Посвящается моей подруге Елене…
В пещере колдуньи курились тошнотворные благовония и томились в микроволновке ядовитые настои на травах. В углу тихо мерцал телевизор, а на стене мерно гудел кондиционер.
— Как дела, мерзопакостная? — раздался голос старого — очень старого — приятеля, и на кожаном стуле материализовался один из самых гнусных бесов во всей преисподней. — Мерси за комплиман, затейник, — прошамкала ведунья и кивнула гостю бородавчатой отвратительной головой. — Как твои дела?
За двадцать пять минут до аварии она казалась себе самым счастливым человеком на земле. Впереди простиралась легко предсказуемая дорога, прямая и хорошо заасфальтированная. И эту дорогу перед колесницей своей жизни она выложила сама. Каждый камешек и выбоина заботливо убраны с твёрдо намеченного пути. И будущее вполне ясно: сегодня — подписание важнейшего контракта с американцами, через месяц — получение второго диплома, нужного для более комфортного и надёжного воцарения на директорском троне. Через полтора месяца — путешествие со всей семьёй в Испанию или на острова.
Холёные ногти выстукивали нечто ритмичное, словно стремились продырявить поверхность новомодного стола. Холодные, прямо-таки ледяные глаза рентгеном просвечивали подчинённых. Костюм шефа был безупречно элегантен. Мощный торс обтянут непомерно дорогим эксклюзивным пиджаком — подарок известного во всём мире кутюрье. Возможно, именно это сочетание создавало впечатление огромной силы, лишь временно удерживаемой в строгих рамках этикета.
Они не виделись лет шесть или семь и встретились совершенно случайно. А может, совсем не cлучайно? Рядом с молодыми женщинами — детки, нарядные, лёгкие и весёлые, как бабочки. Море цветов, среди которых древний храм выглядел, как дивный корабль, казалось, так и манило молодых мам и их деток. Как хорошо было здесь, в тишине! Словно в другом мире побывал, в мире, где нет удушающей асфальтовой жары, бешеных гонок современных трасс, одуряющей спешки и серости усталых и тягучих будничных дней. Но в сам храм многие не заходили: поиграют детки, погуляют среди сказочных клумб, носики в полутьму церкви засунут — и бегут по своим делам.
Из всех заграничных поездок тётя Миля всегда привозила племяннику новомодную игрушку. Со словами: «Последний писк моды!» — она извлекала из сумки красивую коробку, заботливо упакованную в одном из супермаркетов мира.
Чего только не было в коллекции её Витеньки, как называла тётя своего любимца: писающие мальчики и какающие слоны, уродцы, которых можно было бить по голове кулаком (от сильного удара чучело извергало из себя внутренности, которые можно было вложить обратно перед следующей экзекуцией). Была и боксёрская груша, на которой можно было особым образом поместить любое изображение. Но не тёти Эмили, конечно, как надеялась любящая родственница.
— Да не верю я ни в чёрта, ни в Бога! — лицо её скривилось, как от выпитого уксуса.
— Почему?
— Ещё мой дед говорил: «Дармоеды они, попы эти, кровь народную сосут и деньги тянут». На что они живут, а? На наши денежки. Не работают, детей не растят — трутни, одним словом. Народ дурят, а сами ни во что не верят. Нет твоего Бога, Варюха, нет Его, не обольщайся, нет Его.
— Есть Он, Татьян, есть. Слышит Он нас сейчас и улыбается.
Старец Макарий любовно погладил гладкую поверхность дубового стола большой старческой рукой. Всё здесь было сделано этими умелыми и трудолюбивыми руками: и сам домишко, и по-монашески строгая обстановка, и иконостас, единственное богатство и украшение кельи. В этих глухих, почти безлюдных местах было пока тихо и почти спокойно. Пока и почти. Старец ясно осознавал, что пройдёт совсем немного времени, секунда для непостижимой человеческим разумом вечности, и на их уединённый остров потекут ручейки паломников. Постепенно эти ручейки превратятся в реку, чуть позже — в море… И на его немощные плечи ляжет ещё один тяжкий крест. Нет, отец Макарий не отречётся от своего креста, он будет нести его тихо и безропотно, так, как прожил всю свою долгую и нелёгкую жизнь — в подчинении Богу и церковному начальству, но… Но как бы хотелось, чтобы тяжкая чаша старчества прошла мимо него!
