Гулко звенят барашки весны
На веточках вербы, в руках прохожих.
Людям на радость освящены.
Дома мы их под иконы положим.
Молчим под дождём мы и вербу несём.
Ветер с лица осушил слёзы.
В Страстную, увидишь: да, мы все умрём,
Слушай, о чём поют берёзы.
Нам в храме места не хватило,
И мы на улице гуляли.
Там солнце радостно светило,
а дети в салочки играли.
У храма чей-то громкий возглас:
«Детей пустите!» возмущался.
Младенец плакал в полный голос,
Хор благочинно петь пытался.
Бабульки с вайей набежали:
«Когда кропить будут?»
«Не знаем!»
«А Вы не скажите?»
«Позднее!» — кто-то старушкам отвечает.
Столько людей на обедне бывает не часто —
С ними вместе молиться
Кротко вошла весна.
О колебании сердца хочет сказать пастырь.
Но в гуле сердец речь его почти не слышна.
Храм нетерпеливо весенним праздником дышит.
Могут толкнуть в спину.
Каждый друг другом любим.
Веточку вербы стараюсь держать я повыше.
Ныне к спасению близок Иерусалим.
"Пойдём и мы
умрём с Ним вместе!"1
Что можно тут ещё сказать?
Сегодня Бога на Голгофу
уже начнём мы провожать.
Уже привязан тот осляти,
и срезаны с ветвей цветы,
и древо ждёт Его Распятья,
объятья распахнув свои.
Заточены уже и гвозди
и побелен, наверное, плат,
и губка с уксусом и трости,
чтоб кости пробивать, стоят
уже готовые к Свершенью,
к Суду над Богом… Только смерть
уже дрожит пред Воскресеньем!
Пойдём и мы сегодня с Ним!
1. Слова апостола Фомы. Ин.11:8,16
Должно быть, Марфа — старшая сестра.
И потому она всегда хлопочет…
В семье ведь старший — хочет иль не хочет —
заботиться он должен о других.
Мария — младшая. Она —
избалована лаской и любовью —
земноё всё её не беспокоит,
её удел — сидеть у ног Твоих.
А Лазарь, брат, родился меж сестер,
второй ребенок. Марфа помогала
его растить, возможно, пеленала,
играла с ним, как нянька или мать.
Под утро и ночь мне обузой,
Бессонница в окна глядит.
Луна уплывает медузой,
Спасаясь от облачных свит.
Всё дальше спешит к горизонту
В светлеющий синий простор,
Ей птицы запели вдогонку,
Нескладно сливаются в хор.
И с каждой минутой всё ярче,
Всё чище, светлей небосвод,
Завидная доля неспящей
Встречать за окошком восход.
Сползает ночная короста,
Вскрывая простор новизны,
Рождается утро так просто,
Ещё одно утро весны!
У него рыжая, солнечная борода. И на душе от него так же солнечно.
Мы познакомились давно, я даже не помню когда, при каких обстоятельствах. Помню только, что любила у него исповедоваться.
Человечность, доброта, тонкость чувств, искренность. Он понимал меня, а я ещё та штучка — сама себя не всегда понимаю. Он никогда не лез в душу, не царапал сердце, не обличал.
— Горя в жизни и без нас хватает, — говаривал он. — Человек человека должен поддерживать. Надо костылём быть для ближнего, а не палкой.
Таким и был отец Онисим — утешающим, утишающим страсти и скорби. В любой беде на него можно было положиться, как на отца.
Как-то я пригласила его в гости. Перед входом в подъезд пропускаю его вперёд, а он, наоборот, меня пропускает. Из вежливости. Стою на своём, не иду — его пропускаю. Так и танцуем перед дверью: кто кого. И тогда он говорит:
Утешь меня, Господь, прошу, утешь!
В моей душе безудержный мятеж.
В моей душе бездонная тоска —
по Целому. Скрипит во мне доска
чужого гроба — в сердце ржавый гвоздь.
Я — лист живой и винограда гроздь...
Лоза моя, пробитая насквозь,
утешь меня!
28.05. 2013
Не нами проиграна битва,
не нами проложен маршрут —
так пусть не стихает молитва,
которую ангелы ждут.
Упавших поднимем на плечи
и скорбную песнь воспоём.
Далече, уходит далече
заблудший, забывший свой дом.
Опомниться он не успеет:
закроют глаза и уста —
Господь, может быть, подоспеет,
и то, если скорбь не пуста.
Куда нам нынче, друг мой, колобок?
По сказочным, неведомым дорожкам?
Катись, катись — запутанный клубок.
Осталось, может быть, совсем немножко?
От бабушки и дедушки ушёл.
А от себя, увы, нам не укрыться.
Вот лампа, лист бумаги, стул и стол...
