненормальный! Тебя в психушке лечить надо! Да что с тебя взять?!! Тебя же из детдома взяли! Что ты на меня так уставился? Я правду говорю. Мне это твои родители сами сказали. Они с тобой возятся, как с писаной торбой. А зря. Ничего хорошего из тебя не выйдет. От кривой осины не родятся апельсины. Ясно? А теперь убирайся отсюда! И чтобы духу твоего здесь больше не было! Вон!
Не говоря ни слова, Костя повернулся и вышел из класса.
Больше в тот день его в школе не видели.
.
* * *
Назавтра Нину Егоровну вызвал к себе директор школы, Вячеслав Николаевич Петров, худощавый лысый старик в круглых очках, похожий на сурового красного комиссара времен гражданской войны. Когда Нина Егоровна вошла в его кабинет, он стоял у окна, настолько погруженный в свои думы, что не сразу заметил ее.
-Нина Егоровна. - строго спросил он. - Что у вас там вчера произошло на уроке английского?
Еще не остыв от праведного гнева на Костю, Нина Егоровна с негодованием поведала директору, что вчера ученик Сафонов совершил очередную хулиганскую выходку. А именно – принес в класс крысу и выпустил ее во время занятия. Перепугал учеников, сорвал урок. И это – не в первый раз. Свой гневный монолог Нина Егоровна завершила вопросом — допустимо ли дальнейшее пребывание у них в школе такого ученика, как Сафонов. Ведь ни один нормальный ребенок не будет так себя вести…
-И это все? - оборвал Нину Егоровну Вячеслав Николаевич, внимательно и строго глядя на нее сквозь круглые очки в металлической оправе.
-А разве этого мало? – вопросом на вопрос ответила Нина Егоровна.
- А больше ничего не было?
-Что вы имеете в виду, Вячеслав Николаевич? – пытаясь скрыть тревогу, вызванную этим вопросом, спросила Нина Егоровна. Потому что чувствовала – директор неспроста интересуется подробностями вчерашнего сорванного урока. Но не рассказывать же ему об ее разговоре с Костей во время перемены? Да и что такого она ему сказала? Всего лишь отчитала за срыв занятия…
-Видите ли, Нина Егоровна. - пояснил директор. – Насколько я понял из ваших слов, этот Костя Сафонов и раньше проказничал на занятиях. Тогда почему вчера после того урока он ушел домой и выбросился из окна? С пятого этажа…4
Услышав это, Нина Егоровна испугалась не на шутку. Костя Сафонов совершил самоубийство? Неужели он был настолько потрясен тем, что услышал от нее? Выходит, в гибели Кости виновна она? И, если это станет известно, что тогда с ней будет? Впрочем, как об этом узнают, если Костя мертв? А она будет молчать.
-Откуда мне знать? – с деланным равнодушием ответила она, пожав плечами.
Директор посмотрел на Нину Егоровну так пристально, что ей стало не по себе. А потом сурово произнес:
-Ступайте.
Остаток дня Нина Егоровна провела, терзаясь вопросами – а вдруг Костя не погиб? Да еще и рассказал кому-нибудь о том, что толкнуло его на попытку самоубийства? Директор явно что-то недоговаривает…Или ей так кажется? А может, стоит признаться во всем? Или хотя бы позвонить родителям Кости, выразить соболезнование, попросить прощения… Впрочем, с какой стати она должна перед ними извиняться? Костя сам во всем виноват. Это он вывел ее из себя. Неудивительно, что после его выходки она не отдавала себе отчет в том, что говорила. Так что лучше пусть все идет своим чередом. Как говорил Шекспир, не стоит думать о том, что уже не исправить. Что сделано, то сделано.
На том Нина Егоровна и успокоилась. Но в ту же ночь ей приснилась женщина в синем платье с кружевным воротником – приемная мать Кости. Устремив на Нину Егоровну гневный взгляд, она властно и сурово, как судья, объявляющий смертный приговор осужденному убийце, произнесла:
-Будь ты проклята. Бог накажет тебя за сына моего.
Нина Егоровна проснулась в холодном поту. Но быстро взяла себя в руки. В самом деле, стоит ли ей, человеку с высшим образованием, верить в глупые сны, проклятия и обещания Божией кары. Ее же с детства учили – никакого Бога нет. Как нет и пресловутых вещих снов. А ее сон вполне объясним - накануне она слишком много думала об инциденте с Костей и его последствиях. После таких треволнений еще не то приснится… Выход один – поскорее забыть эту неприятную историю. И все вернется на круги своя.
