Омилия

Повесть о святом благоверном князе Александре Невском

- Благословите, отченька! – пожилой монах со сморщенным хитрым личиком, похожим на лисью мордочку, низко поклонился настоятелю Рождество-Богородицкого монастыря1 игумену Матфею. – Опять я к Вам с докукой… Да только, простите, не знаю, с чего и начать. Вернее, не смею. Вот ведь беда-то какая вышла… Одно слово, искушение…

- Да что случилось, отец Иоанн? – оборвал монаха игумен Матфей. Потому что отец Иоанн докучал ему едва ли не каждый день. Похоже, его любимым занятием было ябедничать на кого-нибудь из братии. То по вине монастырского повара каша на трапезе оказалась недосоленной, а в другой раз – пересоленной, то поутру он обнаружил в своем сапоге мышонка, которого наверняка засунул туда кто-то из послушников, то он своими ушами слышал, как звонарь, отец Софроний, заявил чтецу Илии, что-де «у этого Иоанна язык мелет, как мельница, а подвешен, что у соборного колокола. Что ни услышит – мигом раззвонит, а чего не услышит – то сам придумает»… Надо сказать, что в душе игумен Матфей был полностью согласен с отцом Софронием. Ведь именно за болтливый язык и склочный нрав отца Иоанна уже успели прогнать из двух других соседних монастырей. После чего он явился к отцу Матфею и со слезами просил Христа ради принять его в Рождество-Богородицкую обитель. Тогда старый игумен пожалел бесприютного монаха и принял его к себе в надежде, что хоть на сей раз он одумается и поумнеет. Однако, похоже, его надежды оказались напрасными… Так на кого же на сей раз пришел жаловаться отец Иоанн?

Первая книга Библии именует человека живой «иконой»:² «Бог создал человека по образу Своему»³ Возникает вопрос: если Бог являет в Себе совершенное бытие, откуда этическое и физическое несовершенство Его образа? Черты образа Божия в человеке являют любовь, свобода и разум. В тоже время находим в себе зависть, жадность, лицемерие и прочее. Церковная песнь говорит от имени человека: «я образ Твоей несказанной славы, хотя и ношу язвы греха»⁴. Несовместимость греха со святостью образа Божия выражает абсурд и причиняет страдания. Корни греха уходят в глубину человеческой свободы, а последствия ложатся бременем на органическую, социальную и духовную жизнь человека. Существование падшего человека трагично.

Христос Воскресе!

Вот уже 40 дней приветствуем мы друг друга этим радостным приветствием. Никакой другой праздник не празднуется так длительно. Из двунадесятых праздников одни празднуются неделю: Рождество Христово, Крещение, Вознесение, Троица, а другие даже меньше недели. Но Пасха Христова не входит в число двунадесятых праздников. Это праздник особый, самый торжественный из христианских праздников- «Праздников праздники и торжество из торжеств». К чему призывает нас Церковь в эти святые дни?

«Воскресения день, и просветимся торжеством, и друг друга обнимем». Просветимся торжеством — Церковь призывает наши души озариться светом Христова Воскресения. Вот уже 2000 лет свет Христов сияет с одинаковой силой для каждой человеческой души. Но одни души озаряются светом Христовым и сами становятся светильниками, а другие души не воспринимают свет Христов.

Господь Иисус Христос объясняет, отчего душа противится свету Христова Воскресения: «Они возлюбили больше тьму, чем свет, ибо дела их злы».

Слово «расцерковление» имеет два значения. Первое — когда человек после некоторого пребывания в Церкви выясняет для себя, что он не принимает Христа и Его заповеди и отходит от христианства. Этот радикальный вариант мы сейчас рассматривать не будем. Предметом нашего разговора будет второе, образное значение этого слова — когда человек, наоборот, желает жить во Христе, но в процессе своей церковной жизни начинает чувствовать, что его отношения с Богом в Церкви превращаются в рутину. Причиной этого является неправильное воцерковление, то есть когда вместо возрастания в красоту и свободу Христовой Церкви человека «втискивают» в жёстко очерченные внешнерелигиозные схемы, в идеологию и субкультуру. Этому весьма способствует то, что из-за непроработанности у нас личностной церковной педагогики норма воцерковления, то есть начального обучения внешней церковности, предлагается всем как норма церковной жизни вообще.

1. О. Александр Шмеман в «Дневниках» так определяет идеологию: «Идеология — это христианство, оторвавшееся от Христа, и потому она возникла и царствует именно в „христианском мире“» (С. 192). Имеет ли современная идеология религиозные корни? Должны ли христиане взять на себя ответственность за идеологические метаморфозы христианства?

2. Каким должен быть язык общения Церкви с миром, чтобы он не был языком идеологии?

I

Я бы некоторым образом переформулировал первый вопрос: не имеют ли некоторые стороны современной церковной жизни в себе идеологии больше, чем подлинного церковного смысла? Для ответа на этот вопрос я позволю себе немного расширить угол зрения и сказать вначале несколько слов о состоянии современной культуры. Очень точно, на мой взгляд, это состояние оценила О. А. Седакова в интервью газете «Культура» (№ 4 за 2008 год). Вот некоторые выдержки из этого интервью:

ОТ РОЖДЕСТВА ДО ПАСХИ

Холодным воздухом дышу,
канон в глуши лесной читаю,
слезами радости рыдаю,
каноном Пасхи я дышу.

