Грань Вдохновенья... Где и в чем она?
Это чувственный вихрь загадочной непостижимости?
Может, тогда возникает, когда мысли о земном и малом отступают?
Или, когда кажется, что дар неведомых тебе высот, как брат?
И именно на этой грани ты можешь им жадно насладиться?
Но как возможно это? С Богом? В порывах Духа неземного?
Его взрастить в себе вначале надо! Что ж, породниться с ним, - удел не многих.
О противостоянии империй, имперском сознании, о том, почему Европа и Америка до сих пытаются что-то с нами сделать беседа с Президентом Фонда исторической перспективы, доктором исторических наук Натальей Алексеевной Нарочницкой.
— Наталья Алексеевна! Одно время у нас было принято думать, что мир не любит нас за советское прошлое. При том, что никто, нигде, никогда и в прошедшие десятилетия не называл нас «советскими», называли именно русскими. «Русские идут!». То есть, причина неприязни оказывалась — национальной. Но ведь Россия никогда не была страной-захватчиком, страной— агрессором. Всегда это была огромная спокойная материковая империя, в отличие от действительно агрессивной островной и колониальной Англии, которая, живя на своих крошечных островах, захватила полмира и, как гордо определил намерения своей Империи Киплинг: «Канат мы накинем (взять!) Вокруг всей планеты (с петлей, чтоб мир захлестнуть), Вокруг всей планеты (с узлами, чтоб мир затянуть)!» Читая Киплинга, вдруг обнаруживаешь, что одним из главных врагов Британии всегда была Россия, да и не одной Британии: «Японцы, британцы издалека вцепились Медведю в бока, Много их, но наглей других — воровская янки рука». То есть уже тогда, в конце ХIХ века, энергетику и намерения Англии пощипать Русского Медведя, перенимали Американские Штаты.
Успенская вода – медовый запах,
Струится в сердце тихо благодать,
Разлился ладан в пожелтевших травах,
Смиренно смотрит Преблагая Мать.
Встречает Божья Матерь Сына Бога,
Окончен путь земной и в этот час
Душа взошла к Небесному Порогу
С молитвой неусыпною о нас.
На этом леп-топе точно кто-то рок-н-рол танцевал, думал я, разглядывая изувеченную технику. Нечто, более культурное, я высказал вслух представительному дедуле, который еще при входе представился как Александр.
Тот только крякнул в ответ. Вот тоже кадр — один дома, а при полном параде — в костюме, но без галстука. На пресс-конференцию, что ли собрался. Сразу видно, профессорская косточка, или из числа «доцентов с кандидатами». По тому, как он, неторопясь стал доставать свои курительные принадлежности, было ясно, что очередного монолога мне не избежать.
— Это я его разбил, — ошарашил он меня.
О. М. не верил в тысячелетнее царство нового и к революции пришел не с пустыми руками. Груз у него был тяжелый. Это, с одной стороны, христианско-иудейская, как сказали его неведомые друзья, культура, а с другой — революция с большой буквы, вера в ее спасительную и обновляющую силу, социальная справедливость, четвертое сословие и Герцен. При мне О. М. Герцена уже не читал, но, несомненно, это одно из формообразующих влияний его жизни. Следы активного чтения Герцена разбросаны повсюду — и в «Шуме времени», и в страхе перед птичьим языком, и в львенке, который поднимает огненную лапу и жалуется равнодушной толпе на занозу — эта заноза станет щучьей косточкой, застрявшей в «ундервуде», — и в переводах Барбье, и в понимании роли искусства.
«Поэзия — это власть», — сказал он в Воронеже Анне Андреевне, и она склонила длинную шею. Ссыльные, больные, нищие, затравленные, они не желали отказываться от своей власти... О. М. держал себя как власть имущий, и это только подстрекало тех, кто его уничтожал. Ведь они-то понимали, что власть — это пушки, карательные учреждения, возможность по талонам распределять все, включая славу, и заказывать художникам свои портреты. Но О. М. упорно твердил свое — раз за поэзию убивают, значит, ей воздают должный почет и уважение, значит, ее боятся, значит, она — власть...
Ты можешь просто смотреть на звёзды,
Мечтать о счастье своём вполне.
Мир катится в бездну и думать поздно
О том, что было бы если не...
Ты можешь просто листать газеты,
Там сводки с фронта - простой подсчёт.
Горит давно, догорает планета
В умах и душах - один расчет.
Ты можешь просто пить утром кофе,
В кофейной гуще варить свой сон.
А в это время какой-то профи
Стреляет в сердце твоих икон.
Ты можешь долго смотреть на звёзды -
Там сУдьбы мира не увидать,
Смотри, всё может быть слишком поздно,
И просто
поздно собою стать.
На дереве кривом листочек рос
и возмущался:
«Надо ж так случиться,
мне довелось тут как-то очутиться!