К счастью, история с Костей в их городе не получила никакой огласки. Возможно, заботясь о том, чтобы не пострадала репутация «английской» школы, ее директор употребил свои связи, чтобы замять дело. Тем более, что после своего прыжка из окна Костя каким-то чудом не погиб, а лишь сломал то ли руку, то ли ногу. А после выздоровления вместе с приемными родителями уехал из Михайловска в Москву. Об этом Нина Егоровна узнала от кого-то из знакомых. И обрадовалась. Потому что теперь Костя навсегда исчез из ее жизни. Да и кто теперь обвинит ее в убийстве? Ведь Костя выжил.
Вскоре Нина Егоровна забыла о нем. Как забыла и о том страшном сне, в котором мать Кости прокляла ее. И призвала на ее голову Божию кару за своего сына.
Могла ли она знать – ей не раз еще придется вспомнить тот сон!
* * *
Беда обрушилась на семью Нины Егоровны нежданно, как бывает всегда, когда в жизнь людей властно вторгается смерть. А ведь, казалось бы, ничто не предвещало несчастья. Они готовились к свадьбе Сереженьки. Нина Егоровна загодя приглядела своему ненаглядному мальчику выгодную невесту из числа своих учениц. Казалось, девушка была без памяти влюблена в Сережу – да разве возможно было не полюбить такого хорошего мальчика, как он! Разумеется, Нина Егоровна сделала все возможное, чтобы будущая жена Сереженьки окончила школу с серебряной медалью. Уже был назначен день свадьбы, уже в лучшем городском ателье шились наряды для предстоящего торжества, и вдруг… невеста заявила, что не собирается губить свою жизнь и выходить замуж за избалованного оболтуса (так она осмелилась назвать своего жениха). И вообще, теперь ей этот Сергей даром не нужен. Нина Егоровна была потрясена услышанным: выходит, хитрая девица ухлестывала за Сереженькой лишь ради серебряной медали и высоких баллов в аттестате! Какая низость! Какой позор! Ведь теперь досужие языки наверняка раззвонят о случившемся по всему Михайловску!
Впрочем, вскоре по Михайловску разнеслась иная, куда более страшная новость – единственный сын завуча «английской» школы в пьяном виде был насмерть сбит автомобилем. Разумеется, молва рисовала погибшего избалованным бездельником и шалопаем, одним из тех юных мажоров, которые, как говорят в народе, «бесятся с жиру». И ни у кого, кроме убитых горем родителей, не нашлось для него доброго слова. Откуда этим людям было знать, что Сереженька, потрясенный предательством невесты, впервые в жизни приложился к бутылке! Он же такой впечатлительный, ранимый мальчик! Был…
Тут-то и вспомнился Нине Егоровне давно забытый страшный сон, в котором мать другого мальчика призвала на ее голову Божию кару за своего сына. И она ужаснулась. Неужто гибель Сереженьки – это и есть обещанная ей Божия кара? Но ведь мать Кости прокляла не Сережу, а ее… Значит, теперь очередь за нею?
От горя и страха Нина Егоровна была близка к безумию. Тогда кто-то из знакомых посоветовал ей сходить в церковь и побеседовать с батюшкой – авось, на душе легче станет, ведь на то и храм, чтобы люди несли туда свои скорби и печали. Еще недавно Нина Егоровна с негодованием отвергла бы подобное предложение, посчитав его недостойным для нее, человека с высшим образованием. Но сейчас этот совет показался ей спасительной соломинкой – а вдруг батюшка укажет ей способ снять с себя проклятие? Увы, воскресить Сереженьку уже не сможет никто и ничто…
Поход в храм оказался небесполезным для Нины Егоровны. Потому что от священника она узнала - если человек примет Крещение, то Бог простит ему все грехи, совершенные до этого. Она сразу же воспряла духом и заявила, что хочет креститься. И уже в ближайшее воскресенье Нина Егоровна, бывшая убежденная атеистка, считавшая веру в Бога уделом темных, неграмотных старух и дурачащих их хитрых попов, стала православной христианкой, рабой Божией Ниной. Наконец-то она вздохнула свободно! Ведь теперь ей можно не бояться Божией кары. Проклятие Костиной мамы уже не поразит ее. Теперь ей все прощено. Господи, слава Тебе!
