Вы здесь

Женитьба

У Владимира  Колотова умирала мать. Умирала неожиданно. Легла в областную  больницу с печенью – прихватило правый бок до невозможности дышать. Врачи обнаружили  цирроз. Сыну и ее родной сестре Ирине без особой деликатности сообщили, что пациентка  безнадежна, поздно  хватились. Те, недолго думая, в горе и  обиде увезли Аксинью домой.  «Уж лучше дома,  - тихонько сама себе приговаривала женщина, прикусывая от боли губы, -  в родных стенах». Еще не старая женщина, она не хотела верить, что умирает, неправда это –  и пожить не успела, и надышаться вволю, потому пытливо и сторожко заглядывала в глаза  родных, ничего утешительного не поймав, со вздохом причитала:

- Ить не охота помирать, родименькие мои, а сердечко чует – не встану боле.

- Да не выдумывай,  ты мама, чего не след! - Притворно сердитым голосом говорил ей  сын. – За клубникой и земляникой еще находишься, за малиной, ежевикой и брусникой еще  налазишься, и по грибы сходишь, вон, корзинку твою я свежими лозинками подправил.

Аксинья не перечила, слушая сына. Ирина уходила на улицу за дом, в пустом амбаре  долго выла, потом сухими ладошками до боли вытирала глаза, долго охала, шла в дом и  снова садилась к кровати.

Когда Аксинья стала пухнуть в животе и желтеть, врач со скорой по признакам сказал,  что это и не цирроз вовсе, а другое, но хрен редьки не слаще, и прописал обезболивающее.  Аксинья окончательно поняла – не жилица. Ночью она украдкой, тихонько, чтобы не  разбудить сына, плакала, судорожно комкая подушку, затихала на время, прислушиваясь к  себе и ночи, потом позвала:

- Володимер, подыми мне голову.

Тот соскочил, словно и не спал. Осторожно приподнял матери голову, подложил  подушки, развернул ее к окну, где занимался в мутном тумане рассвет, спросил:

- Вам так удобно, мамуленька?

- Да, так лучше, сынок, вот, погляжу как день занимается, и снова лягу.

Смотрела в окно долго, пристально, наблюдая, как молодые ветки за окном метались  друг перед другом, сбрасывая искры первого света, омывались мягкой властью зари,  успокаиваясь. И чем светлее становилось в комнате, тем затаеннее казалась улыбка на ее  лице. Сын не мешал, а только смотрел на мать. Слезы жгли глаза, неудержимо катились по  щекам и падали на одеяло. Не глядевшая на него мать бережно и тихо говорила ему:

- Ты плачь, плачь, сынок, не стесняйся, они мне сладки твои слёзки-то, так, глядишь, и  твое сердечко омоется, не сгорит, жить с тяжелым сердцем среди людей нельзя.  Жалею  только, что не оженила тебя, не понянькалась с детками твоими, не дождалась внучат.

Аксинья долго молчала, жадно, голодно вбирая тишину утра, зажатое дыхание сына,  оторопелую медлительность веток за окном. 

- Уйду так на кого хозяйство-то?..  А помирать, сына, ох как неохота!  Жись из постели-то шибко баскȯй кажется…

К следующей ночи Аксинья преставилась. Хоронили тихо, без шума. Особо охочие до  бесплатных зрелищ – будь то роди́ны, свадьбы или похороны, и те присмирели.  Провели, как  положено,  девять дней, сороковины,  и вскоре сестра покойницы забеспокоилась,  тоже не  молоденькая, хоть и помогала ей дочка, а уставала на два двора работать, хозяйство у  покойницы, Царство ей Небесное, было немалое  –  корова с нетелью, штук семь овечек с  бараном, да пара коз с козлятами, а уж прочей мелочи: куры, гуси, утки, не перечесть.  Конечно, Владимир основной хозяин, делал сам всю тяжелую работу, но после смерти  матери как-то почернел, поскучнел, глаза потухли, словно огонек в них погас. На еду почти   и не смотрит, так, чуть-чуть машинально перехватит, и все.