Я лучше, я красивей! Я пророс
на ветке по случайности, конечно,
и сокрушаюсь я о том сердечно.
О, это дерево!» —
стенал листок, страдал
и постепенно отрываться стал.
И оторвался.
«Наконец свободен», —
возликовал
и тут же в лужу пал.
«Я выше лужи!
Я так благороден,
что дерево кривое знать не знал!».
Листочек глуп, но дерево мудрее:
листочками покрыто неспроста —
оно питает их, и каждого лелеет,
не ожидая похвалы листа.
В учении святых отцов три этапа духовной жизни характеризуются с помощью терминов «делание» (практис) и «созерцание» (теориа). Полагаю, что этой теме нужно уделить специальное внимание, с одной стороны, чтобы яснее понять, что такое покаяние и очищение сердца, а с другой — чтобы убедиться в том, насколько неверно истолковываются в наше время термины «делание» и «созерцание». Я бы хотел начать со второго момента.
Читая творения святых отцов, многие не вникают в глубокий смысл этих терминов, воспринимая их сквозь призму западной мысли. Для них созерцание — это умозрение, теоретическое познание истины, основанное на логических построениях, тогда как делание — усвоение и применение на деле теоретических представлений. Иные же понимают созерцание как размышление о божественных предметах, а делание — как миссионерское служение, претворение в жизнь этих разумных мыслей. Однако в святоотеческом предании термины «созерцание» и «делание» означают совсем другое.
Этап — понятие мировоззренческое. Это рост самого человека, а с ростом изменяется отношение к миру и к поэзии. «Тристии» пришли в ожидании и первичном познании революции, а «Новые стихи» после разрыва молчания «Четвертой прозой». Внутри каждого этапа могут быть различные книги. Мне кажется, что «Новые стихи» и «Воронежские тетради» — две книги, разделенные арестом и ссылкой, — представляют один этап. В одной из них два, в другой три раздела, называемых «тетрадями». Иначе говоря, для О. М. книга — это биографический период, а «тетрадь» — стиховой раздел, определяемый единством материала и порыва.
Цикл — более мелкая единица. В «Первой тетради» «Новых стихов» выделяется, например, «волчий», или каторжный цикл, а также армянский. Но сама «Армения», в сущности, не цикл, а подборка. Таких подборок у О. М. две: «Армения» и «Восьмистишия». Только в них он нарушал хронологию, а следовательно, характер лирического дневника, столь свойственный воронежским, например, тетрадям, но скрытый в ранние периоды, когда О. М. производил жестокую селекцию и массами уничтожал незрелые стихи.
– Собирайся, Ромочка! Приехали.
Это в открытую дверь комнаты заглянула мамина голова и тут же исчезла. Из-за двери послышался грохот второпях закрывающейся двери кладовки, глухое шуршание брезентовой сумки и резкий взвизг молнии-застёжки.
Как же гнетуще действовали все эти звуки на Романа! Вот уже полчаса он лежал на своей кровати, вертя в руках коробочку для зубной щётки. Настроение было крайне унылое, и какое-то желтушное. Вообще, всё вокруг ему казалось желтушным и унылым: комната, лежащий рядом с рукой журнал, оконное стекло, ковёр на стене у кровати и обои…
Я знаю боль, она вошла в мой дом,
В мою судьбу - заброшенный колодец,
И жажду сердца, собранную в ком,
Она пронзила, пробуждая совесть.
Наполнил болью жизнь мою Господь,
И этой влагой душу оживляя,
Любовью напитал больную плоть,
Строптивый нрав и гордость усмиряя.
Ожил колодец и водой живой
Питает души тех, кто сердцу дорог,
Так боль покрыл Господь Своей Рукой:
Бесценный дар – святой Небесный Полог.
Степные дали, ржавая межа
И силуэт расплывчатый у кромки.
А рядом, близко – валуны лежат,
Дыханье трав и шёпот их негромкий.
Не перейти за каменнистый вал,
Развеял крик седой бродяга-ветер,
Я помню сон, как временный привал,
И путь вдали – необычайно светел.
И силуэт – дотронуться рукой:
Я узнавала в нём черты родные...
Степная даль... И небо – за чертой.
Земная явь – всё ближе, больше, шире.
Среди гламурных новеньких подруг,
Попавших в ток модернового ветра,
Старинная скамейка в стиле «ретро»,
Стоишь и завершаешь жизни круг.
Люминесцентным взором фонари
Легко твои морщины обнаружат
И в окруженье лавочек досужих
Посмеиваться будут до зари.
А ты была когда-то молода!
В сосновой, ярко крашеной одёжке,
В изящных металлических сапожках
Желанна, привлекательна всегда.
И пусть являлась просто всем слугой,
Усталость отнимая у кого-то…
Теперь к тебе садятся неохотно,
Лишь воробьи тревожат твой покой.