Тем неожиданнее и страшнее было обрушившееся на Нину Егоровну новое горе. Ее муж, Виктор Иванович, известный городской хирург, придя с ночного дежурства, прилег отдохнуть… и не проснулся. Конечно, после гибели Сережи он частенько жаловался на здоровье…ведь сына он любил без памяти. Его смерть в одночасье воскресила страхи Нины Егоровны. Выходит, крещение не помогло ей спастись от проклятия? И Божия кара по-прежнему тяготеет над ней. Что же ей делать? Как быть? Как отвратить надвигающуюся беду?
Терзаясь раздумьями на этот счет, Нина Егоровна все больше замыкалась в себе. Она уволилась из школы. Потому что ученики, которых она и раньше-то не любила, теперь стали ей ненавистны. В самом деле, ведь они были живы и радовались жизни, а ее ненаглядный Сереженька спал непробудным сном на пригородном кладбище, рядом со своим несчастным отцом, не пережившим его смерти. Со своими знакомыми она тоже порвала – потому что все они знались с ней лишь до тех пор, пока она была им нужна. Что поделать, если, оценивая людей лишь с позиции личной выгоды и общаясь только с теми, кто был ей нужен, она не завела себе просто друзей, на которых могла бы опереться в несчастье. Так что теперь Нине Егоровне, бывшей учительнице, бывшему завучу, бывшей счастливой и успешной женщине, оставалось лишь коротать век в одиночестве и безвестности, в трехкомнатной квартире, битком набитой ненужными ей теперь вещами. Да ходить в церковь, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество. Впрочем, там Нина Егоровна была всего лишь рядовой прихожанкой, ничем не отличаясь от тех грубых и невежественных церковных старух, которых она, памятуя свое прошлое, презирала и сторонилась, считая общение с ними недостойным для себя.
Тем временем неподалеку от Михайловска открылся Введенский женский монастырь. И Нина Егоровна надумала уйти туда. В самом деле, что ей еще остается? Разве во все времена убитые горем женщины не уходили в поисках утешения в святые обители? По крайней мере, так пишут в исторических романах… А она так нуждается в участии, в утешении… Наверняка в монастыре ее, человека с высшим образованием, примут с распростертыми объятиями – много ли там таких, как она? Ей дадут послушание в библиотеке или в храме, она примет постриг и будет жить-поживать в мире и покое, не заботясь о будущем и не страшась обещанной ей Божией кары. Ведь монашество – второе крещение. Не случайно в старину русские великие князья и цари перед смертью принимали монашество, веря, что за это Бог простит им все грехи, совершенные при жизни в миру. А уж на их-то совести, поди, было немало злых дел. Куда больше, чем у нее.
Приняв такое решение, Нина Егоровна отправилась во Введенский монастырь
* * *
Вопреки ожиданиям Нины Егоровны, игумения Марионилла приняла ее холодно и без околичностей заявила, что монастырь – не богадельня, и им нужны не старухи, а молодежь, которая может много работать. Впрочем, узнав, что у новоявленной искательницы жития иноческого есть трехкомнатная квартира в центре Михайловска, настоятельница согласилась принять ее в свою обитель послушницей. С одним условием – Нина Егоровна должна пожертвовать Богу все свое имущество. Иными словами – отписать свою квартиру монастырю.
Так Нина Егоровна и сделала. Из своей бывшей квартиры она не взяла ничего – даже альбомов с фотографиями мужа и сына. И никогда не интересовалась, что стало с ее квартирой и с ее вещами, перешедшими в собственность Введенской обители. Лишь однажды, зайдя в монастырскую лавку, она увидела в стеклянной витрине выставленный на продажу фарфоровый графин в виде вздыбленной сине-золотой рыбы, который окружали стопки, изображавшие маленьких рыбок с разинутыми ртами. Нина Егоровна подошла к витрине, пригляделась… и побледнела, с трудом сдержав рвущийся с губ стон. Это была ее посуда. Она узнала бы этот набор из тысячи других по вот этому крохотному сколу на хвостике одной из рыбок. Однажды Сереженька, доставая что-то из серванта, уронил эту стопку на пол… Как смешно он называл этот графин - «рыба с рыбятами»! Бедный мальчик!
