ОТ РОЖДЕСТВА ДО ПАСХИ
Холодным воздухом дышу,
канон в глуши лесной читаю,
слезами радости рыдаю,
каноном Пасхи я дышу.
И почему-то радость Пасхи
сильней пронзает, чем печаль.
Не за горами уж январь
и Рождество, и снег, и святки.
Рождение Христа — исток,
в котором смысл душа находит.
Звезда над яслями восходит.
А Воскресение — итог!
Вот почему держу свечу,
один в лесной глуши рыдаю.
Ответ на все вопросы знаю:
Христос Воскресе, — я шепчу.
Афон 26.12.2010
Известность Алексея Антиповича, как знатока русской сцены, с годами настолько упрочилась, что в 1882 году он назначается управляющим драматическими трупами Александринского и Малого театров, чему много содействовал А. Н. Островский.
В то время на императорской сцене господствовали весьма своеобразные обычаи. По свидетельству современников, талантливые русские артисты должны были петь и «кривляться» в развлекательных представлениях, вроде «Мадам Анго», «Прекрасная Елена», «Чайный цветок»… Получали артисты так называемые «разовые», то есть вознаграждение по спектаклям. Кроме того, артисты выходили на вызовы и кланялись публике, а в режиссерском журнале все отмечалось: кого сколько раз вызывали, соответственно чему делались прибавки к жалованию.
Мелодия у совести печальна…
Когда же совесть горько влюблена,
Быть реквиемом в жизни изначально
Она торжественно обречена.
А жаждется канкана, менуэта
И шлягером в мирской ажур лететь,
Стать музой популярного поэта
И вместе, однодневно, умереть.
Но реквием всегда звучит прощально,
Добро лишь в сказках побеждает зло:
Невесть кому в сей жизни повезло…
Мелодия у совести печальна…
Прошли вишнёвые метели,
И абрикосы отцвели,
Тюльпаны тихо отгорели,
Склонив короны до земли.
Я отрываюсь от экрана
И завожу будильник свой,
Чтоб утром встать с восходом, рано
И видеть, слышать мир другой:
Разноголосие пернатых
В рассветной тишине двора.
Как чисто всё ещё и свято,
В шумливом городе с утра.
2011
Souvienne vous de celuy a qui comme on demandoit a quoi faire il se peinoit
si fort en un art qui ne pouvait venir a la cognoissance de guere des gens, —
«J’en ay assez de peu», repondit-il. «J’en au assez d’un. J’en ay assez de pas un» (Montaigne)
Вспомните того человека, которого спросили, зачем он так усердствует
в своем искусстве, которое никто не может понять. «С меня довольно немногих, —
ответил он — С меня довольно одного. С меня довольно и ни одного» Монтень (фр).
Первая обязанность стихотворного критика — не писать самому плохих стихов. По крайней мере — не печатать.
Как я могу верить голосу, предположим N, не видящего посредственности собственных стихов? Первая добродетель критика — зрячесть. Этот, не только раз — пишет, а раз печатает — слеп! Но можно быть слепым на свое и зрячим на чужое. Бывали примеры. Хотя бы посредственная лирика громадного критика Сент-Бева. Но, во-первых, Сент-Бев писать перестал, то есть поступил по отношению к себе, поэту, именно как большой критик: оценив, осудил. Во-вторых, даже — пиши он дальше, Сент-Бева, слабого поэта, покрывает Сент-Бев, большой критик, вождь и пророк целого поколения. Стихи — слабость большого человека, не больше. В порядке слабости и в порядке исключения. Большому — чего не простишь!
О, как же истина проста:
Я – сирота.
О, как конец для всех нас прост –
Болезнь, погост.
О, как я Бога не боюсь
И пасть стремлюсь.
О, как друзья мои верны –
До желтизны.
О, как и сам я верен им –
Как лику грим.
О, как любимую люблю –
Столпом стою.
О, как радушием полны
Мы со спины.
О, как же радует порой,
Что Бог – Живой.
Они оказались там — среди несбывшихся надежд, в равнодушии окружающего мира, которому собственная суета и суетность застилали глаза. Они обрели страшный опыт, но сами: все ли осмыслили ли его здраво и жёстко?
Многие из них, в собственной душевной слепоте, немало постарались, чтобы та катастрофа произошла неминуемо. Когда-то они подменили духовность душевностью, даже не подозревая о том, и тем лишили себя возможности противостать бесовской стихии. Некоторые из них и сами заигрывали с бесами, отказываясь понимать весь страшный смысл таких игр.
Теперь, получивши возможность осмыслить исполнившееся, что вынесли они из своего потрясения?
