На ресницах солнечные зайчики,
И коса, вплетенная в покос.
Ты стоишь в крестильной детской маячке,
И играешь шёлком от берёз.
Обниму рукой тебя за талию,
И прижмусь к стволу любимых грёз.
От меня, Россия, ты за далями,
В венах моих сок твоих берёз.
Подмышкино — это такая деревня. Мне о ней великан Вася рассказывал. Славный такой великан. Чудной очень. Был у него раньше один то ли недостаток, то ли, наоборот, достоинство: шерсть на нём росла как на диком звере. Некрасиво, конечно, но зато свойство дивное та шерсть имела. Если кто ради благого и общего дела отщипнёт клочок, то силищу обретет богатырскую.
Вот пришёл Василий в Подмышкино, а там — разруха. Мост через реку давно сгнил. Дороги в колдобинах. Вокруг деревни мусора целые горы. Зато в центре деревни много больших особняков во всей красе стоят, глаз приманивают.
«Работы тут много! Кто меня найдёт, к тому в работники и пойду», — решил великан и прилёг под ивой отдохнуть с дороги.
В голодный год о хлебе разговор
Насытит ли, подав для жизни силы?
Поманит ли чарующий простор,
Когда тебя болезнь к одру склонила?
Напомнит ли опавшая листва
Весны певучей пылкие объятья?
Помогут ли приятные слова,
В которых только лоск лицеприятья?
Облегчат ли прощальные венки,
Обрывки фраз и слёзы у надгробья –
Утрату тех, с кем были мы близки,
Кто жил добром и жертвенной любовью?
Представляя к публикации малоизвестную статью Николая Семёновича Лескова (1831—1895) «Торговая кабала» (1861), издававшуюся всего один раз со времени её первой публикации, выражаю уверенность, что это произведение не только не утратило своей злободневности, но — наоборот — звучит более чем современно.
В заглавии лесковской статьи — универсальное название сегодняшних социально-экономических отношений, официально и открыто поименованных «рыночными». Метастазы этого торжища гипертрофированно разрослись и поразили насквозь государство и право, политику и экономику, науку, культуру и искусство, образование и здравоохранение — все без исключения сферы жизни, в том числе духовно-нравственную. Торгашество и продажность стали «нормой», устойчивым атрибутом, основной приметой нашего «банковского» (по лесковскому слову) периода. Пресловутый всепроникающий «рынок» гротескно персонифицировался, превратился в некий идол, адское чудовище. Оно заглатывает и пожирает людей, перемалывает в своей ненасытной утробе всё здоровое и живое, а затем извергает вон и снова питается отработанными продуктами своей жизнедеятельности в этом нескончаемом круговороте «торгового дерьма в природе».
Гóре, горе —
горé не смотрят люди.
Как горé сей сказать:
Иди горé?!
Гóре, горе —
гореть с грехами будем:
каждый гордый
в своём аду помре.
Горечь, горечь —
такая мгла повсюду.
Темень, темень —
иди отсюда прочь!
Гóре, горе —
Господь
распинаем
всеми.
Горечь, горечь —
мир поглощает ночь.
Трудно дышать в вагоне
Паром дорожных рек,
Там, за сиденьем – стонет
Брошенный человек.
Стонет, устав от боли,
Брошен на сто сторон,
Днем он меняет роли,
Вечером рвется – вон,
Селигерскими моется волнами
У деревни построенный мост.
Под Тверскими лесистыми кронами
Здесь стоит одинокий погост.
Купола у церквей не золочены.
Роспись стен лаконично проста.
Лики мудрых Святых озабочены,
И не в золоте царски врата.
Где пропасть разверзлась - оставит,
Надежда оставит идущих спиною к любви.
Над каменем, огненным пламенем встанут
Последние, в битве решающей, дни.
Мне хочется крикнуть, но шёпот,
Предательский шёпот срывается с губ:
«Постойте, не рвите последние нити...
Ведь судьбы людские в сплетении рук!"
Пустая дорога, лишь эхо,
Короткое эхо пронзит над землёй тишину.
И словно прощаясь, рукою касаясь,
Заденет молитва в разорванном сердце струну...
Кинофильму «Остров»
Возит тачкой уголёк
Старенький монах.
И молитва-мотылёк
Кружится без сна.
Дым стучится в небеса,
Ненасытна печь,
И вокруг вода-слеза
Будет звон беречь.
Светлане Коппел-Ковтун
По славянскому березополью,
Где невяник наивно цветет
В нашей сладкой и горькой юдоли
Дивный крест христианка несет.
Он цветами-снегами украшен,
Потом-кровью богато полит;
Он – по ней. Он – прекрасен и страшен.
А над полюшком солнце палит…
То тропой, то дорогою славной,
То лицом упадая в траву,
Ищет Бога царица Светлана
В странной сказке, во сне, наяву…
Собирая миры неустанно
(Каждый – Божий и каждый – непрост),
Нас уводит царица Светлана
В Светлый Город дорогою звезд.
Через теплое березополье,
Огнь молитвы и сумрак поста
В нашей сладкой и горькой юдоли
Мы с тобою! – Под сенью Креста.
(Памяти Сергея Рахманинова)
А мама молится за сына,
И терпит горькие года.
