Омилия

Мою первую любовь зовут Максим. Пишу о нем в настоящем времени, потому что Он - моя любовь, жив, здоров и обо мне не вспоминает.

Следуя классике жанра, любовь наша имела трагический конец. Трагическим, следуя той же логике, он был только для одного из участников действа. Для меня.

Со времени этой первой любви, прошло почти столько же лет, сколько мне было тогда – 14. То есть половину моей жизни я уже живу с ним вместе. Вместе, но не рядом. И не смотря на события этой второй половины моей жизни, до сих пор на имя Максим, голубые подранные джинсы и голос Курта Кобейна у меня реакция сердечным приступом – почти инфарктом.

Каждый раз, говоря о нем, черкая очередные мысли и воспоминания на бумаге, я с облегчением вздыхаю «ну вот, похоронила…»но мумифицированная любовь встает из своего саркофага и спокойно пьет чай в моей душе.

Возможно решалась его судьба. Фирма была на взлете: расширялись, набирали новых сотрудников (вот и к ним в отдел взяли сутулого паренька-очкарика с ярко-рыжей родинкой над тонкими губами - Славку), и в курилках пошли разговоры о головокружительных перспективах, что открылись перед сотрудниками. Павел больше молчал, глубоко затягивался удушливым дымом с наслаждением, будто эти самые перспективы для него уже стали реальностью. А потом уже за рабочим столом, долго, не моргая, смотрел в монитор, думая как бы не упустить момент, как бы словить удачу и крепко вцепившись выбраться (наконец-то!) на вершину всего того, что Паша звал жизнью. И вот шанс в его руках. Накануне их отделу выдали задание разработать новые предложения по расширению производства и со всеми выкладками предоставить начальству в максимально кратчайший срок. «Приезжают англичане» - шептались в отделе. Но голова шла кругом, думалось плохо. Кофе, что старательно наводила всем худая тонкобровая Лариса, только будоражил и не помогал. И все чаще Павел убегал в курилку, - «подумать».

Первая наша встреча как первый удар благовеста. Затем будет еще один, затем еще... Затем (я уверен) вступят подзвонные колокола других практических дел, сливаясь в одну общую мелодию призывного звона. Поразительно, что создать этот колокол, поднять его на звонницу и раскачать тяжелое било удалось такими малыми силами. А может быть силы были и не малые? Я склоняюсь к мысли, что Светлана и Андрей просто не имели возможности не выполнить то, на что их призвала общая Сила, выше которой нет ничего. И над православной землей поплывет (уже плывет) благодатный малиновый звон, соборный, исцеляющий и укрепляющий...

Девочка моя,
Ласточка моя,
Солнышко мое тише.
Алою зарей паруса горят –
Но не для тебя…. – вижу.

Девочка моя,
Закрывай глаза –
И не нужно слез- ладно?
Сердце для тебя – на углях сожгу
– вот моей любви ладан.

Девочка моя,
Тихая моя,
Грустная моя - хватит
За душевный Свет
За лилейный цвет –
Дорогой ценой платят.

Замолю грешок,
Напишу стишок –
Не грусти дружок – ты же
Знаешь будет все-
Очень хорошо,
Потерпи чуток- слышишь?

Девочка моя,
В небе корабли
Над твоим летят домом.
От твоей любви, до моей любви
Лишь один шажок, помни.

Рис. Татьяны Косач

Усталость – как взгляд Горгоны,
Я медленно каменею.
В моей груди монотонно -
Усталого сердца вздохи.
Смыкаются веки сонно,
Но сны не несут покоя,
Они становятся бредом –
Болезненным бессознаньем,
Когда в лихорадке жаркой,
Ты мечешься на постели,
Не спишь – выключаешь душу,
В пучине бессилья тонешь
И утром воскреснуть сложно.
Усталость течет по венам,
Она пеленает тело,
Она убивает мысли,
А сердцу хочется в небо,
В святые звездные выси,
А сердцу хочется к Богу,
Но я закрываю ставни,
Я просто не существую.

Усталость - как взгляд Горгоны,
Мои каменеют крылья,
А значит подняться в небо
Уже и мечтать не стоит.

Но бьется в душе надежда,
Ведь есть в вышине Создатель,
Дарящий любовь и милость
И жизнь вдыхающий в камень.