1
Одним из ведущих литераторов в русской эмиграции был Д.С. Мережковский. И здесь он продолжает развивать свои любимые идеи. Вначале пишет исторические романы «Тутанкамон на Крите» (1925), «Мессия» (1927), одновременно предаётся отчасти художественным, отчасти философским, отчасти профетическим исследованиям истории. Он углубляется в далёкое прошлое (подальше от настоящего?), в древний Египет, в вавилонские временные дебри («Тайна Трёх. Египет и Вавилон»; 1923), выискивая там следы и приметы единого религиозного мифа. Потом пытается проникнуть в доисторические времена («Тайна Запада. Атлантида — Европа»; 1930) — и там отыскивает истоки того же, сопоставляя гибель Атлантиды с близкой гибелью Европы: в рамках концепции о трёх эпохах в религиозной истории человечества (время Отца, время Сына, время Духа).
Мне хотелось бы обозначить проблему, которая, на мой взгляд, определяет несколько важных и, казалось бы, разноплановых явлений. Явления эти следующие.
Первое — отрицательное отношение к нашей Церкви многих искренних, нравственных, мыслящих людей. Это отрицательное отношение не уменьшилось, а, пожалуй, только увеличилось в последнее время.
Стало быть, второе явление, которое придётся затронуть — это наши миссионерские усилия, которое вовсе не тормозят этот процесс.
И третье — вещь, так сказать, «обратная» миссии: «расцерковление», разочарование в Церкви и отход от неё достаточно большого количества людей — и особенно молодых людей, получивших церковное воспитание в своих семьях. Давайте рассмотрим всё это по порядку.
Я не умею то, чего не знаю,
И знаю то, чего я не хочу.
И, видит Бог, ведёт порой кривая,
Я с ней не соглашаюсь, но молчу.
И дорого обходится молчанье,
Играет мной чужой и пришлый дух,
Назойливый, как тополиный пух,
Стараясь воплотить мои желанья:
В уме боюсь сказать, не то, что вслух.
Как любит мир публичные рыданья
На камеру, а дальше зол и глух.
Посмейся над ещё одним признаньем…
2011
Это был изумительный мальчик лет семи или даже младше. Он с мамой приехал в Крым на несколько дней, перед отъездом в Москву и далее — в Париж, где жили его отец и старший брат.
Мама ушла прощаться к знакомым, и мальчик со мной остался до вечера. Сперва мы купались в море, потом хохотали, потом обедали, опять хохотали, потом говорили о жизни, опять хохотали — и вдруг он спросил:
— Вы никому не расскажете?..
— Нет, — говорю. — А что?
— Ну, тогда я вам покажу, как сочинять стихи.
Мое эссе «Быть поэтессой в России» вышло в свет в мае 1976 года в Варшаве, в журнале «Литература на свете», в переводе на польский язык. До этого в Москве и в Петербурге, тогдашнем Ленинграде, прочли его многие, а некоторые из этих многих совершили ряд абсолютно безуспешных попыток напечатать его в толстых и в тощих журналах. С тех времен у меня сохранилась записка с перепиской двух начальников одного почтенного литиздания. Начальник поменьше — начальнику побольше: «Снять переборы в характеристиках Ахматовой и Цветаевой, вообще сделать это «полегче»… Если Вы одобрите это в принципе, в основе — мы «дожмем». Но начальник побольше — начальнику поменьше: «Побойтесь бога. Смотри текст — куда зовет». Это были хорошие люди, они побоялись Бога и не дожали в основе. С тех пор пролетело более двадцати лет, ежегодно у меня было не менее пяти авторских вечеров, так что не менее сотни раз я читала самые, на мой взгляд, интересные фрагменты из этого эссе в Москве, Ленинграде, в других городах России и зарубежья, — не считая опубликованных интервью и печатных бесед, где было много цитат из этого текста. И мне казалось, что он уже как бы и напечатан. К счастью, на днях мое заблуждение вдруг рассеялось. Это — первая публикация на русском языке моего «крамольного эссе», содеянного в 1975 году.
Прав Лорка: древнее могущество капли, которая веками долбит камень, вырубая в недрах горы сталактитовую пещеру, ворота для воздуха, света, вольного эха, — сверхъестественней, чем дружная сила гигантов, которые справятся с этим заданием гораздо быстрей, веселей, триумфальней.
А теперь — безо всяких преувеличений, намеков, иносказаний. Слушайте, что за дивное диво я вам расскажу…
Жизнь моя - это только канва:
Срок отпущенный, время рожденья
И добытые мной пораженья,
И победы, и то, что жива.
Только в этом подвластна судьбе.
Но в ином ее мудрость и сила.
Испытанья приняв как перила,
Удержаться на трудной тропе.
Жития ночь, где боли - без меры,
Прохожу, как назначил Господь.
Чтоб дыханьем молитвы и веры
В Божий хлеб свое сердце смолоть.
Знаю: время пришло. Мне пора.
Все слышней тихий голос Вселенной.
Вырываюсь из вязкого плена
Под защитные токи добра.