Надо сказать, что его тетка Ира была по деревенским меркам бабой себе на уме, и чужого не возьмет, своего не отдаст, и о себе сердешной подумать всегда время найдет.  Не без хобби женщина, был пунктик  -  новостишки деревенские.   И  как ей удавалось знать, что Маруськин кот в это самое время на том конце улицы чихнул, Маруську напугал, та чугунок с кипятком опрокинула,  но на то большая тайна, которую деревенские никак разгадать не могут.

И вот,  в один вечер, отдоившись, загнав скотину в хлев, накормив и напоив мелочь, Ирина сходила с полной миской к дворовому псу Барону, помыла руки под рукомойником, отерла их полотенцем, устало села за кухонный стол и позвала племянника. Тот отозвался не сразу – ремонтировал ножку у секретера  -  все не доходили руки, хотя мать, когда была жива, давно просила об этом.

- Да потом доделаешь, Володя, мне бежать надо, моя Верка просила пораньше управиться, дела у нее обозначились какие-то личные.

- Личные, это хорошо, дело молодое, понятное. – Отозвался парень, загремев столярными инструментами, которые складывал в раздвижной ящичек.

- Давай, к столу, я тут чаек вскипятила.

Они молча пили чай с топленым молоком и домашней сдобой, которую Ирина принесла с собой. 

- Умеешь ты, теть Ир, стряпать, ни у кого в деревне не получается вкуснее.

- А то! – Довольно вскинула голову тетушка. – Не поверишь, а у меня семейный сертификат имеется!

- Что еще за сертификат?

- А твоя мать ничего не рассказывала?

- Нет, впервые слышу.

- Оно и понятно, ты - не девка, а парень,  тебе  в постряпушечьих делах не резон  копаться. Ну да ладно, чего уж там,  расскажу.

Ирина чуть поерзала худеньким задом по табуретке, удобнее устраиваясь, было видно, что ей нравится начало разговора, она забыла и про дочь, и про ее личные дела, потому как ей предстояло решение дела особой важности и значения.

- Когда наши мамы еще не были нашими мамами, а были подростками, почти «девушками на выданье», произошел у них спор – кто лучший из них мастер по пекарскому делу, а референтом у них определилась наша с тобою бабушка Матрена, лучшая на деревне стряпуха. Она послушала их и говорит:

- Вижу, мои хорошие, вы уж выросли, коль за перво место спорите, поди, уж и женишки на уме, а? – И смотрит на них хитренько, а те – в краску по самые уши, отмахиваются, отнекиваются, а бабушка нарочно их поддразнивает, раззадоривает.

- Никак, и  в ворота скоро начнут стучаться, а?

Тут сестренки смутились до слез, и на бабушку притворно чуть не с кулаками, а та и говорит:

- Но, но, ретивые кобылки, шучу я, а вот поглядеть, кто из вас умелее, хочу.

И дает им задание: придумать угощение, если бы в дом вдруг женихи со сватами пожаловали.

Уж сейчас и не вспомню, что там каждая из них напекла-нажарила, бабушка рассказывала, да я – мимо ушей, маленькая была и многое из бабушкиных россказней позабыла, глупая была, детские заботы были интереснее всяких домашних историй, жалею теперь, что не умела слушать, но про сертификаты  помню.

Напекли они, нажарили, а и баба Матрена пригласила своих товарок на обеды-дегустации, так сказать, весь деревенский лицензионный совет.  Не в один день проходили соревнования – в оценку шло все – как печь топила каждая из девушек, какими дровами, сколько времени в печи томилось то или иное кушанье, как подавалось оно, с чем. Целая программа была.

Ох и хитрованка была наша бабушка! Она обеих девчонок обучила домоводству сполна, но в соревнованиях имела один умысел – показать наших будущих матушек с лучших сторон, сделать им такую своеобразную рекламу, если употребить современный язык. Деревня – что, все всех знают, где что случилось – тоже, и здесь деревенское радио надежно сработает,  слава о девчонках и по другим весям пойдет, глядишь, по доброму  молодцу каждой девушке и сыщется в мужья. Так и случилось.