После этого она долго не переступала порога монастырской лавки…
* * *
…Немало времени прошло с тех пор, как Нина Егоровна поселилась во Введенском монастыре. Она уже не интересовалась вестями из покинутого ею мира. Впрочем, иногда они все-таки доходили до нее. Так Нина Егоровна узнала, что «английскую» школу, где она когда-то работала, переименовали в гимназию. Что ее прежний директор, Вячеслав Николаевич Петров умер вскоре после того, как получил звание почетного гражданина города Михайловска. И теперь гимназии, которую он возглавлял при жизни, собираются присвоить его имя. Слыхала она и еще о чем-то… или о ком-то… но разве это было важно? Ведь после ухода в монастырь жизнь Нины Егоровны проходила в непрестанном, тяжелом, изнурительном труде, без надежд на перемены к лучшему. И она который год ходила в послушницах, уже не мечтая о монашеском постриге. Ее неутешное горе, ее страх перед нависшим над ней проклятием, даже презрение к сестрам Введенского монастыря, в которых она, по давней привычке смотреть на людей свысока, замечала лишь плохое, сменились тупым безразличием ко всему. Она напоминала приговоренного к смерти, который уже смирился со своей обреченностью и устал ждать, когда же наконец приведут в исполнение вынесенный ему приговор.
Жизнь Нины Егоровны превратилась в беспросветное существование. И лишь приезд в их монастырь важного гостя, так похожего на ее бывшего ученика, напомнил ей, что она еще жива…
* * *
…Нина Егоровна наконец-то решилась отодвинуть задвижку своего ненадежного убежища и выглянуть наружу. Во дворе было пусто. Сестры разошлись на послушания. А мать Марионилла наверняка повела дорогих гостей осматривать монастырь. Так что можно вздохнуть спокойно и снова взяться за работу.
Впрочем, на душе у Нины Егоровны было вовсе не спокойно. В самом деле, неужели важный гость, посетивший их монастырь, это Костя Сафонов? Интересно, с какой стати ее бывшему ученику вздумалось побывать в их монастыре? Случайность ли это? Или нет?
Давние воспоминания и страхи в одночасье ожили в уме и сердце Нины Егоровны. А вдруг ему известно, что она здесь? Что тогда будет?
А может быть, это вовсе не Костя, а совсем другой, лишь похожий на него человек? Мало ли на свете похожих людей… Узнать бы, как его зовут. Только кто ей это скажет?
Впрочем, Нине Егоровне не пришлось долго раздумывать на сей счет. Потому что в этот момент из игуменского корпуса вышла высокая молодая монахиня в черной бархатной скуфейке, и уверенным шагом направилась в сторону монастырской поварни, проще говоря, кухни. Там со вчерашнего дня кипела работа, и в воздухе, заглушая нежный запах цветов, разносились соблазнительные ароматы изысканных кушаний, готовившихся для важного гостя. Благо, старшей на кухне была мать Гликерия, бывший шеф-повар михайловского ресторана «Северные зори», которая сподобилась готовить праздничную трапезу для четырех Михайловских и Наволоцких архиереев – от покойного епископа Нифонта до нынешнего Владыки Иринарха. Неудивительно, что мать Гликерия, хоть и была монахиней, но смирением не отличалась, и считала себя важной персоной. Шутка ли – ее стряпню хвалили аж четыре епископа! Не каждый удостоится такой чести!
Что до монахини в черной скуфейке, то это была келейница игумении Мариониллы, мать Савватия. Надо сказать, что сестры Введенского монастыря недолюбливали и побаивались ее. Ибо мать Савватия, как особа, приближенная к настоятельнице, привыкла смотреть на рядовых сестер свысока и держалась с ними заносчиво, а то и вовсе грубо. Вдобавок, доносила игумении обо всем, что они делали и говорили, после чего мать Марионилла щедро раздавала провинившимся строгие и унизительные епитимии. А свою келейницу только нахваливала и всегда ставила в пример другим:
-Вечно вы ленитесь, вечно вы ропщете. - выговаривала она сестрам. - Какие вы монахини! Разве только по одежке… а так, не монахини вы, а черные головешки!5 Нет у вас ни смирения, ни послушания. Зато мать Савватия только и знает, что два слова — простите да благословите. Что велю ей, то и сделает. Вот кто истинная раба Божия! Не то, что вы!
Разумеется, сестры могли бы возразить, что частенько слышат от матери Савватия еще кое-какие слова, за которые их поставили бы на поклоны, а то и подвергли позорному «раздеванию», лишив права носить монашескую одежду. Но кому нужна правда? Чего доброго, ее сочтут осуждением и следствием гордыни. А гордыня, как сказано святыми отцами, есть мать всех пороков. Поэтому лучше молчать. Не зря ведь говорится, что молчание – золото. Даже икона такая есть – «Благое Молчание»6. Положи, Господи, хранение устом моим…7
Но сейчас Нина Егоровна не думала об этом. Как не думала и том, кто сегодня на утреннем правиле ударил ее ногой в бок. Уж мать Савватия наверняка знает, как зовут их гостя…
- Мать Савватия! – вполголоса позвала она, выйдя из-за куста шиповника.