В Европе что? Афиши, вина.
Где мать? В России - навсегда.
В Великом Новгороде плачет.
Но плач славянки на Руси
В Европе ничего не значит.
Помилуй, Господи! Спаси!
«Я люблю церковное пение… ведь оно, как и народные песни,
служит первоисточником, от которого пошла вся наша русская музыка».
С. Рахманинов
Худой. Сутулый. Сдержанный. Композитор. Его лицо расцветало, когда на нем появлялась застенчивая, чарующая улыбка. В зрелости ему простили то, что не прощали в молодости. Его гениальности. Великое будущее ему предсказал Чайковский. В судьбе этого человека слились две константы, две трагические величины — он на протяжении жизни терял то, что ему дорого, и, стремясь забыться, отвлечься от этих потерь — много работал. Его энергетика была колоссальной.
Кольца жизни - ушедшие годы,
В них сомкнулась история лет.
Ствол могучий в небесные своды
Поднимался, тянулся на свет.
В этом древе, смолою покрытый
Прорастал в сердцевине ствола
Крест спасения, кровью омытый -
Так печать благодати легла.
В круге жизненном, в шествии скобном
Через тернии, страсти, грехи,
Сердце рвётся в стремленьи покорном
Чтоб крестом ко Творцу прорасти.
За окном дремотно планируют случайные снежинки. Отдернув шторку, не думая ни о чем, наблюдаю этот весенний полусон. Тишина. Гы-гы-гы, раздается на улице знакомый смешок. Приподнимаясь на мысок на каждом шагу, к крыльцу приближается Тимка, дородный юноша с большой кудрявой головой.
— Тимофей, стоять! — раздается командный бабушкин голос, и Тимка замирает перед ступеньками как вкопанный. Тима послушный. Он не своевольничает. Это спасает его от неприятностей.
Через минуту его догоняет бабушка.
— Тима, руку на перила. Шагаем. Р-раз. Два. Смотрим под ноги. Тр-ри. Дверь открывай. Ногу выше подними, здесь порог. Вот так. Вперед пройди. Сядь на диван. Отдыхай.
Ты меня красотой опьянила,
Волшебством одурманила Русь;
Вновь душою своей пытливой,
Через странствия к тебе рвусь.
Ах, какая такая сила,
Мне придумала, вдруг, цепей?
Что же будет с мечтой белокрылой?
Что же станется с жизнью моей?
Слепые, глухонемые,
Полумертвые, полуживые
На свет открываем окно,
А за окном - темно.
Слушать хотим соловья,
Но слышим жалкое я,
В своей бесчувственной немоте
Испытываем страх,
Горим и сгораем в огне,
Нет Божьего слова в наших устах,
Верим в какое-то чудо,
Ждем его из ниоткуда,
Тянем к еде руки-ветки,
Душе оставляем объедки,
Боже, прости наш страх,
Пусть грех обращается в прах!
Новенький автомобиль шёл легко, послушно выполняя волю своего хозяина.
— Ну, держись Анюта, сейчас попробуем ту колымагу сделать! — весело подмигнул Егор, в зеркало заднего вида, притихшей на заднем сидении белокурой девушке.
— Может не надо Горчик, смотри как эта иномарка шустро идёт!
— Испугалась, да?! - не унимался Егор.
— Вижу что испугалась, — прервал он попытку девушки что то сказать ему .
— Была бы такая смелая не пряталась б за моей спиной, да и подарок папика твоего, кто кроме нас с тобой обкатает.
Егор уверенно нажал на газ, машина всё больше набирая скорость, вплотную приблизилась к мерседесу.
— Ты любишь меня? — Вопрос, прозвучавший у его уха, был настолько неуместным, что на лице бравого гонщика выступила раздосадованная улыбка. Ну, кто задаёт такие вопросы в самом начале маневра.
— Конечно, можешь в этом не сомневаться — кисло сказал он, провожая тоскливым взглядом удаляющийся зад иномарки.
Да и неспроста Анька про любовь заговорила, опять канючить, начнет, что бы скорость снизил.
Волчья морда с грустными глазами, вся в инее, раздвинув края палатки, просунулась внутрь.
— Эй, Сиваш! Пошел вон, дьявольское отродье! — закричали в один голос обитатели палатки. Беттлз стукнул собаку по морде оловянной миской, и голова мгновенно исчезла. Луи Савой закрепил брезентовое полотнище, прикрывавшее вход, и, опрокинув ногой горячую сковороду, стал греть над ней руки.
Ветры жестоки —
плакать душа не в силах.
Милые люди, что ж вы всё время —
мимо?
Страшные люди, как вы жестоки
стали!
Глупые люди —
быть людьми перестали...
Умерли люди?
Я почему живая?
Остановите,
выскочу из трамвая!
Этот — не мой,
бессловесный,
он глуп по-скотски.
Мне — на другой!
Другой!
Не такой плотский...
Весь мир наш, выбирая зло,
склоняясь к дьяволу душою,
страдал, от Бога отдаляясь.
Во тьме блуждал, и сам себя
спасти не мог, почти отчаясь…
Так возлюбил Бог мир, что к нам
Он посылает Сына! Спасе
Младенцем родился от Девы,
Своим рожденьем освятив
наш мир и космоса пределы…