А сертификатами стали фартуки, которые она каждой подарила, твоей маме - серебряной канителью расшитый, моей маме – золотой: она стала в том споре победительницей. Бабушка и меня многому научила.  Я, по ее примеру, и свою Верку пытаюсь обучить,  да не  поддается, противится, говорит, что вредно стряпню есть, калориев много, а мы про калории и не думали… а ты, Володя ешь, тебе-то калории не повредят.

Ирина придвинула тарелку ближе к парню, смела крошки со стола мягкой салфеткой в руку, бросила в ведро с пойлом для скотины, вернулась за стол и тихонько подступает:

- Я что тебе сказать хочу, Володя, сидишь ты тут один-одинешенек, никак не можешь от горя отойти, по матушке тоскуешь, так оно, иначе и быть не может, но что поделаешь, нету матери, ушла,  и мне больно как сестре, но что случилось, то случилось, а сердце рвать до отчаяния, грех это. – Ирина вздохнула и перекрестилась на большую икону в углу. -  Жить надо дальше, коли мы живы остались, думать  как обустраиваться без нее. – Она помедлила немного, и словно ее только что осенило, ласково так говорит:

- А что, племяш, если оженим тебя? А?.. Найдем хорошую деваху, и женим?

- Тьфу, на вас, тетя! – Огрызнулся тот недовольно. – Придумали – жениться! Тут горе такое, а вы про свадьбу! Да и не отыскал я той, кого бы в дом хотел ввести.

- А ты и не ищи, я сама тебе найду. Еще такую деваху, что ахнешь!

Парень недоуменно вытаращил глаза на тетю, городившую вздор.

- И что, как баран на новые ворота уставился! В ранешное время – как, парень с девкой и знать друг дружку не знали, и ведать не ведали, а родители присмотрят, все разузнают о девушке - здорова ли она, работяща, умела ли, каковы родственники в роду, и уж в последний ряд – ум и красоту определяли, потому что открытых дур и дурнушек из претенденток вычеркивали. И ничего!.. жили, деток плодили да хозяйство крепко вели.

- Ну ты даешь, лёль, еще про домострой вспомни – окрутили, и всё!

- А в домострое ничего плохого нет, почистить только ветхие напластования, а суть хорошая.

- Чего ж хорошего – не знать человека, и – нà тебе, здрасте!.. муж и жена!

- А что тут такого, миленький! Не знаете, так узнаете. Еще слаще любиться будете.

- Нет, тёть Ир, не хочу я так,  уж совсем седой стариной отдает, каким-то средневековым  мракобесием. – Пряча улыбку, на серьезном глазу говорит Владимир, стараясь подыграть тетушке, которая и сама поверила в придуманную ею шутку.

- И не лыбься, я и не шучу! Хочешь неизвестно сколь времени искать, да как петух вокруг куриц хороводиться, красоваться…  а пока ты перья свои будешь топорщить, у тетки руки от работы отвалятся! – Она соскочила с табуретки и вытянула перед ним узловатые в набрякших венах корявые руки. – Ты скажи – я двужильная? – Подпрыгнула вдруг тетушка перед оторопевшим племянником. – Думаешь, что Верка мне помощница, так нет, деревней изо всех сил гнушается, и давно уж в городскую сторонушку поглядывает!

Хоть и безумной казалась Владимиру теткина затея, но чем-то задела, авантюрностью, что ли. Отгонял ее, назойливую, но мыслями вновь возвращался, мешала она ему, как заноза,  надо вынимать. И занимала не тем, что будет хозяйка в доме, работница, ему помощница, а тем, что в дом придет неведомый кто-то, и станет его избранницей, или теткиной?.. «Хмм, - напрягся Владимир, - не я буду выбирать, выходит, а тетка!». Но это-то и было самым пикантным, любопытным, словно в руки судьбы себя отдавать. Владимир заинтриговался настолько, что согласился на теткино крамольное предложение.