-Чего тебе? – не оборачиваясь, буркнула игуменская келейница. – Не видишь, что ли, занята я. Не до тебя мне.
Но Нина Егоровна не отставала:
-Мать Савватия! А как зовут того господина, который к нашей матушке-игумении приехал?
Мать Савватия остановилась и окинула презрительным взглядом стоявшую перед ней старуху в вылинявшем подряснике:
-Тебе это зачем?
-Так… из любопытства…
-Тоже мне, любопытная выискалась… Ладно, так и быть, скажу. Звать его Константином Петровичем. А фамилия его — то ли Сафронов, то ли Сафонов. Да что ты на меня так уставилась? Чего молчишь? Язык, что ли, проглотила? Вот дура старая!
Невдомек было матери Савватии, что в этот миг в памяти Нины Егоровны разом ожили ее давние страхи. Выходит, она не ошиблась. К ним в монастырь приехал ее бывший ученик Костя Сафонов. И это не случайно. Как видно, ему откуда-то стало известно, что она здесь. И он наверняка захочет отомстить ей за то зло, которое когда-то она ему причинила. И которое побудило его совершить попытку самоубийства…
Что же ей делать? Куда скрыться от настигающей ее Божией кары?
.
* * *
Оставив в кустах шиповника ведро и швабру, Нина Егоровна, испуганно озираясь по сторонам, торопливо шла, почти бежала, по монастырскому двору. Ее платок сбился на затылок и давно нечесаные седые космы развевались на ветру. Она уже не чувствовала ни усталости, ни боли в ушибленном боку… лишь бы спастись, лишь бы спрятаться, да так, чтобы ее не нашли. Ведь Костя… господин Сафонов, явно приехал сюда для того, чтобы отомстить ей. Господи, что теперь с ней будет?
Поначалу Нина Егоровна хотела спрятаться на чердаке сестринского корпуса. Но потом поняла – этого ни в коем случае не стоит делать. Ведь ее наверняка кто-нибудь заметит… доложит игумении, а та выдаст ее мстительному господину Сафонову. Может быть, скрыться в иконной лавке? Но там ее тоже быстро обнаружат. Что остается? Скотный двор, пасека… Нет, там ее тоже отыщут без труда. Нет ей убежища, нет ей спасения…
Но тут внимание Нины Егоровны привлек полуразрушенный, кособокий сарай возле навозной кучи за скотным двором. Дверь сарая была полуоткрыта, словно дверца мышеловки, в которой доверчивую мышку-глупышку поджидает соблазнительный кусочек дармового сыра. И Нина Егоровна стремглав бросилась к спасительному сараю. Наконец-то она нашла надежное убежище, где можно переждать нависшую над ней беду!
-Эй, ты что это тут шастаешь? – раздалось у нее за спиной. Нина Егоровна вздрогнула, обернулась… и увидела пожилую скотницу инокиню Анисию, исподлобья пялившуюся на нее. Нине Егоровне стало страшно – опять ей не удастся спрятаться. Впрочем, она быстро успокоилась – ведь мать Анисия – старуха добродушная, бесхитростная, не из болтливых…
-Матушка Анисия! – взмолилась Нина Егоровна. – Можно, я тут у вас в сарае посижу?
-С чего это вдруг? – проворчала мать Анисия. – Натворила, что ль, чего?
-Нет, матушка Анисия. Просто… Я вам потом все объясню. Только пожалуйста, не говорите никому, что я здесь. – взмолилась Нина Егоровна.
-Не бойсь, не скажу. – обнадежила ее мать Анисия. И с радушной улыбкой распахнула скрипучую дверь сарая, пропуская туда Нину Егоровну. А потом, закрыв сарай, по деревенскому обычаю, подперла дверь поленом. Увидев это, Нина Егоровна успокоилась – теперь ее уж точно никто не найдет.
Могла ли она знать, что мать Анисия надежно закрыв сарай, мелкой стариковской рысью потрусила в сторону настоятельского корпуса, чтобы поставить в известность о случившемся монахиню Савватию. Ведь нет дыма без огня. Наверняка старуха-послушница, в расхристанном виде прибежавшая к ней на скотный двор в поисках убежища, что-нибудь натворила. И теперь боится, что ее накажут. А ведь святыми отцами сказано – если видишь брата твоего, впавшего в грех, поведай старшим, дабы временным наказанием душа согрешающего брата была спасена от погибели вечной.
