Омилия

Солнышко по крошкам
Голуби клюют.
Переполнен дрожью
Мой кривой маршрут.

Жду на остановке
Сгорбленный трамвай.
Остывают ноги,
Следом — голова.

Застывают мысли,
Леденеет даль.
Свой живот обвислый
Гладят провода.

                     1

КружАт  свето-тени  придуманной жизни,
пристроив правдивость ложную,
как  орден к груди в неживом обрамлении,
в жилетку смеясь осторожно.
И мутными мыслями дни затуманив,
льют философию серую,
самодовольно справляя праздник
по душам обмануто-преданным,
и чуждым истине полупространством,
из темных впадин  плывущим,
заполнены комнаты, улицы, страны,
мысли, дела и поступки.      

Не сатана ли сам уже
В стране бесчинствует, неистов?
Но тем достойнее душе
В такой грязи остаться чистой.

Держись, родимая, держись!
И не спеши расстаться с телом.
Крепись, душа! В России жизнь
Всегда была нелёгким делом.

Отныне всё отменено,
Что было Богом нам дано
Для жизни праведной и вечной.

Где духа истины зерно?
Верней спросить: «Зачем оно
Людской толпе бесчеловечной?»

Итак, грешите, господа.
Никто за это не осудит.
Не будет страшного суда,
И воскресения не будет.

Он стоит на паперти,
грязный и худой,
горе своей матери —
нищий молодой.
Он живёт без отчества,
вроде не шпана —
есть ему не хочется,
подавай вина!
И штаны добротные,
боты — не старьё,
нынче безработные
не берут руньё.

Если у тебя периодически захватывает дух, и сердце бьётся в сладкой истоме – ты падаешь...

Если ты смотришь на происходящее вокруг мимоходом, а картинки реальной жизни быстро сменяют одна другую так, что ты не успеваешь ухватить что-то важное – ты падаешь...

Если что-то большое и ценное с каждым новым днём уменьшается в размерах и теряет свою значимость – ты падаешь...

Если кто-то случайно встречается на твоём пути, и какое-то время мешает тебе своим присутствием, отчего ты хочешь поскорее избавиться от непредвиденной преграды – ты падаешь...

Если цель, к которой ты стремишься, оправдывает средства, а средства лишают кого-то права на цель – ты падаешь...

Всем, погибшим за веру при советском режиме, посвящается.

Закончилась торжественная Рождественская всенощная. Три бабульки, составлявшие весь приход отца Владимира, а также и его клирос, подошли к Кресту. Последняя попросила благословить ее на дальнюю поездку к сыну.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — отец Владимир перекрестил бабушку и приложил Крест к ее голове. Из углов храма возмущенно ахнули «корреспонденты». Эти люди присутствовали на каждом Богослужении, но не участвовали в нем, а все выискивали, к чему придраться, чтобы потом написать в газету. Священник вышел из храма, как вдруг у калитки остановились сани, из которых вышел лучший друг отца Владимира, Андрей.

«Отдай свою жизнь, но никогда не отдавай целомудрие...»
монах Симеон Афонский

Когда же ты поднимешься из грязи
Душа моя?
Взлети над суетой!
Порви «на раз» предательские связи,
Оставь их
За невидимой чертой!

Однажды небо
разбилось в полночь
на миллиард осколков серебра,
и вниз осыпавшись легло на поле,
ещё землёю бывшее вчера.

И вот с рассветом вдруг явились миру
лежавшие на поле небеса.
Материя чистейшего эфира,
от белизны слепившая глаза.

8. Царёв список

Когда все разошлись, мы помогли бабушке убрать всё со стола, помыть посуду, а самим не терпится про царский список расспросить.

— Ты, бабулечка, садись в кресло, отдохни, — говорим ей, — мы тебе сейчас травяного чая принесём.

Глаза её смеются, видят наши хитрости:

— Уж таки вы добреньки у меня сделались, никак, напакостили где, а?..

Где каменистая земля,
Кровавым потом обагрённая,
Стоят оливы до сих пор,
Чуть сединою посребрённые.

И как в лампаде огонёк,
У мук Христовых очевидца
Расцвёл в дупле чудо-цветок,
Чтоб пота цвет не мог забыться.

Люди-массы – в единой утробе
                                 мирового котла.

Закупорены, словно во гробе
                                 исполинского зла.

Чьи-то жадные длинные руки
                                 лепят заново мир.

Тревожная истина смотрит в упор,
Она не вступает, ни в сговор, ни в спор,
Она просто смотрит глазами — детей,
Убитых во имя бредовых идей.
Встаёт эта истина из-под воды —
В ней скрылись сейчас города и сады,
И смотрит глазами потопленных хат,
Встаёт из пожарищ приютских палат...
Из тех молчаливых, холодных пустынь,
На свет прорастают немые кресты...
Спасёт ли нас, люди, средь мёртвых песков,
Надежда на чудо и вера в любовь?!

Под спудом «эго» — песенный росток,
божественный, он жаждет Света.
Ты обратись душою на Восток
и песнь начни, которая не спета.
Мотив любви на время заглушит
аккорд разноголосый «эго»,
но диссонанс нестоек, разрешит
его в устойчивую песнь Небо.

Вечером на одной из площадок этого многоэтажного, густонаселенного дома раздадутся громкие крики, шум падающей мебели, женский плач. А полчаса спустя торопливо протопает сапогами вверх по лестнице участковый инспектор милиции. Соседи выглянут из своих дверей на той же площадке, но вмешиваться не станут. Привыкли. Время, когда они сами обращались в милицию с жалобами на буйное Толино поведение, громкую музыку всю ночь, постоянные визиты его шумных подвыпивших друзей, прошло. Особых результатов те жалобы не дали, а Толе нынче уже не 16 и не 18 лет, а целых 23. И хотя поведение его за прошедшие годы не стало лучше, люди теперь предпочитают не связываться. Может, психология человеческая с тех пор изменилась?

Мне отражают зеркала
Чужое, как зараза, время.
Осатаневшая метла
Швыряет добрых злаков семя.

Сбираются поводыри
Для близоруких маргиналов.
Родись и сразу же умри
На паперти близ карнавала.

Живицы чёрная слеза
Упала с дерева сухого.
Кричат в напряге тормоза,
Чтоб удержать машинный молох.

(Одиночество наш рок. Однажды в доме, на верхнем этаже умер старик. Спохватились через неделю!!!)

В комнатке «три метра»
среди старых книг,
тихо, незаметно,
умирал старик.

Умирал спокойно
в полной тишине,
голову на койке
повернув к стене.

Поругание святынь —
предпоследний крест,
Господи, последний —
да минует!
Надо поискать святых
окрест —
может быть за них
нас Бог помилует.
Пыльные дороги — не беда,
горе, если распылят святыню.
Отойдёт от нас Господь тогда,
Дух Святой и тот может покинуть.

Горечь здешних мест —
предпоследний крест.
Господи, последний —
да минует!