Рис. Татьяны Косач

У аввы Геласия была дорогая книга из кожи, которая стоила целых восемнадцать златниц. Но для него она была дороже всех сокровищ мира: ведь это была Библия!
Авва Геласий не хранил книгу в своей келье, а держал ее на видном месте в церкви.
И вот однажды в монастырь пришел воришка, решивший наконец-то раскаяться в своих грехах. Но, увидев книгу в дорогом переплете, без присмотра лежавшую на видном месте, воришка не смог удержался и украл ее.
В городе он решил сразу же избавиться от краденого и назначил книге цену в шестнадцать златниц. Не так-то просто оказалось найти покупателя на такую дорогую вещь, но все-таки один богатый купец согласился взять книгу себе.
— Но прежде, чем я с тобой расплачусь, ты должен дать мне на день эту книгу, — сказал купец. — У меня такое правило: никогда не делать крупных покупок, не посоветовавшись со знающими людьми. Иначе я никогда бы не разбогател.
Пришлось воришке согласиться, и от нетерпения он едва дожил до следующего дня.

Быть поэтом… Что же это значит?
Быть с грозой, иль с медом на устах?
Расставляя творчества задачи,
Я нуждаюсь в правильных словах…

Выплеснуть ли все, что сердце мучит,
Все что ропщет, плачет и кричит,–
Или, поделиться самым лучшим,
Исцелив от боли и обид.

Воспринять ли мрачные одежды
Безнадеги, скорби и тоски,–
Или, мудрым словом дать надежду,
Чтоб не рвáлись души на куски.

Обнажить ли, дерзостно и страстно,
Дел распутных стыд и наготу,–
Или, в целомудрии прекрасном,
Приоткрыть творенья красоту.

Напитать ли строки ядом гнева,
Презирать, глумиться и крушить,–
Иль, возвысив лиру духом Неба,
Струны сердца умиротворить.

Зазывать ли лестию лукавой,
Сладких од потоки источать,–
Или, в правде, искренней и здравой,
До конца за Истину стоять.

Быть ли славным, сытым и одетым,
Обратив в достаток власть пера,–
Или быть, действительно, поэтом!
Послужив величию Добра.

ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ГРИГОРИЯ. ВЕК 15-Й

Камень трудно поддавался зубилу, сыпал искрами, отлетевший далеко мелкий осколок рассек игумену бровь, чудом в глаз не угодив. Григорий, оставив свою работу - явно уже наметившийся остов креста, приложил к ранке тряпицу, пытаясь унять кровь.
Дело все же с молитвою и божьим упованием да двигалось. Между молитвами было время и поразмыслить о житье-бытье, вспомнить молодость...

Младенец тогда княжеский едва не захлебнулся в купели: у крестившего его Григория в груди захолонуло.
Родившийся прежде времени княжич и так чуть дышал, сморщенное его личико было не розовым, а иссиня- бледным, и, хлебнув воды, он вовсе посинел. Его б крестить в жарко натопленной домовой церкви, а не под высокими холодными сводами главного городского собора. Но пожелал так отец - князь Галичский и Звенигородский Юрий, младший сын Димитрия Донского. Стоял рядом с Григорием, по-медвежьи грузный, через все лицо - нитка старого шрама, лохматая борода в разлапинах ранней проседи. Глядел он сурово, исподлобья.

***
Как звезда в вышине
Предрассветного зарева
Удивлением – мне!?–
Встреча Богом подарена.
Единение душ
Разговором невидимым,
Словно в зеркале луж
Небо лик свой увидело.
Так горят купола
В синеве позолотою,
Это вечность сама
Тихой радостью – вот она!
Всем свеченьем любви,
Всем её оправданием,
Где молитвы твои,
И мои... И не знали мы…

Натиск метели злобен.
Сумерки января.
Мирно лежит во гробе
Маленькое дитя.

Был он один, примерный,
И не дано других,–
Горькой рекой безмерной
Слезы текут родных.
Радость со стен изжита.
Зáлита боль вином.
Богу с хулой закрыта
Дверь в этот скорбный дом.