Пришла суббота. Жарко натопили баню, попарились. Кандидат в женихи надел новую пару с  белой рубашкой. На смотрины позвал с собой двоюродную сестренку, так сказать, группу поддержки в одном Веркином лице. Тетка проведала, что в ближайшей деревне Велиховке есть на примете Людмила. Подкатили к дому с шиком, резко остановились, но машина плавно качнулась на рессорах. Вышла девушка, вполне привлекательная, только немного вертлявая. Прошли в дом, светлый и ухоженный. Тетка поджала губы, уложила на колени свои тяжелые руки уголками. Наблюдала за суетой не столько девушки, сколько ее матери, выспрашивала про житье-бытье, да кем работает дочка, а когда прояснилось, что та живет в городе, в родном доме редкая гостья и наезжает только в отпуск,  и то не каждый год;  гордится тем, что забыла  - с какого бока к корове подходить, а печь… да зачем ей печь, если в городе центральное отопление, газ, и никаких проблем.

Слушала тетка-сваха словоохотливую женщину, и чем дольше, тем больше ее рот, как бы немел, сжимался и вскоре стал похож на куриную гузку, а когда заметила, что племяннику девушка приглянулась, сразу и засобиралась домой, заявив хозяевам:

- Благодарствуем за хлеб-соль, если по пути будете, милости просим и к нам, как и мы к вам – по пути, с дальней дороги.

Только за порог, набросилась на парня:

- Ишь, идол пучеглазый, думаешь, не видела, как свои зенки-то на нее таращил, она не ко двору, понял! Возьми ты эту вертихвостку… вы – целоваться-миловаться, а тетка опять в работу на два двора впрягайся! Ну, уж нет, милок, не будет моего согласия, так и знай. Нам нужна девка работящая, крепкая, не эта хилая тростинка с длинными ногтями, под которые землю засадить боится.

- Теть Ир, не злись, я ж, как лучше хотел, тебе подыграть.

- А нечего мне подыгрывать, не на сцене! – Рассердилась тетушка. – Артисты тут кругом, спасу нет!

Владимир слушал тетку, не спорил, родной все-таки человек, самый близкий, добра желает своему непутевому племяннику, и в самом деле давно засидевшемуся в женихах, вон, даже матушка, не дождалась. Не стал перечить, только вздохнул.

- Тогда поехали, Верка, давай в машину.

Верку приглашать особо и не надо, юркнула на заднее сидение. Смотрины ей не понравились, представила, как бы к ней кто заявился с таким нелепым сватовством. Представила, и фыркнула себе под нос со смешком.

- Ты что это фырчишь, губы смехом напузырила, вот, укатишь в город и станешь как эта Людмилка, что и дом родной есть, забудешь, и что мать с отцом стареются.

- Маа, да не выдумывай, чего нет, не выкапывай  для себя жаления, не решила еще, где мне быть, только думаю.

Прошла еще неделя. Тетка не дремала.  Взбаламутила всю деревню. И из этой мутной водицы выдернула где-то рыбешку-слушок, что за сто верст есть деревня Петропавловка, и там, будто, девок этих как грибов в лесу по осени, и все – ладные, крепкие и на работу спорые, прямо под Иринин заказ. Про своих деревенских она слышать не хотела, а только с ехидцей приговаривала, что нынче у молодежи честь не в моде, а за пройдох, что ребятишек неизвестно от кого имеют, она племяннику навяливать не собирается, да и он сам не горит таким желанием.

И так, суббота. За Владимиром в поле прибежал тетушкин сынишка, двоюродный его брат:

- Вовка, собирайся, мамка уж баню истопила, торопит, говорит, что утром на зорьке в Петропавловку поедете, папка уже машину проверил.

- Прям, как на рыбалку, на зорьке, - посмеялся Владимир и потрепал выгоревшие вихры младшака. 

Нехотя передавал парень трактор сменщику, уже не смешной казалась теткина затея, а пустой, никчемной и досадной, но увильнуть от задуманного ею стратегического плана, знал, не удастся, себе хуже, она готова уже одну шапку без него сосватать, и припереть девку, захватив в беремя, в его дом, и мужу не доверит, все - сама.  И сможет. Ирина была сухой, жилистой бабой, силы не занимать.

