Жил человек по имени Иванко. И не было у него никого на всем белом свете, кроме старухи-матери. Вот и трудился он, не покладая рук, чтобы её успокоить. Дом у них крепкий был, и всего — в достатке.
Раз возвращается Иванко с работы и видит: сидит посреди дороги чучелко – не чучелко, зверь – не зверь, а незнамо кто. И стало ему любопытно до смерти.
— Кто таков? — спрашивает.
— Я твоё Золотце, — отвечает чучелко, — из всех людей тебя выбрало: больно уж ты хороший. Возьмёшь меня с собой?
В одном лошадином табуне, очень далеко отсюда, там, где бескрайняя-бескрайняя степь венчается с бескрайним-бескрайним небом, родился Жеребенок с крыльями.
Ну, родился и родился. Чего не бывает на свете.
Крылатый Жеребенок рос, резвился со своими сверстниками жеребятами на бескрайних степных просторах, и все было в его жизни хорошо, пока не увидел его однажды старый Осел.
Рыбак с женою жили в дрянной лачужке у самого моря. Рыбак ходил каждый день на море и удил рыбу. Так и сидел он однажды за ужением, и все смотрел на блестящие волны — сидел да посиживал.
Вдруг удочка его погрузилась на дно глубоко-глубоко, и когда он ее стал вытаскивать, то выволок вместе с нею и большую каббалу.
И сказала ему рыбина: «Слышь-ка, рыбак, прошу тебя, отпусти меня на волю: я не настоящая камбала, я — завороженный принц. Ну, что тебе в том, что ты меня съешь? Я тебе не по вкусу придусь; лучше брось меня опять в воду, отпусти меня на простор». — «Ну, — сказал рыбак, — напрасно ты и столько слов потратила; я бы и без того, конечно, отпустил на свободу такую рыбину, которая по-нашему говорить может». И с этими слова— ми он отпустил рыбину в воду, и пошла камбала на дно, оставляя следом по себе в воде кровавую струйку. Посмотрел рыбак, да и поплелся к жене в свою лачужку.
Я помню отчетливо первые книги Горького, помню обывательские толки о новоявленном писателе-босяке. Я был на одном из первых представлений «На дне» и однажды написал напыщенное стихотворение в прозе, навеянное «Песнью о соколе». Но все это относится к поре моей ранней юности. Весной 1908 года моя приятельница Нина Петровская была на Капри и видела на столе у Горького мою первую книгу стихов. Горький спрашивал обо мне, потому что читал все и интересовался всеми. Однако долгие годы меж нами не было никакой связи. Моя литературная жизнь протекала среди людей, которые Горькому были чужды и которым Горький был так же чужд.
На песчаном холме, на фоне темносинего неба — мохнатая сосна, вся в звездах; под сосною рыжеватый, ржавый валун; сосна как-будто растет из камня — цветок его. За холмом — озеро; в гладко отшлифованной воде шевелятся золотыми тараканами отражения утонувших звезд. Вдали, в плотной тьме воды и воздуха, — зубчатые, желтые трещины, — огни невидимого города.
У камня, на небольшой кучке золотых углей, качаются оранжевые огоньки, освещая ноги в сапогах из листового железа, ноги бородатого человека в шапке с наушниками, в тяжелом овчинном тулупе; из бороды торчит трубка, на коленях человека — сухие ветки; он, потрескивая, мелко ломает их и скупо кормит ими огонь маленького костра; едва ли этот костер способен согреть его огромные, железные ноги.
Я сидела в парке и наслаждалась удивительно тихой погодой. Осень уже нарисовала свой ежегодный шедевр: багряные, зелёные, охряные, бурые краски гармонично сплелись в вечный и прекрасный узор. Ни ветерка, даже самые робкие листочки застыли, позируя…
И вдруг на спинке скамьи возник воробей — словно из ниоткуда.
— Кто это тут у нас такой шустрый? — обратилась я к нему.
Пригляделась — батюшки, какой же он взъерошенный, растрёпанный, с общипанным хвостом — ну настоящий уличный сорванец, босяк.
— Да ты, смотрю, в серьёзной передряге побывал, а? Что скажешь?
Босяк подпрыгнул на своих тонюсеньких лапках-пружинках, тряхнул крылышками, словно плечами пожал, склонил головку в тёмной шапочке и озорно сверкнул глазом.
— Жив, жив! — рассмеялся он и упорхнул.
Наверное, искать новых приключений.
Чёрный абажур, белая свеча…
За окном синиц вече.
Собрались, галдят – не пора ль венчаль…
Снять, коль шьёт хитон вечер.
Усмиряя спор, ставит ночь печать:
Свиток чист – пусты речи…
Ласковой змеёй, вглубь загнав печаль,
Грудь целует сон… Лечит.
Переставляя фишки-пешки,
Земной божок играл людьми,
И щёлкал весело орешки,
И грыз их души изнутри.
Он страхом-плёткой на досуге
Гонял услужливую чернь,
А человечки те в испуге
Боялись даже его тень.
Божок впивался ложью-жалом
В давно уснувшие сердца,
Под маской хищною - оскалом
Он прятал важного дельца.
О сем радуйтесь, поскорбев теперь немного, если нужно, от различных искушений (1 Пет. 1:6).
Имея надежду на Царство Божие, радуйтесь, пусть и какое-то время, ведь вы знаете, что в этом мире и этой жизни не может быть непрерывного счастья, а, к сожалению, будет еще много скорбей, и потому апостол прямо говорит: «Хоть сейчас и поскорбите в различных искушениях».