А мать Анисия была женщиной простой и доброй. И по доброте своей желала всем только добра…
* * *
Тем временем семейство Сафоновых сидело за обедом в трапезной настоятельского корпуса. Здесь, в отличие от убогой комнаты с закопченными стенами, пропахшей подгоревшей кашей и прогорклым маслом, где под монотонное чтение святоотеческих поучений, за шаткими столами, торопливо вкушали скудную постную пищу рядовые сестры, все блистало чистотой и сверкало позолотой. Позолота украшала стены, посуду, столовые приборы, даже мебель, из чего сторонний человек, малознакомый с игумений Мариониллой, мог бы сделать вывод (разумеется, ложный), что она питает слабость к пресловутому «презренному металлу» В красном углу, под софринскими иконами в золоченых ризах, теплились электрические лампадки. Стены были украшены портретами Михайловских и Наволоцких архиереев, начиная от самого первого из них, знаменитого архиепископа Афанасия (Любимова), мудрого сподвижника царя Петра Первого. Причем на самом видном месте висел вставленный в позолоченную раму большой портрет ныне здравствующего епископа Иринарха кисти известного михайловского художника Сергея Мурлыкина, обошедшийся монастырю в кругленькую сумму. Массивный стол, за которым трапезничали дорогие гости, был покрыт льняной скатертью, девственно-чистой белизне которой могли бы позавидовать горные снега. На столе красовались массивные супницы с ароматной ухой из трех видов рыбы, заливное из семги, сочащиеся благоуханным жиром кулебяки с палтусом и зубаткой, вазочки с красной икрой, монастырское масло, цветом напоминавшее яичный желток, сметана, сладкая и густая, как сливочное мороженое, антикварные блюда кузнецовского фарфора с ноздреватыми ломтями знаменитого хлеба, испеченного по рецепту знаменитого Сурского Иоанно-Богословского монастыря. По преданию, такой хлеб, бывая в Суре, изволил кушать сам дорогой батюшка, святой праведный Иоанн Кронштадтский, великий уроженец Михайловской земли. И не только кушал, но еще и нахваливал. А впереди гостей ждали морсы, разнообразные чаи, компоты, варенья из брусники и морошки, пироги с начинкой из северных ягод, редкостные вина с Кипра… да что там…с самой Святой Земли. Важных и полезных гостей во Введенском монастыре встречать умели… а господин Сафонов был как раз из таких. Разве можно тут ударить в грязь лицом?
Разумеется, перед трапезой мать Марионилла лично показала дорогим гостям Введенский монастырь – храмы, колокольню, кедровую рощу, парники, цветники, пасеку. И всюду их с поклонами и приветливыми улыбками на лицах встречали монахини, словно сошедшие со страниц глянцевых буклетов, предназначенных для туристов. Жена господина Сафонова восторгалась, и без устали фотографировала увиденное на камеру своего мобильного телефона (наблюдательная мать Марионилла сразу приметила, что мобильник у гостьи куда дороже ее собственного, вдобавок, последней модели). Черноволосая девочка с парчовым бантом заливалась беззаботным детским смехом, и, дергая папу за рукав, показывала ему расписную деревянную мышку на колесиках, подаренную ей игуменией во время посещения иконной лавки. Но господин Сафонов молчал, словно был погружен в тайные, ведомые лишь Богу и ему, думы.
Думал он (и практичная мать Марионилла немало удивилась бы, узнав это!) о неисповедимых судьбах Господних, благодаря которым он стал тем, кем был сейчас. А ведь когда-то он был глупым, ленивым, проказливым мальчишкой, избалованным родителями, потакавшими ему во всем. Таким бы он и остался, если бы однажды строгая учительница ненароком не открыла ему – он вовсе не сын своих родителей, а всего лишь усыновленный ими детдомовец. И потому ничего хорошего из него не выйдет. В тот день, потрясенный услышанным, он совершил попытку самоубийства.
Прыгнув с пятого этажа, он не разбился насмерть лишь чудом, упав в росший под окном их дома куст шиповника, почти такой же густой и сплошь усыпанный цветами, как тот, что он видел сегодня здесь, у монастырских ворот.