Да где бы взять в комплект — живой водицы?!
Катись, катись — подпрыгивай клубок!
Разматывайся нитью Ариадны.
Как много было пройдено дорог!
А что там впереди? Весьма туманно...
В такие дни кажется, что, несмотря на повседневную суету, всё замирает.
Дыханием нежности исчезли погребальные пелены с земли. Она ещё неприглядна, гола, но вечной Любовью уже властно сказано самой жизни: выйди!
И всё послушно потянется навстречу...
А меня невозможно почему-то трогают слова «Прослезися Иисус...» Он с нами во всём, особенно в горе... Он, который через неделю Сам сойдёт в преисподняя земли...и победит смерть...Тот, которому завтра будут петь осанну, сжимая в руках горькие ветки вербы с трогательным пушком...
Одинокая трасса, всё те же
Остановки,
И бред мой бессвязный:
Интересно, а души заразны?
Повстречались случайно. Расстались.
Для чего? Испугались?
Плутовки!
А подсолнухи к солнцу — с поклоном,
Словно чьей-то
Неведомой силе
Глубину тишины возносили.
Знать, не зря этой ночью приснились:
Ярко-жёлтое поле
И флейта.
Столичные библиотеки поделятся с горожанами книгами. Издания, которых в библиотеке слишком много или которые долго не спрашивали читатели, отдадут москвичам бесплатно. Об этом сообщается на сайте столичной мэрии. Проект продлится с 23 апреля по 1 июня.
«Накануне старта, 22 апреля, на портале открытых данных, на сайтах Московского городского библиотечного центра и библиотек опубликуют список литературы, которую раздадут горожанам. В каждой из библиотек такой перечень повесят и в бумажном виде», — отмечается в сообщении.
Чтобы получить книги, достаточно будет выбрать понравившиеся издания и забронировать их по телефонам, которые укажут в списках. Бронь будет действовать в течение трех рабочих дней. Уже 23 апреля можно будет забрать книги. Выдадут их только при наличии паспорта. В одни руки можно получить не более 10 экземпляров в день.
Британский Совет запускает серию культурно-образовательных мероприятий в рамках открытия Года языка и литературы Великобритании и России 2016, который пройдет под знаком 400-летней годовщины памяти Шекспира.
«Наши проекты связывают наследие великого драматурга с произведениями современных британских писателей, изучают его влияние на „будущее литературного языка“. В сотрудничестве с российскими партнерами мы стремились собрать такую программу, чтобы люди по всей России смогли найти в ней что-то интересное», — заметил Майкл Бёрд, директор Британского Совета в России.
Один из ключевых пунктов программы — полугодовой онлайн-фестиваль Shakespeare Lives, который стартует трансляцией концерта «Оды Шекспиру» из церкви Святой Троицы в Стратфорде-на-Эйвоне, где был крещен и похоронен великий драматург.
Пожалуй, человечество еще долго будет пребывать в эре разобщенного мира. Сознание без осознанности — это пластилин в руках времени. Из всех романов Ивана Ефремова только «Час Быка» предупреждал о социальной и нравственной катастрофе возможного будущего на примере планеты Торманс. Там, в том далеком мире царит инферно, управляемый Советом Четырех, статичный тоталитарный режим, разрушающий жизнь и уничтожающий души ад разобщенности. Сам автор фантастической унтиутопии говорил о «взрыве безнравственности» на определенном этапе развития цивилизации, за которым неизбежно следует «величайшая катастрофа в истории в виде широко распространяемой технической монокультуры». На Тормансе царит олигархия, а население, разделенное на две страты, борется за выживание, погружаясь в пошлую массовую культуру.
18 мая 2016 года в шестой раз будет вручаться Патриаршая литературная премия. Эта награда — знак того, как высоко Русская Православная Церковь ценит труд писателей. Об этом рассказывает председатель Издательского совета РПЦ митрополит Калужский и Боровский Климент.
— Владыка, в России множество литературных премий. В чём особенность Патриаршей литературной премии? Каких писателей на неё выдвигают?
— Эта награда присуждается за совокупный вклад в развитие русской словесности. Оцениваются всё творчество номинанта и его личность. Два года назад во время вручения премии, когда Россия готовилась отмечать 215 лет со дня рождения А.С. Пушкина, Святейший Патриарх Кирилл напомнил ставшее крылатым изречение поэта, что «гений и злодейство — две вещи несовместные». Оно служит критерием, которым руководствуется комиссия при решении вопроса о присуждении Патриаршей премии, когда наряду с творчеством учитывается и жизненный путь автора.