Пока племянник мылся в бане, тетка приготовила удобную сумку, в нее аккуратно разместила баночку с грибами, колбасу домашнего приготовления, большущего копченого сазана, а сверху, в особой герметичной упаковке свою фирменную стряпню, по уголкам  осторожно рассовала три бутылки беленькой с легкими охами и причитаниями: «Ой, Божечька ты мой, Господь-Господи! За какие грехи меня тяжко наказываешь!.. али больше миру грешила, али больше других провинилась?»

Увидев парня после парной, весело засинела глазками и запела по-другому:

- А вот и молодец наш красный, голубь сизокрылый, женишок ненаглядный. Выберем мы тебе женушку-красавицу всем на зависть, дому - на славу!

Владимир подошел к трельяжу, оглядел себя со всех сторон, посмеялся себе и каламбуру:

- И впрямь, молодец- то красен, парок ядрён и веничек хорош, а скажи, теть, где ты все эти присказки выучила?

- Как, где? - Уже серьезно отозвалась Ирина, - в детстве слышала, как бабушка на смотрины невест снаряжала своих сыновей.

На зорьке не получилось. Пока доили коров, управлялись с прочей скотиной на два двора и выпроваживали на пастбище, гоняли гусей и уток на озерко,  насыпали остальной крылатой мелочи в запас  зерна, да лили в тазики и старые сковородки в достатке воду, не забыли и про Барона,  а тот не кинулся сразу к еде, а протяжно зевнул – верный признак недовольства, знал, что хозяин уезжает; и про себя не забыли, перекусили на дорожку.

До деревни ехали не спеша, словно хотели оттянуть момент прибытия. Молчали. Каждый думал о своем. Владимир о свершающейся глупости. Ирина пыталась понять, что за червяк гложет ее где-то возле сердца, не дает покоя – вроде и доброе дело она делает для племянника, а червячок пружинится и говорит ей: не-е-т, любезная, для себя, для себя родимой.  Верка, которую тоже взяли, думала, что больше не поедет ни на какие дурацкие смотрины, народ смешить, итак вся деревня в наблюдатели записалась.  Иринин муж, Семен Фомич, ни о чем таком не думал, принимая женины придумки за блажь, которая и думок не стоит, смотрел на дорогу, осененную стройными соснами, меж которыми бежало солнце.

Двинули сразу к клубу, так как в Петропавловке праздник: травы скошены, а пока сохнут, приспел День села.

Вообще-то,  с давних времен в этот день христиане чтили память Петра и Павла, первоверховных апостолов. В их честь и церковь была воздвигнута, и деревня названа Петропавловкой. В советские времена церковь снесли, но народ не забыл про это и через десятилетия, а чуть только наступил новый век с новой властью, настоял, чтобы церковь построили. Новые власти народу не перечили, но и не помогали.

Церковь возродилась на старом фундаменте.  Стоит она теперь чудом чудным, дивом дивным в красоте белокаменной.  Нашелся добрый человек,  рожденный здесь, в этом привольном краю,  воспитанный добрыми матушкой и батюшкой,  средней школой да пыльными деревенскими улицами. В пацаньем возрасте, с такими же, как  сам  голоногими сорванцами,  на речку с удочками бегал, а возмужав  и став большим человеком, решил  –  быть Петропавловке образцом сибирских деревень нового века, благо, средства на это у него имелись.

А наши гости машину оставили в сторонке. Торжественные речи начальства уже отзвучали, лучшие люди села были названы и облагодетельствованы, а всем прочим – пиво на столы и соленая рыбка, которую ловить и вялить петропавловцы были большие мастера. Вокруг  шумело-гремело – девушки  достали из бабушкиных сундуков наряды казачек, и были столь хороши в роли прях, ткачих, стряпух, что не налюбуешься. И все это на брусчатой центральной площади перед Домом культуры, тоже новехоньким. Малышня резвилась на площадке рядом – разноцветные качели-карусели, яркие горки, домики, скакалки, а парни и мужики постарше пробовали силу и сноровку в спортивных единоборствах, неподалеку, на берегу красивой излучины шумливой речки.