Жизнь — как зал картинной галереи:
Натюрморт, пейзаж, портрет, портрет,
Моды вскрик, отжившие ливреи,
И на всём — давно угасший свет...
В храм войдёшь: немеркнущие лики,
А в глазах святых — святой покой,
Словно в жизни мрачной света блики
Знамения крестного рукой.
На самой окраине земли, в суровой Антарктиде, владычествовал злой-презлой Айсберг с помощью своих верных слуг: жестоких морозов, свирепых ветров и безжалостных вьюг. Ни птица не пролетала, ни зверь не пробегал, ни деревце не произрастало в этом белом ледяном безмолвии. Лишь теснились вокруг мрачные ледяные утёсы — подданные могущественного Айсберга.
Единственными живыми существами тут были робкие молчаливые пингвины, одетые в одинаковые тёмные фраки. Давным-давно, еще в незапамятные времена, прилетели они вольными птицами на эту бесприютную землю, но злой властелин обморозил их крылья. Ходят они теперь строем, друг за другом, — так повелел Айсберг. Только одно развлечение им позволено — молча скатываться с высокого ледяного берега в воду.
I
В недавно появившейся книге известного французского критика Пьер Лассера «Литературные часовни» Полю Клоделю ставится в вину антифранцузский якобы склад ума, забвение уроков великих классиков, отсутствие вкуса, германизмы мысли и речи.
Есть, действительно, нечто в Клоделе, что способно смутить и оттолкнуть тех французских читателей, и их, конечно, большинство, которые превыше всего ценят в авторе ясность, простоту речи, естественность ее и легкость, тонкий вкус, и для которых великие писатели XVII и XVIII вв., от Корнеля до Вольтера, вечные, идеальные образцы. Всех этих качеств Клодель, без сомнения, лишен: он труден, недоступен, неестествен — по крайней мере, с точки зрения обычного здравого смысла; сложен, запутан и огромен. Его творчество — колоссальный лабиринт, как будто циклопическая постройка из цельных глыб, где действуют и говорят какие-то странные существа, превышающие нас не только ростом своим, но и напряжением своих страстей, силою мысли и воли и чудовищным великолепием своего воображения.
Бывает так: без перерыва
Одна проблема за другой,
И непонятно что с тобой,
И миг, всего лишь миг до срыва
И злые мысли вразнобой…
И бой часов – такие муки!
Зачем часы сегодня бьют?
И ждёшь, когда уже пройдут
И этот день, и эти звуки,
Хоть ночь подарит мне уют.
Терпеньем душу не испортишь
И, прорываясь к светлым дням,
Потом, не замечая сам,
На мир большой спокойно смотришь,
И рад весне, любви, дождям.
И снова счастье утром рано
Росою на траве блестит
И паренёк, простой на вид,
Мне улыбается. Так странно,
И сердце любит, не болит.
2011
Говорят, на каждой свадьбе присутствует Христос, как тогда в Кане. Это так и есть!
На праздник в Кане Галлилейской,
на наш с тобою брачный пир
пришли родня, друзья, соседи
и те, кого не пригласил.
И было радостно всем очень
за нас с тобою, и вино
легко как воду пили гости
"за жизнь счастливую до дна!"
До цветенья вишен
Только малый шаг.
Божий голос слышен
Не «за просто так» –
Отблески пришествий
Разгляди в огне
И по миру шествуй
С торбой на спине.
Будь случайным гостем,
Искажая суть,
Только вывод после
Сделать не забудь.
Огрубевшей кожей
Пот со лба сотри,
Жизнь смотри не с лоджий –
Вникни изнутри.
Раненый судьбою,
Помни, что всегда
Льётся пред Живою
Мёртвая вода.
Захвати, в познанья
Отправляясь путь,
Милость и изгнанье
От кого-нибудь.
В каждом есть Всевышний,
Вроде бы… Итак,
До цветенья вишен
Только малый шаг!
Неслышно тихий вечер день сменяет
И хочется, который раз в году,
Черешен белых, самых первых в мае,
Нарвать чуть-чуть, за городом, в саду.
Они с ветвей и, впрямь, куда сочнее,
У них душистый, майский аромат.
И тянет всё сильнее и сильнее
В цветущий, молодой весенний сад.
Я завтра соберусь один, поспешно,
Сбегу от пересудов и молвы,
Туда, где утром белые черешни
Касаются проснувшейся травы.
2011
Мне надежды желанна страна,
Где раскрашены охрой каменья,
Где несмелая дева-весна
Зимней стужи развеет волненья.
Мне отрадны все шепоты моря,
Где волна, раскрываясь волной,
С синевою небесною споря,
Расплескает бескрайний покой.
Мне так радостно лунное поле,
Что простерлось от края лесов,
Там земное никто не неволит,
И небес так прозрачен покров.
Там раскрашены охрой каменья,
И пролившись на землю, весна,
Многоцветьем наполнит мгновенья,
Обновленье природы признав.