Беда. Баба Катя даже замерла на минуту, не веря своим глазам. Кровельное железо, восемнадцать листов, один к одному стоявшие в сарае у стены — пропали. Все было на своих местах: ведра, грабли, лейки, все стоит там же, где всегда и стояло, а железа нет. Вот тут оно было — между стеной сарая и старым сундуком. Она даже погладила рукой по занозистым доскам — нету. В душе чего-то оборвалось. Осерчала, пнула старую ржавую лейку: «стоят тут», еще раз тоскливо глянула на пустую стену и вышла на двор. На улице парило, поднималась жара. Железо, восемнадцать листов. Уперли. Баба Катя оглянулась по сторонам: в огороде работы непочатый край. На три только денька съездила к дочери, а будто год здесь люди не жили. Самое плохое, что знала она лихоимца, знала, кто железо-то упер — Федька ее, некому больше. Отряхнув подол халата от налипшей паутины и опилок, старушка заторопилась через двор к дому. Тощая собака, загремев цепью, вылезла из-под крыльца, лениво махая хвостом. Хозяйка пробежала мимо нее, краем глаза только заметив перевернутую пустую миску.
«Крещается раб Божий…», — чистая студеная вода взбодрила его, приняв в свои объятия, смыла остатки нерешительности и сомнений. Порыв морозного ветра разогнал хмарь, очистив бездонную синеву зимнего неба над головой. Солнце взошло над миром, заскользило своими быстрыми лучами, освещая его беспредельные границы. Свет коснулся дремавшей души и, рассеяв тьму вокруг, пробудил ее ото сна. Легкой птицей радостно встрепенулась она навстречу искрящемуся свету. Расправила в его нескончаемом потоке белоснежные крылья и, звонко переливаясь, запела свою первую рассветную песнь.
Все свое бессознательное детство, лет до семи, я провел у деда с бабушкой. Они жили в деревянном доме, на окраине нашего небольшого городка. Простой, незамысловатый пятистенник с пристроем. Передняя, задняя, кухня да сени. Я хорошо помню себя в нем.
Помню жаркое, знойное лето. Прокаленную солнцем пыль на тропинке. Разморенную, уставшую от жары собаку, уткнувшуюся черным влажным носом в мою грязную коленку. Ее умные глаза и частое горячее дыхание. Какие-то просто неимоверно огромные лопухи под старым, избитым дождем и ветром забором. Кот на завалинке. Дрова возле бани.
Еще вчера ярко, по-летнему светило солнце. Казалось, что теперь-то уж точно — лето. Но не тут-то было, всю ночь лил дождь. Плюхай теперь по лужам. Да ладно бы еще если только ногами, а то ведь, скорее всего, придется и чем-нибудь другим, более ценным, плюхнуть.
Сашка монотонно передвигал ноги, изображая бег по грязной лесной дороге. Интереса в этом, не было ни какого, скучное и неблагодарное занятие. Как в старом армейском анекдоте — «Десантник — это целую минуту орел, и остальные пять суток лошадь». Смешно.
— Стой! Стоять, кому сказал?! — Продавец кинулся за Серегой, роняя хозяйский товар на грязный асфальт рынка. — Михалыч, держи его!
Грузный мужик в черной униформе, до того улыбчиво разговаривавший с буфетчицей летнего киоска, неожиданно проворно сорвался с места, отсекая воришке выход с торгового ряда. Но Серегина голова работала, как хороший компьютер. Он быстро просчитывал все возможные варианты побега, выбирая самые эффективные и отбрасывая ненужные. «Компьютер это не спроста, компьютер это если не все, то многое». Сереге нравилось сравнивать свои мозги с точной, быстрой машиной, для которой нет неразрешимых задач. «Пень четвертый, никак не меньше», — так подшучивал он иногда над собой. И в той шутке, как говорят в кино, была своя доля правды — Серега действительно был четвертым ребенком в семье, последышем...
— Дед, а дед, а ты куда смотришь?
— Да на небушко смотрю.
— Чего там?
— А? Да вот, место себе приглядываю.
— Это как?
— А так. Помру, кости мои закопают, а душа-то на небо полетит. Вот и приглядываю, куда ей лучше-то. Чтоб не болтаться попусту.
Мне приснился сон. Приснилось, будто мне подарили крылья, самые настоящие, белоснежные, совсем новые крылья. Я смотрел на них и не мог оторвать взгляда. В центре луга окруженного горными вершинами, на котором кроме меня находились еще несколько таких же счастливчиков, блестело небольшое озерцо. Я бросился к нему бегом, потом замедлил шаг и, подойдя к краю, уже совсем осторожно заглянул в зеркальную гладь. Меня было не узнать, но не это главное. Главное — крылья, они были великолепны. Я любуясь медленно расправил их, и все еще не веря до конца увиденному, даже осторожно взмахнул ими.