Владимир оторопел от такого количества красоты, крутил головой из стороны в сторону. Опешила и его тетка, не ожидала, словно в другое царство попала, их деревня сразу убогой показалась.  Хоть и поубавилось в ней спеси, но от своего дела не отступила, дернула дочь за короткую юбчонку,  дала знак мужикам, и направилась к центру, где всех веселил косматый парень в расписной жилетке.

- А скажи, Верунь, - толкнула в бок дочку, - как тебе парень, нравится? – И прыснула в кулак.  - Чем тебе не жених!

Возле них семенила короткими ножками местная достопримечательность – баушка  Гликерия, которая знала наперечет всех петропавловских невест, ведала даже про то -  где,  какой величины и на каком месте родинка у каждой из них имеется. Она-то и дала о невестах наводку Ирине по телефону. Сейчас по причине отсутствия зубов с придыханием щепелявила:

- Максимовна, скажу тебе, жалко, что  Марьина деваха в город на денек-другой укатила, не успела тебе сообщить.  Вот бы кого твоему племяннику, ох, и работящая! Огонь, не девка.  Зла, зла на работу, и на мордочку баскенька, что тебе открытка с глянца…  Гля! Ты ж погляди, да она тута! Вишь, вон та, с малой гармоникой.

В центре большого хоровода высокая статная девушка, лет двадцати пяти, в белой кофте с вышивкой и нарядном русском сарафане, ловко управлялась с гармонью, под которую разносилась задорно девичья песня и каруселил хоровод.

- Надюшка! – Позвала  баушка Гликерия девушку, как только отзвучали песни и стихли рукоплескания довольных земляков. -  Иди сюды,  до тебя приехали, я ране твоей матери говорила, что будут ехать.

Девушка подошла. Познакомились.

- Вот, Надежда, сваты до тебя добираются, и жених, видишь, недалече отсюда, у машины стоит, тушуется.

И бабка стала перед Ириной крутить-вертеть застигнутую врасплох девушку, щеки которой от неловкости вспыхнули, что тебе маков цвет, старуха же, словно не замечая смущения девушки, приговаривает:

- Ну, разе не краса-невеста!

- Гликерия Марковна, вы что здесь за спектакль устроили! – Пришла в себя Надежда, вырвавшись из бабкиных рук, придумаете тоже! Это вам не фольклорная игра!

- Девонька, а это и не игра вовсе, потянула она новоявленную невесту в сторону машины, где стояли Владимир с дядькой. Ирина опешила от бабкиной прыти, и от того, что инициативу вырвали из ее рук, она остановилась, тронула девушку за плечо, заглянула кротко в глаза и тихо произнесла:

- Наденька, разве твоя мама тебе ничего не говорила?

- Говорила, но я думала, что она шутит.

- И ладно, раз вы все воспринимаете  шуткой, Владимир тоже окрестил эту затею игрой, вот и поговори с ним, как решите, так и будет. На знакомство-то и разговор согласна?

Надежда молчала, напряженно о чем-то думая, затем взглянула резко и  внимательно на Ирину, перевела глаза на бабку-сводню,  сощурившись на солнце  -  долго на парня у машины. Ирина напряженно ждала.   Гликерия не произнесла ни звука из сомкнутых скобкой   губ. Надежда оглядела всех, засмеялась.

- Хорошо, принимаю вашу игру! Только – чур!..  идите к нам домой, а с «женихом»  я сама разберусь.

Баушку-сваху поблагодарила за самодельный креатив, сообщив, что ее функции завершены, все дела она берет в свои руки, и будет расхлебывать кашу, которую они тут все заварили,  показала гостям, где ее дом, пояснив как удобнее проехать на машине.

- Ирина Александровна, вы поезжайте, а Владимиру скажите, что я его жду на этой скамейке, и она указала на огромный кедровый комель, из которого по обе стороны прямоугольно выходили два мощных корня, которые  были оформлены под удобные сиденья и   отшлифованы до блеска, прекрасная дизайнерская находка местного умельца.