Всему начало есть, и есть конец,
И блекнут краски жизненного спектра.
Как и скамейке ветхой в стиле «ретро»,
Наденет старость мне седой венец.
Сегодня я узнал точный термин для обозначения нашей жизни.
Дело было так.
Меня вызвал мой старый клиент Додик из Сололаки. Сижу я, значит, за компом, у открытого окна. Додик напротив ковыряется с отверткой в куче деталей от магнитофона. Он инвалид. С ногами — проблема, зато руки золотые. Весь убан и тащит ему всякую бытовую дребедень на починку. Тем и живет.
Пока ступени плоть* считает
К вершинам радости своей –
Душа мучительно сгорает
В пылу разбуженных страстей.
Она сберечь не в силах веру,
Оставив Истины порог,
И ум, забыв дерзаний меру,
Едва ли помнит – Что есть Бог.
Стремлений к Свету слишком мало,
Надежда прочь уйти спешит, –
Где плоть хозяйкой властной стала
Над храмом гибнущей души.
Мне кажется, что для поэта слуховые галлюцинации являются чем-то вроде профессионального заболевания. Стихи начинаются так — об этом есть у многих поэтов, и в «Поэме без героя», и у О. М.: в ушах звучит назойливая, сначала неоформленная, а потом точная, но еще бессловесная музыкальная фраза. Мне не раз приходилось видеть, как О. М. пытался избавиться от погудки, стряхнуть ее, уйти... Он мотал головой, словно ее можно было выплеснуть, как каплю воды, попавшую в ухо во время купания. Но ничто ее не заглушало — ни шум, ни радио, ни разговоры в той же комнате.
Анна Андреевна рассказывала, что, когда пришла «Поэма», она готова была сделать что угодно, лишь бы от нее избавиться, даже бросилась стирать, но ничего не помогло.
«Если Вы скажете мне, что, кроме Библии, разрешено читать только еще одну книгу, и спросите, какую бы я выбрал для всех людей, я отвечу сразу: «Вот эту». «Человек отменяется» — самая совершенная защита естественного закона, какую мне довелось встретить, и я думаю, что лучшей нет. Если книга вообще способна спасти нас от непрестанно растущей глупости и умножающегося зла, честь эта выпадет небольшому трактату Льюиса» (Уолтер Хупер).
Ирод воинам велел
Деток убивать.
(Рождественская песенка)
Я не уверен, что мы понимаем, как важны школьные учебники и хрестоматии. Именно потому я и начну с беседы о небольшой книжке, предназначенной английским «ученикам и ученицам старших классов». Должно быть, авторы (их двое) не замышляли злодеяний, и прежде всего я должен выразить благодарность им или издателю за то, что мне прислали в подарок экземпляр с лестной надписью. Однако ответить лестью я не могу. Положение у меня щекотливое. Я не хочу бранить двух честных учителей, пытающихся сотворить благое дело, но я не могу скрывать, почему я с ними не согласен. Поэтому я назову их Каем и Титом, а книгу их — «зеленой книгой», по цвету обложки. Заверяю читателя, что книжка эта существует и лежит сейчас в моей комнате.
На автобусной остановке никого. Рядом с ней могли бы оказаться люди, и ей бы очень хотелось этого. По случаю она принарядилась: одела яркое красное платье — когда-то ей шёл красный, и новые бусы. Старость — не радость...
Бусы сверкают на солнце, словно ожерелье из слезинок. Её сердце жаждет полноты — ему мало жизни, мало страсти, мало красоты, мало внимания... Бусы призывают радость.
Божий цветочек, одуванчик, жаждет цвести — вопреки осени, потому что цветение — это счастье. Лето жизни пролетело слишком быстро, оно было отдано другим. И только осень принесла свободу для себя. И что с ней делать?
Глаза печальны и полны ожидания. Заметят ли? Оценят ли её красоту? И неловко ей за это ожидание. Но душа требует, горит. Она жаждет встречи.
Посвящается моему прадеду Спиридону Левченко,
деду Григорию Левченко, брату его Никите и всем Журжинским
сродникам.
1 часть. Журженцы
1.
Звезды падали в пшеницу.
Звезды падали на сад.
В Журжинцах распелись птицы,
Как и сотню лет назад.
2.
Украина. Груши. Небо.
Только Гриши нет с Никитой.
В магазинах вдоволь хлеба.
Продавщица чуть сердито
А кто из нас не ошибался?
На дно во мрак не опускался,
А после – снова поднимался
И рвался в бой.
Зачем ты смотришь воровато,
Как будто райский плод когда-то
Не ты вкусил, и виноваты
Не мы с тобой.
Врастая плотью в жизнь земную,
Я всё ж по Небесам тоскую,
Люблю, сгораю и... рискую
Своей душой:
Себя для мира я теряю,
И образ Бога обретаю.
Живу, но плотью умираю,
Забыв покой.