Скудны все земные силы;
Раcсвирипеет жизни зло,
И нам, как на краю могилы,
Вдруг станет страшно тяжело.
Вот в эти-то часы, с любовью
О книге сей ты вспомяни
И всей душой, как к изголовью
К ней припади и отдохни.
Ф. Тютчев.
—... Силу Евангелия я наблюдала дважды, — рассказывает мать моей ученицы.— Первый раз это произошло до того, как я пришла к вере. Мне, как медику, все какие-то доказательства были нужны… Как-то повела я свою 3-х летнюю девочку в церковь. Ребенок увидел впервые распятие и спросил:
— Кто это?
Я объяснила, что это Господь.
— А почему Он там? — последовал второй вопрос.
Слыхала я не раз, что родина моя ненаглядная с присказкой упоминается. Грузия, мол, страна Лимония, чудес и беззакония. Оно, конечно, на каждый роток не накинешь платок. Хотя подмечено точно: лимонов завались, чудес хватает — газеты печатать не успевают, а беззаконий, по моему грешному разумению, сейчас везде в преизбытке. Вот форели исцеляющей нигде в мире нет, только у нас водится. Этот факт неоспоримый и в прессе уже освященный. А если кто из вас не слыхивал о таком диве дивном, то вот вам рассказ рабы Божьей Людмилы от слова до слова. Она сама родом из Сибири, в стране Лимонии лет 30 с хвостиком проживает, возраста почтенного, давно храм Иоанна Богослова посещает и фантазиями завиральными точно не увлекается.
«Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем,
и найдете покой душам вашим» (Мат. гл. 11; 2 9 , 30)
В гробу, посреди небольшой комнаты лежала женщина со спокойным умиротворенным лицом в своем единственном выходном платье. Сидящие вокруг тихо перешептывались, кивая на нее: «Как будто улыбается бедная Оля!»
Около гроба сидел смуглый, черноволосый мальчик лет шестнадцати, обхватив руками голову, с надрывом оплакивал ее по-грузински:
«Мама, мамочка, почему ты меня оставила».
«Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное. (Мат. гл. 18, 3)
«Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Как тут не вспомнить Вини-Пуха, когда в 11 часов утра застаешь у подруги человека, чей разговор не может оставить тебя равнодушной.
— Спасибо, Нато, тебе за кофе, — говорила седая, интеллигентного вида гостья, отодвигая от себя пустую чашку. — Я ведь 20 дней ничего горячего не пила. Совсем ослабела.
— Как так? — у нас округлились глаза.
—В нашем районе газ на месяц отключили, а у меня ни электроплитки, ни минутки нет.
Мы переглянулись. В Тбилиси у каждого керосинка, минутка, газовый баллон, свечки — всегда в полной боевой готовности, а тут — «ничего».
«Если хочешь избавиться от печали, не привязывайся ни к чему и ни к кому.
Печаль исходит от привязанности к видимым вещам». (Пр. Никон Оптинский)
Как это бывает после долгой разлуки, мы встретились и забросали друг друга вопросами: тот как, эта как. Добрались, наконец, и до одной нашей общей знакомой.
— А у нее какие новости? — спрашиваю.
— Она вторично вышла замуж очень удачно, за «нового русского». Купили 4-х комнатную квартиру в Москве. Сделали евроремонт. Родился ребенок. За ребенком ухаживает няня, учит его французскому. Приходит еще и домработница.
«Итак смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые,
дорожа временем, потому что дни лукавы». (Еф. Гл.5.15, 16)
1996 г. Еще один дом, и еще одна история. Квартира со следами былого достатка, еще сохранившийся ремонт, в горке, уцелевший от постоянных продаж, сервиз. На стене два больших черно — белых портрета: молодого парня и мужчины лет 40 с внешностью киноактера. Рассматриваю их уже полгода по 2 раза в неделю, пытаясь угадать, кто они были. Речь о них зашла в один из субботних дней.
— Я сегодня была у сына, — говорит мне хозяйка. Ей лет 50, носит постоянный траур. Марика подвигает мне кутью. — Ведь сегодня поминальный день. Я стараюсь не пропускать эти дни. Всегда езжу к нему на кладбище.