Родительский дом Надежды под летним солнцем сиял на пригорке светло и нарядно чистыми окнами в голубых с белоснежной резьбой ставнях, палисадник добавлял радости щедрым разноцветьем.

Самсон Кузьмич и Наталья Дмитриевна уже знали о приезде гостей и были не в восторге, сарафанное радио скорехонько все донесло, хмурился этой вести и Надеждин дядя,  Родион Кузьмич, отцов брат,  с которым и приехала из города Надежда, но, тем не менее, тоже вышел на крыльцо к нежданным гостям. Знакомство получилось поспешным из-за неловкости сторон, и хозяйка, чтобы сгладить ситуацию, пригласила всех в дом. Ирина Александровна суетливо подхватила инициативу и сказала, что у них с собою есть небольшая сумочка, и потянула мужа к машине. Вера стояла как загипнотизированная, и во вдруг растянувшемся времени смотрела: вот, родители открывают багажник, вынимают и несут сумку, Наталья Дмитриевна касается материнского плеча, приглашая в дом. А Родион Кузьмич, наоборот, словно очнулся, поспешно подхватил сумку из рук  Семена Фомича, а поймав ухом легкое позвякивание бутылок, веселым баском пропел: «Стаканчики граненые упали со стола!..»,  взглянул на брата, и подмигнул.

Пока женские руки гоношили стол, подошли молодые, и столько пристальных и напряженных глаз с немыми вопросами устремилось на них, что те опустили глаза, Владимир подошел к окну и стал рассматривать щедрый на цветы палисадник, а Надежда быстро нырнула в свою комнату, рухнула в кресло, уткнулась в колени, прикрыв лицо руками. Ирина Александровна тихонько постучала, и, не услышав ответа, тихонько приоткрыла дверь. Увидев, что девушка всхлипывает, быстро подошла к ней.

- Володя тебя обидел, - спросила она тревожно.

- Нет, нет! – Подняла она мокрое лицо.

- Значит, не понравился! - Качая головой убитым голосом со вздохом проговорила  Ирина.

Ей почему-то очень хотелось, чтобы и ее племянник, и эта совсем незнакомая девушка, которая сейчас тыльной стороной ладошек  поспешно вытирала щеки, понравились друг другу. Девушка всхлипнула и тихо сказала:

- Все так неожиданно… Володя мне понравился, хотя я совсем не готова принять его в качестве мужа, а потом… я…

Девушка часто заморгала глазами, сбивая набегающие слезы.

- Я не могу, потому мне стыдно сказать ему, что я не девушка… у меня был человек, который не захотел стать моим мужем.

- Тюю! – Повеселела Ирина. – Дурная! Ты ж сейчас все заранее сказала, что был у тебя человек, не получилась семья, мало ли как в жизни бывает.

Ирина кликнула племянника, а сама пошла к застолью. Захмелевший уже брат хозяина дома разбушевался за столом:

- Любимую племянницу за три бутылки водки!.. не будет этого!

- А ты свои выстави, - пытаясь разрядить обстановку со смешком парировала Ирина, - поди, тоже не за так племянницу отдавать собрался, глядишь, и сквитаемся.

Владимир вывел повеселевшую Надежду к столу, ее родители указали им место рядом с собою, мать склонилась к дочери, спрашивая ее о чем-то, та согласно кивнула головою. Застолье было тихим, мирным, спокойным с вопросами и ответами, потом были песни, как и полагается, шутки, смех, а прежние удивление и непонимание сглаживались басовитой воркотней теперь уже невестиного дядюшки.

Потом уезжали. Обнимались на прощанье уже родственниками.

Уже утром Надежда топила печь, варила свой фирменный борщ, томила в духовке пшенную кашу, кормила мужа, управлялась с хозяйством - гоняла скотину, кормила мелочь, знакомилась с Бароном, выливая ему в миску жирную похлебку. Привыкала быть женой. А вечером молодые смотрели телевизор, смеялись шуткам, которые были не очень смешны.

Были рядом, но пока стеснялись прикоснуться друг ко другу.   

 

26.05.2020 г.

Омск