И почему-то радость Пасхи
сильней пронзает, чем печаль.
Не за горами уж январь
и Рождество, и снег, и святки.

Рождение Христа — исток,
в котором смысл душа находит.
Звезда над яслями восходит.
А Воскресение — итог!

Вот почему держу свечу,
один в лесной глуши рыдаю.
Ответ на все вопросы знаю:
Христос Воскресе, — я шепчу.

Афон 26.12.2010

Известность Алексея Антиповича, как знатока русской сцены, с годами настолько упрочилась, что в 1882 году он назначается управляющим драматическими трупами Александринского и Малого театров, чему много содействовал А. Н. Островский.

В то время на императорской сцене господствовали весьма своеобразные обычаи. По свидетельству современников, талантливые русские артисты должны были петь и «кривляться» в развлекательных представлениях, вроде «Мадам Анго», «Прекрасная Елена», «Чайный цветок»… Получали артисты так называемые «разовые», то есть вознаграждение по спектаклям. Кроме того, артисты выходили на вызовы и кланялись публике, а в режиссерском журнале все отмечалось: кого сколько раз вызывали, соответственно чему делались прибавки к жалованию.

Мелодия у совести печальна…
Когда же совесть горько влюблена,
Быть реквиемом в жизни изначально
Она торжественно обречена.
А жаждется канкана, менуэта
И шлягером в мирской ажур лететь,
Стать музой популярного поэта
И вместе, однодневно, умереть.
Но реквием всегда звучит прощально,
Добро лишь в сказках побеждает зло:
Невесть кому в сей жизни повезло…
Мелодия у совести печальна…
 

Прошли вишнёвые метели,
И абрикосы отцвели,
Тюльпаны тихо отгорели,
Склонив короны до земли.

Я отрываюсь от экрана
И завожу будильник свой,
Чтоб утром встать с восходом, рано
И видеть, слышать мир другой:

Разноголосие пернатых
В рассветной тишине двора.
Как чисто всё ещё и свято,
В шумливом городе с утра.
2011

О, как же истина проста:
Я – сирота.

О, как конец для всех нас прост –
Болезнь, погост.

О, как я Бога не боюсь
И пасть стремлюсь.

О, как друзья мои верны –
До желтизны.

О, как и сам я верен им –
Как лику грим.

О, как любимую люблю –
Столпом стою.

О, как радушием полны
Мы со спины.

О, как же радует порой,
Что Бог – Живой.

Мне хотелось бы обозначить проблему, которая, на мой взгляд, определяет несколько важных и, казалось бы, разноплановых явлений. Явления эти следующие.

Первое — отрицательное отношение к нашей Церкви многих искренних, нравственных, мыслящих людей. Это отрицательное отношение не уменьшилось, а, пожалуй, только увеличилось в последнее время.

Стало быть, второе явление, которое придётся затронуть — это наши миссионерские усилия, которое вовсе не тормозят этот процесс.

И третье — вещь, так сказать, «обратная» миссии: «расцерковление», разочарование в Церкви и отход от неё достаточно большого количества людей — и особенно молодых людей, получивших церковное воспитание в своих семьях. Давайте рассмотрим всё это по порядку.

Я не умею то, чего не знаю,
И знаю то, чего я не хочу.
И, видит Бог, ведёт порой кривая,
Я с ней не соглашаюсь, но молчу.

И дорого обходится молчанье,
Играет мной чужой и пришлый дух,
Назойливый, как тополиный пух,
Стараясь воплотить мои желанья:
В уме боюсь сказать, не то, что вслух.

Как любит мир публичные рыданья
На камеру, а дальше зол и глух.
Посмейся над ещё одним признаньем…
2011

Жизнь моя - это только канва:
Срок отпущенный, время рожденья
И добытые мной пораженья,
И победы, и то, что жива.
Только в этом подвластна судьбе.
Но в ином ее мудрость и сила.
Испытанья приняв как перила,
Удержаться на трудной тропе.
Жития ночь, где боли - без меры,
Прохожу, как назначил Господь.
Чтоб дыханьем молитвы и веры
В Божий хлеб свое сердце смолоть.
Знаю: время пришло. Мне пора.
Все слышней тихий голос Вселенной.
Вырываюсь из вязкого плена
Под защитные токи добра.

Жизнь — как зал картинной галереи:
Натюрморт, пейзаж, портрет, портрет,
Моды вскрик, отжившие ливреи,
И на всём — давно угасший свет...
В храм войдёшь: немеркнущие лики,
А в глазах святых — святой покой,
Словно в жизни мрачной света блики
Знамения крестного рукой.
 

На самой окраине земли, в суровой Антарктиде, владычествовал злой-презлой Айсберг с помощью своих верных слуг: жестоких морозов, свирепых ветров и безжалостных вьюг. Ни птица не пролетала, ни зверь не пробегал, ни деревце не произрастало в этом белом ледяном безмолвии. Лишь теснились вокруг мрачные ледяные утёсы — подданные могущественного Айсберга.
Единственными живыми существами тут были робкие молчаливые пингвины, одетые в одинаковые тёмные фраки. Давным-давно, еще в незапамятные времена, прилетели они вольными птицами на эту бесприютную землю, но злой властелин обморозил их крылья. Ходят они теперь строем, друг за другом, — так повелел Айсберг. Только одно развлечение им позволено — молча скатываться с высокого ледяного берега в воду.