Вы здесь

Марина Алёшина. Произведения

Отец Гавриил и мы

Отрывки из книжки для маленьких

 

Отец Гавриил и мы

Тбилиси — город старинный, в истории Грузии славный. Сколько широк он радушием, столько же улочками узок. Вьются они, пересекаются. То сойдутся, то разбегутся. На одну такую улочку-перекладинку приезжал отец Гавриил.

Войдёт в дом, детей духовных внимательно выслушает, поговорит с ними, и снова — в путь.

Но раз случилось ему задержаться на ночь.

С самого утра опять заструилась беседа. После неё можно бы и отдохнуть, да ветер-шалун влетел в окошко и принёс детские голоса. Батюшка улыбнулся и поскорее спустился вниз.

Ребятишки играли на улице.

И он с ними заговорил. Долго беседовали, — пришлось даже стул попросить.

Пасха на острове Тубабао

Отрывок из одноименной повести

...Антонио усадил их в лодку, а старик взял в руку весло. Парус — у самого борта…

Океан успокаивался, колыхаясь.

Шли вдоль берега, и, когда потухли сиреневые облака, большая луна осветила им путь, стеля на воде белое полотенце.

В мангровых зарослях зажглись тысячи огоньков. Там, в листве, прятались светлячки.

Дети тихо сидели на корточках между бортов, а старый рыбак правил так ловко, что лодка черной лебедью скользила в волнах.

Но вот зашуршало днище о береговой песок. От дороги бежали навстречу люди.

Старик высадил всех троих по очереди, улыбаясь во всё лицо.

И тут, выйдя на берег, они сразу попали в родные руки. Их обнимали, встряхивали и ощупывали снова и снова.

Моя далёкая Роза

Ты добрый? Значит, не одинок.

Так говорит Алёше отец. Алёша слушает и кивает, словно бы соглашаясь. Но мысль ускользает, и никак не выходит её додумать. И вот что необъяснимо: как это — быть одному? Закрываешь глаза, а представить не можешь.

Сам Алёша, сколько помнит себя, всё на людях: живёт в коммуналке. Только чихни, — и Антонина Петровна из комнаты справа крикнет так резко, что голос пробьет стену и ударит прямо в висок:

— Алёшенька, будь здоров!

И бас деда Бориса слева поддакнет:

— А ну, боец! Не хворать!

Только Роза, та, что напротив, всегда промолчит. Дверь её не откроется, хоть греми, колесом ходи, кричи да труби.

Йоргос Сеферис. Два стихотворения

Послесловие

…но их глаза белёсые, без век,
и как тростинки, тонки руки…

Господи, только не с ними!
Узнал я голос детей на заре,
что резвились на зеленеющих склонах,
веселясь, будто пчёлки
или бабочки, у которых столько цветов.
Господи, только не с ними!
Их голоса не срываются с уст.
Застревают, липнут к жёлтым зубам.

Море и ветер Твои,
на небосклоне звезда, —
Господи, чем мы стали — не знаем,
и чем могли стать,
раны  врачуя травами здешними,
с этих склонов зелёных,
не чуждых, родных, —
как дышим, и как дышали бы
с краткой молитовкой каждое утро,
что застаёт у побережья тебя,
бродящим в памяти безднах.

Плачет дитя Дамаска

Плачет дитя Дамаска:
ветра мятежный выплеск
белой в ладони краской
матери пепел сыпет,
звонко гудя в руинах.
Спим безмятежной смертью:
добрые наполовину,
любящие на четверть.

Ластовица безмолвная

О преподобном Неофите, затворнике Кипрском

Звезда Лефкары

Родина преподобного Неофита, Затворника Кипрского ─ пригород тихого городка Лефкары. Его главная улица к Храму Честного Креста широка, густо усеяна лавчонками. Но стоит свернуть, побродить причудливо петляющими переулками, как вы тут же погрузитесь в ясную тишину. Раскинув руки, можно коснуться ограждающих переулок домов. А за яркими цветочными лозами внезапно наткнуться на старую, запертую на щеколду дверь, за которой — таинственная темнота храма. Здесь, быть может, кто-то когда-то, никем не тревожимый, сидел здесь и молился часами.

Про тётушку Заботу

Тётушка Забота и Всех Удивляющий Дом

Папа четыре раза вздохнул, три — прокашлялся, два — взъерошил свою шевелюру, и наконец решительно произнес:

— Кхм.

Тётушка Забота, которая вынимала из печки что-то воздушное и душистое, посмотрела на него с укоризной.

— Дорогой папа! Немедленно приступай к делу! Дети ждут пирогов. А я и так обо всем догадалась.

Папа с облегчением вздохнул, сложил руки на груди и признался:

— Всё дело в том, что нам смертельно наскучил наш Городок-Невеличка.

Облака

Из окна этой палаты открывалась безграничная даль. Четверо парили в ней, будто на воздушном шаре: земли не видать, на бескрайнем небе — три золотистых облака.

Вечерело. Бабушка в синей со снежинками детской пижамке сложила вещи, аккуратно, одну к одной. Потом, так же тщательно — руки на груди.