В число номинантов премии включают тех современных представителей литературы, которые послужили утверждению духовных и нравственных идеалов в современном обществе и в жизни отдельных людей. Могут ли создать такие произведения личности, которые в своей жизни не соблюдают нравственные нормы, никогда не ставили перед собой вопросы из сферы духовности и не искали на них ответы? Я полагаю, что не могут и не смогут. Кроме нравственного критерия, предъявляемого к творчеству и личности писателей, драматургов и поэтов, есть и другое, не менее важное требование. Номинанты Патриаршей литературной премии должны быть авторами произведений высокого художественного уровня, достойного отечественной классики.
В переделкинский храм Преображения Господня я хожу уже лет тридцать. Было время, году в 88-89, когда я там даже пела на ранней литургии с бабульками — с бабой Олей косенькой и бабой Ксенией-козлиный голос — и читала на клиросе Часы, Шестопсалмие и кафизмы. И бабульки меня очень любили за звучный голос и внятное произношение.
Все, кроме одной. Была там одна такая, не из хора, а из постоянных прихожанок, — лютая. То палкой двинет по ноге, по самой косточке, то локтем в бок вдарит, то «чучелом», шипя, обзовет. Впрочем, эта ее злобность распространялась и на других, особенно она любила выбирать себе жертву из девушек-подростков и молодых женщин: как пристанет, как начнет мучить прямо во время богослужения, жужжит и жалит пребольно и преобидно: «Ишь, вырядилась! Пугало огородное!» А сама — страшная такая: глаза, близко поставленные, из которых зияет бездна, а между ними длинный-предлинный нос.
Официальная публикация утвержденных проектов документов Всеправославного Собора вызвала неоднозначную реакцию православной общественности в ряде Поместных Православных Церквей.
В Кипрской Православной Церкви одним из первых выступил митрополит Лимассольский Афанасий, направивший 11 февраля 2016 года своё открытое обращение Священному Синоду Кипрской Церкви, в котором подвергает резкой критике документ «Отношения Православной Церкви с остальным христианским миром». Митрополит Афанасий выступает против именования инославных сообществ «церквами» и многократных упоминаний о «восстановлении единства христиан»: единство Церкви и сохраняемое в ней искони Предание не нуждается в восстановлении, а единственный путь восстановления единства с Церковью для еретиков — их покаяние. Также, по мнению автора, в документе преувеличено значение Собора епископов (п. 22) в ущерб голосу церковного народа: ни Собор епископов, ни народ Божий по отдельности не «могут считать себя Телом Христовым и Церковью Христовой и выражать истинный опыт и учение Церкви», в противном случае Собор епископов может оказаться «разбойничьим». Утвержденную систему голосования автор также считает не соответствующей церковной традиции: каждый епископ должен иметь право голоса, иначе он «бесполезен».
В Греции с критикой Всеправославного Собора выступил целый ряд иерархов.
Беседа о жизни и литературе руководителя Международного клуба православных литераторов «ОМИЛИЯ» Светланы КОППЕЛ-КОВТУН с сибирским литератором, главным редактором журнала «Сибирь» Александром ДОНСКИХ
Светлана Коппел-Ковтун (С.К.): Хемингуэй где-то заметил, что хорошим писателем становится тот, у кого было трудное детство. Вероятно, потому, что личность начинает развиваться вглубь только при стеснённых жизненных обстоятельствах. Вы согласны с этим утверждением? Что по-вашему делает человека писателем?
Александр Донских (А.Д.): Стеснёнными ли, к примеру, были в детстве жизненные обстоятельства у Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Николая Гоголя, Льва Толстого, Ивана Тургенева, Михаила Шолохова, Ивана Шмелёва, Ивана Бунина, Алексея Толстого, Сергея Есенина или у того же Эрнеста Хемингуэя? Правда, Хемингуэя причислили к «потерянному поколению», а значит, можно предположить, что и детство у него было вроде как «потерянное», но, однако, чем таким особенным, «страшным» оно было отягощено — мне лично неизвестно. Да, у кого-то из них не было матери, у кого-то отец по недоброй воле родственников находился в отдалении, кто-то, возможно, народился уж очень хлипким, тихоней безответным, кто-то, знаем, жил не в барской усадьбе, а в крестьянском доме. И — что? А Владимир Высоцкий, эта непостижимая трагедия нашей культуры, так и вовсе как сыр в масле купался в семье отца офицера, с доброй, порядочной мачехой, которую называл мама Женя, в неразрывности с матерью; какое-то время в коммуналке семья жила. И — что?
Настойчивой памятью вновь одержим,
Сижу, пригласив её к чаю.
И письма читая одно за другим —
Как заново жить начинаю.
Вот это письмо, словно утренний сад,
Апрелем пропахла страница.
А в этом… А в этом уже листопад,
И под ноги осень ложится.
Есть летние письма, и зимние есть,
Я к ним возвращаюсь всё чаще.
Десятками лет сохраняется здесь
Мой внутренний мир. Настоящий.