Только хула напрасна,–
Был их малыш тогда
В мире Небесном счастлив,
Счастлив, как никогда.
В мире, где нет печали,
Где не пропахло злом,–
Стало желанным раем,
То, что казалось сном.
Снова на грешных землю,–
В суетный, мрачный ад,
Вечным глаголам внемля,
Он не хотел назад.

Жизни восторг отведав,
Там, где удел святых,
Счел бы он странным бредом
Слезный надрыв родных,–

Любовь болеет, часто болеет, иногда смертельно, иногда хронически. Она не ходит по больницам, не вызывает «скорую помощь», не пьёт антибиотиков и витаминов...

Спазмы в горле, нарушение работы слёзных протоков
Танька сиротой не была и очень гордилась тем, что у неё есть мама. В детском доме не принято этим кичиться, но всё-таки греет мысль, что где-то на земле есть мама и она обязательно придёт. Иногда она навещала Таньку — привозила полусгнившие яблоки, которые съедала тут же на лавочке, вместе с Танькой. Семилетней девочкой Танька попала в этот детский дом «на один месяц», «пока мама не решит все проблемы». В ноябре все праздновали Танькин день рождения. 12 лет — отличный возраст, трудный и дерзкий. Все собрались в актовом зале и пели караоке, заедая вафлями и запивая напитками из кружек с отбитыми ручками. Танька выбрала песню, которую уже много раз пела с девчонками. Ком сдавливал горло; глотая слёзы, сжимая микрофон, Танька пела: «Моя мама лучшая на свете...»

Уважаемые соклубники и читатели, прошу меня простить, но... еще одна аллегория. Просто я эксперементирую и мне крайне важно знать ваше мнение. Буду рад любым отзывам.

-------------------

Стучит дождь по крыше, осень пришла. Поля убраны, лес стоит разукрашенный. Все вокруг к зиме готовится, к покою. Хорошо. Только все же мне лето больше по душе. Люблю яркое солнышко, синее небо, зеленую траву. За грибами люблю ходить, за ягодами.

Возьмем, бывало, с Маланьей корзинки, да идем вдвоем не спеша на луг. Уж там разнотравье! И нравится мне думать, будто луг - это наша жизнь. Идем мы по ней, а навстречу нам - цветы да травы. Пахучие, разные. И ни одной одинаковой травинки нет! Бывает, что и колючка встретится, ну, так что ж, и она тоже Божие творение, обойди ее стороной, чтоб не цеплялась, да и ступай дальше своей дорогой. Разное здесь растет, по разному здесь и ходят. Иной бежит по лугу, чисто жеребец. Скачет, топчет мураву, валяется в ней. Ударит копытом, отлетит земля и вот уже ямка на ровном месте, точно оспинка на лице. А другой ступает мягко, осторожно, и трава под его ногами не ломается, а стелется. И шагать ему легко, мягко.

Давеча занемоглось мне прямо с самого утра. Лежу на печи, пошевелиться трудно. Руку подниму, а она тяжелая, сил нет. Ногу – то ж. Жену кличу:

- Маланьюшка, голубушка, подь сюда.

Прибегла:

- Чего?

- Ты уж, - говорю, - голубушка, сама сегодня похлопочи, по хозяйству-то. Расхворался я чего-то, ты уж не обессудь.

Убежала. Она у меня вообще-то умница. Хорошая, ласковая. Слышу – уже гремит ведрами в сенях, потом калитка хлопнула, должно быть на речку за водой пошла. Лежу, а у самого душа болит: «Ох, - думаю, - милая, как же ты там без меня». Прямо бы встал и пошел на двор, да хворь проклятущая не дает. Лежу – чисто богатырь заколдованный. Сила есть, чую ее, а руки поднять не могу. Во как!

Чуткому младенцу в колыбели,
Старцу с благородной сединой,
Добрых снов приятные свирели
Сладко лгут причастностью иной.

И нередко хочется остаться
В чудном сне, среди манящих грез,
Но реальность требует сознаться:
Все притворно, ложно, не всерьез.

Сны ночные превзойдет коварством,
Жизни круг,– по сути тот же сон.
Пышность неги, знатность и богатство,–
Отходящий в Лéту пустозвон.

Но в земное мы по-детски верим,
И с судьбой спешим «на ты» сыграть.
Нам бы только, в сладкой колыбели,
Настоящей жизни не проспать. 

                                           2009