Светило, прощаясь, набросало косых янтарных полос на больничное одеяльце. Девушка подняла тормоз и вывезла кровать на середину.

— Можно звать тебя Снегурочкой? — спросила она с улыбкой. — Я всем люблю сочинять имена. Мария у нас — тётя Маня, а Вера — Бедненькая.

Дождь

Городу жарко. Ветру здесь не разгуляться — значит, вариться нам всем в асфальте.

Ступаю размеренно, экономлю движенья: иду по важному делу — встретить высоких гостей.

Шаг мой — средней неспешности, но обгоняю Хонды и БМВ. Они крепко застряли на тесной улице, гудят друг другу от злости.

Пешеходов — тьма: Пчелки Офисные, Ухоженные Дамы, Деловые Мужчины, Респектабельные Господа. И школьники попадаются — Разноцветные Рюкзачки.

Монах Симон. Краткое житие преподобного Никифора Прокаженного

Перевод с новогреческого

Преподобный отец наш Никифор, в миру Николай Дзананакис, родился в деревне Сирикари на западе Крита. Во младенчестве он лишился обоих родителей. В тринадцать лет дедушка отправил отрока служить в цирюльню городка Ханья. Здесь его все полюбили как прекрасное, умное, общительное и доброе дитя.

Но жизнь уготовала ему тяжкий и болезненный подвиг, который начался, когда на теле появились первые признаки недуга, известного как проказа.

Юный Николай сильно испугался и огорчился.

Чтобы власти не узнали этого и не заперли его на безводном острове Спиналонга, когда симптомы болезни станут слишком явными, в возрасте шестнадцати лет он бежал в Александрию Египетскую.

Разлуки не будет

Детям о праздниках

Христос воскресе!

На Пасху 1917 года день выдался лучезарный, солнечный. Государь-страстотерпец Николай II с государыней и детьми встретили его в заточении.

Придя из храма, они поздравили даже тех тюремщиков, от которых терпели глумления и издёвки. Кротость и твёрдость в терпении — черты великих душ, а их имела вся эта святая семья.

Однажды в сад, где гулял царский сын, Алексий, ввалились хохочущие матросы и злорадно выкрикнули:

— Что, несостоявшийся царь? Эх, заживём же теперь без вас!

Так они гоготали, довольные тем, что унизили двенадцатилетнего ребёнка. Но взор мальчика был прям и величественен, как взгляд истинного царя.

Многоликое Чёрное море

Многоликое Чёрное море — святое, с тех стародавних годов,
как волнами ласкало и обнимало казнённых рабов,
им надгробными песньми горько взывало, а живым не находило слов,
и в себе растворяло, стеная, умученных кровь, —
дар заветный, забытый, проступающий маками из земли.

Где ступали патриции и ромеи, пали ниц ковыли:
души верные клонятся в памяти крымских сынов.

Не от тех ли песен звучанья — бархатная красота холмов,
ясносветлая радость — не той ли печали сродни глубине?

Полон думой целительной воздух в этой земле
задохнувшимся в чаде мимолетных суетных снов.

Бабушка мученика

Две горные гряды перерезают Кипр. Северная — щит от бризов и штормовых ветров. Та, что в центре, со снежной горой — скиния многих угодников Божиих. Меж ними лежит равнина, чаша, полная тишины. Уютно жить на этой радушной земле, ярко-зелёной весной, пятнисто-пегой летом. Воздух мягкой волной струится над полями, тучными, обильно родящими хлеб.

Счастливая

Детям о русских святых

Счастливая

В начале тридцатых годов ХХ века на пустынных улицах Замоскворечья часто можно было повстречать одинокую хрупкую фигурку. Это была святая Татиана (Гримблит). То спешила она петь в храм Николы в Пыжах, то — на работу. А вечерами на все деньги покупала продукты для заключённых и становилась в длинную очередь у тюрьмы с передачами в руках.

— Эти посылки,— говорила она в окошко приёма,— по адресам. И называла имена арестованных безбожниками священников и епископов.

— А вот эти — тем, кому неоткуда получать передачи.

Невысокую худенькую Татиану узники называли солнышком, согревающим обездоленных.

Тополёк

Тополёк ещё сызмальства, с первой почки, прослыл у своих мечтателем.

─ К чему укореняться? ─ любопытствовал он. ─ Вдруг да удастся куда-нибудь перейти?

─ Вздор. Чепуха. ─ Ронял дедушка Дуб. ─ Расти, где взошёл. Отовсюду тяни прибыток.

─ Где пробился, там и заколосился, ─ поддакивала трава.

Но Тополёк согласиться с ними не мог и в запале бурлил соками так, что дрожала каждая ветка. Разобиженные соловьи, прихватив птенцов из трясущихся гнёзд, покидали его.

Но мечты, если уж они подселились, запросто не прогонишь. Вот и грезилось Топольку: отрясает он с корней последние комья и пускается в путь. Свобода! Никто тебе не указ, иди себе и иди.

С тем он и засыпал.

Страницы