Да, он выжил… но стал другим. Потому что, словно воскрешенный из мертвых Лазарь, смотрел на жизнь и на окружавших его людей иначе, чем раньше. Впервые он осознал, сколь великой, жертвенной любовью любят его приемные родители. А он…да разве он достоин их любви? Ведь его любовь к ним – ничто по сравнению с их любовью к нему, чужому ребенку, которому они стали отцом и матерью. А еще он захотел жить, не просто плывя по течению и успокаивая себя тем, что каждому сверчку свыше предназначен свой шесток, выше которого не прыгнешь. Но любой ценой достичь жизненных высот. Все еще увидят, чего он достигнет и кем станет!
С той поры Костю словно подменили. И переезд их семьи в Москву был тут ни при чем. Куда девались его прежние проказы! Теперь он с упорством испанского конкистадора штурмовал вершины знаний, изумляя учителей своими успехами, а также необычными для ребенка его возраста серьезностью и стремлением к учебе. Он получал награды на школьных олимпиадах и окончил школу с серебряной медалью. А потом, с легкостью быстроногого скакуна, с разбегу берущего высокий барьер, поступил в университет… После чего год за годом, методично, упорно, падая, разбиваясь в кровь, но снова вставая, брал все новые и новые жизненные вершины…
И вот теперь он – влиятельный и богатый бизнесмен, с которым считают за честь общаться сильные мира сего. Но он не гордится этом. Потому что не раз видел, как великие становились ничтожными, а сильные – немощными, как в одночасье нищали богатые, как рассудок изменял тем, что слыли мудрецами. И с тех пор, как, уже взрослым человеком, Константин Сафонов крестился и уверовал в Бога, он не только умом, но и сердцем уразумел правоту поговорки «человек ходит, а Бог его водит». Как понял и то, что нередко орудием воли Божией становятся не друзья, а те, кого мы считаем врагами. Вот и в его жизни был такой человек...
Размышления господин Сафонова прервал голос игумении Марионилли:
-Как вам понравился наш монастырь? Наверное, у вас в Москве побогаче будет…
-А вы знаете, что я – не москвич? – ответствовал господин Сафонов.
-Неужели?
-Да, я родился в Михайловске. И учился в здешней «английской» школе.
Впрочем, заметив недоумение на лице настоятельницы, он добавил:
-В той, которая теперь называется седьмой гимназией имени Вячеслава Петрова.
-Вот как?! – удивилась мать Марионилла. – Значит, вы северянин!? Не ожидала… Похвально, что вы так любите свою родину. Прямо как наш великий земляк святой праведный Иоанн Кронштадтский, который много раз приезжал на родимый Север. Кстати, у нас в монастыре живет бывшая учительница из вашей школы. Забыла, как ее зовут… Нина… Нина… Мать Савватия, ты не помнишь, как фамилия у той… ну, которая полы моет?
-Великорецкая. – услужливо подсказала мать Савватия, в самой почтительной позе стоявшая у дверей в ожидании приказаний матушки-игумении.
Вертикальная складка на высоком лбу господина Сафонова чуть углубилась. Впрочем, не настолько, чтобы мать Марионилла могла это заметить.
-Я бы хотел ее видеть. – сказал он.
-Мать Савватия. – распорядилась игумения. – Приведи-ка сюда эту послушницу. Да поживей.
-Благословите, матушка. – привычной скороговоркой произнесла келейница и торопливо вышла из трапезной, втайне негодуя на то, что ей не доведется услышать продолжение застольной беседы. А ей так хотелось знать, с чего бы это вдруг господину Сафонову вздумалось увидеть послушницу Нину.
Выходит, неспроста та интересовалась у нее, как зовут их важного гостя!
А господин Сафонов снова задумался. Сейчас он увидит свою бывшую учительницу. Ту самую, которая когда-то сказала ему, что из него не выйдет ничего хорошего…
Что ж, сейчас у него есть, что ей сказать.
* * *
Когда за Ниной Егоровной закрылась дверь сарая, она, наконец-то почувствовав себя в безопасности, огляделась по сторонам, увидела в углу пустой ящик, уселась на него и забылась сном.
Снилось ей, что она не человек, а крыса. Белая крыса с красными глазками и длинным хвостом, вроде той, что была когда-то у Кости Сафонова. И что она мечется по классу, на старинный манер уставленному не столами, а партами. А за ней, с угрожающим криком, потрясая туфлей на высоком каблуке, толь-в-точь такой, какие когда-то носила она сама, гоняется Костя… теперь уже господин Сафонов. В поисках спасения она забилась под парту. Но Костя заметил ее и, словно топор палача, занес над ней туфлю с острым железным каблуком:..
-Вот ты где!
-Эти слова перенесли Нину Егоровну из ее кошмарного сна в куда более страшную явь. Перед ней, со злорадной ухмылкой на лице, стояла мать Савватия. А из-за ее спины виднелась ухмыляющаяся физиономия инокини Анисии.
-Ишь ты, куда спряталась! - тоном строгой учительницы, отчитывающей провинившуюся первоклашку, продолжала мать Савватия. - Долгонько бы мне пришлось тебя искать… Да тут как раз мать Анисья-морда-лисья (при этих словах она так выразительно посмотрела на инокиню Анисию, что та поспешила спрятаться ей за спину), прибежала и сказала, мол, ты здесь схоронилась. Чего ты на меня так пялишься? А ну, вставай, пошли! Тебя желает видеть господин Сафронов.
Земля в одночасье ушла из-под ног Нины Егоровны. Вот и сбылось проклятье… обещанная Божия кара все-таки настигла ее. Выходит, она не ошиблась – господин Сафонов не случайно приехал к ним в монастырь. Он разыскивал ее и наконец-то нашел. И теперь, пылая местью, хочет ее погибели.
-Выходит, он тебя знает. – с издевкой в голосе продолжала мать Савватия, - Интересно, откуда? Хотя и так понятно. Ты же у нас с вы-ысшим образованием, училка… И какие же отметки ты ему ставила, когда он у тебя учился? Небось, он у тебя в любимчиках ходил?
Но Нина Егоровна молчала. Голова у нее кружилась, ноги подгибались. А слева, в груди, жгло так, словно кто-то сунул ей под ребра раскаленные угли. Неужели сердце? А ведь когда-то Нине Егоровне не раз приходилось слышать, что она бессердечная…
Сейчас она предстанет перед своим бывшим учеником, как преступница перед судией. Что же ей делать? Повиниться, плакать, простить прощения? С какой стати? Он сам тогда был во всем виноват. И разве она солгала, заявив ему, что ничего хорошего из него не выйдет. Да, он стал важным господином, перед которым все заискивают, стремясь снискать его благосклонность. Но разве это главное? Ведь он подлец, мстительный подлец, который много лет разыскивал ее, чтобы расквитаться за давнюю детскую обиду. Он хочет расквитаться с ней, старой, больной, несчастной женщиной, которая после того злосчастного инцидента вынесла столько, что ему и в страшном сне не снилось!
Нет, она не будет унижаться перед господином Сафоновым и просить у него прощения. Она бесстрашно скажет ему в лицо, что он - подлец. А там – будь что будет.
А жгучая боль у нее в груди все усиливалась, так что Нине Егоровне казалось – она охвачена огнем. И сейчас этот огонь испепелит ее. Неужели это адское пламя? Увы, стремясь избежать земной кары, она не думала об аде… Как тяжело дышать! Но вот уже мать Савватия распахивает перед ней врата… а оттуда, сквозь шум неугасимого пламени, доносятся голоса матери Мариониллы и господина Сафонова. Только бы ей успеть сказать ему в лицо, что он - подлец…
Но тут Нина Егоровна почувствовала, что падает вниз, во тьму кромешную. И она уже не услышала, как господин Сафонов, повернув голову к двери, сказал игумении Марионилле:
- Я так многим обязан Нине Егоровне…
__________________________________________________
1Акт 1, сцена 7, перевод Анны Радловой.
2Рясофорная сестра (рясофорная послушница, рясофорная монахиня), насельница монастыря, над которой совершен постриг в рясофор (без произнесения монашеских обетов). От монахинь, принесших обеты, они отличаются деталями облачения. Постриг в рясофор нередко предшествует постригу в мантию. Еще одно название рясофорной монахини — инокиня, хотя это слово нередко употребляют, как синоним слова «монахиня».
3Автор наблюдал подобное в одном монастыре е в центре России. Впоследствии, бывая там, он этого уже не видел, и хорошо, что так.
4Рухольная (от слова «рухлядь») - склад одежды.
5К сожалению, этот случай не выдуман… Как и многие события из жизни героини рассказа, включая уход в монастырь
6Перифраз слов Преподобного Серафима Саровского («черными головешками» старец называл монахов, которые внешнюю молитву не соединяют с внутренней.
7Иначе — икона «Спас Благое Молчание». Подробное описание этой иконы есть в повести Н.С. Лескова «Очарованный странник».
8 Пс. 140. 3 (по-церковнославянски)