Почему же нам нужно скорбеть во многих искушениях? Неужели Бог радуется тому, что мы проходим через трудности и искушения? Горе нам, если мы так думаем, — ведь Бог не садист, чтобы радоваться нашим трудностям: Он трудностей нам не посылает и Он не желает, чтобы они у нас были. Для Бога неприемлемо содействовать злу, существующему в мире сем. Бог никогда не содействует злу, существующему в мире.
Что же тогда происходит?
Посвящаю Ю. К.
— Нет худа без добра, — сказал задумчиво Художник, переступив порог своей мастерской, играя розой в руке.
Некому было розу подарить. Никто не пришел на свидание…
Художник налил в пустую бутылку воды, водрузил в нее розу и поставил посреди своей мастерской.
И Роза осталась одна…
Розам не больно, когда их срезают с куста. Розам больно, когда они не нужны.
Розы прекрасно чувствуют, по назначению они попадают в человеческие руки, или так, как сейчас, — «нет худа без добра».
Розам нужны трепетные руки. Розам нужны нежные взгляды. Розам нужны теплые слова. А иначе они вянут.
Наша Роза гордо возвышалась над столом в мастерской художника, но первый лепесток уже отделился от бутона, готовый упасть…
Загадочная картина
Митин и Катин дедушка, Николай Николаевич — настоящий художник. Даже навстречу гостям он выходит в заляпанном краской фартуке, с руками, по локоть в праздничных кляксах.
Но едва рассядутся внуки под ёлочкой, позабудутся и холсты, и краски, а польются рассказы, которых у деда запасено великое множество.
В уютной гостиной всё на своих местах: под Рождество здесь царит мандариновый дух, снег шуршит за окном, громыхает что-то в старинных часах.
Над камином висит одна из первых работ Николая Николаевича: ночь, северное сияние и корабль во льдах. Под эту картину непременно ставятся Рождественская икона и нарядная ёлочка-невеличка.
Катя давно уже дожидается одной преинтересной истории, а потому подпрыгивает на месте от нетерпения и поглядывает на таинственное полотно.
— Деда, — наконец, не выдерживает она, — а кто наобещал историю про корабль, и про северные огни, и про длинную-длинную ночь?
— Помню-помню, — хитро улыбается дед, — что ж, обещания непременно следует выполнять. Внук, неси-ка из мастерской очки.
К нам в храм на праздник приехал Владыка. Владыкой люди ласково называют епископа, а кто такой епископ попробую тебе объяснить. Только сначала скажу немного о диаконе и священнике.
Мне кажется, мой друг, ты всем любишь помогать: с мамой ты моешь посуду, с папой строишь скворечник, а сестренке наливаешь чай. Если это верно, тогда ты в своей семье словно диакон в храме. Ведь диакон – лучший помощник священника, он помогает ему вести службу, кадить храм, совершать таинства.
А кто дома самый главный, кого слушаются все дети и даже мама? Конечно, папа. Папа – мудрый, он знает абсолютно всё на свете, а когда он берет тебя на прогулку, получается целый праздник, правильно? Да! Папа - глава семьи, а в храме такой глава – священник. Без священника не бывает ни одной Литургии.
Иным и отрада – не в радость,
В разгон перекрёстков спешит
Из детства - уставшая младость,
Смакуя пленительный шик.
И, вроде бы, хлам разгребая,
Уже натыкались не раз
На краски жемчужного края,
Но стал невнимательным глаз.
Я в руки не беру гитару
Уже который день.
Я не молюсь: души пустую тару
Застлала мерзопакостная тень.
Исчез мой друг
Снегирь красногрудастый ―
Во фраке ворон ходит за окном,
Померкло солнце.
Вечер злой, ненастный
Ползет, визжа, как злобный гном.
Мир за окном ― мираж,
Потусторонним актом катится.
И этот пасмурный пейзаж
Вот-вот морозом схватится.
— Митя! Митя, ты меня слушаешь?
За окном быстро бежали березы, ели и разноцветные крыши домов. Вон вдали блеснуло озеро. А это что? Неужели коровы пасутся?
— Митя!
Точно — коровы! Мальчик нехотя оторвал нос от оконного стекла.
— Да, слышу, слышу! — буркнул Митька и оглянулся. — Тетя Вер, я прекрасно тебя слышу.
— И что же я тебе говорила? — строго спросила его тетя, Вера Тимофеевна, уже немолодая женщина в синем платочке поверх седеющих волос.
— Ну… — начал Митя. — ты говорила, про святого Сергея.
— Сергия. — поправила тетя. Она была добрая, но строгая. И сейчас она внимательно смотрела на своего племянника поверх очков, словно спрашивала урок. — Я рассказывала тебе житие преподобного Сергия Радонежского. И что ты запомнил?
Митька обреченно вздохнул, затем затараторил.
Дал мне дед сегодня молоток и гвозди,
Я построю домик – пусть приходят гости.
Разукрашу стены яркими цветами –
Это мой подарок бабушке и маме.
Дедушке – кораблик мелом нарисую.
Папе и братишке подарю звезду я.
От звезды лучистой дом мой будет ярок –
Я ж родным готовлю к Рождеству подарок!
Дал мне дед сегодня молоток и гвозди,
Я построил домик – приходите, гости!
Шары-деревья
кружатся в вальсе.
Стучат колеса
и мчат всё дальше...
Открыты рощи,
сердца закрыты:
не верят листьям —
шары разбиты.
Пустые думы
тревожат души.
Большие крылья,
кривые ружья.
Шары-деревья,
кружась, уходят.
Чужие мысли
своих уводят.
Кривые рельсы,
гнилые шпалы...
Уходит поезд
к чужим вокзалам.
«Какие вам еще знаменья?
Хотите знать, каков конец?
И полетят с небес каменья
На камни высохших сердец…
И лава города наполнит,
Изжившие любви тепло…
И небо пустоту напомнит-
Как сквозь разбитое стекло…
Чем солнечней сияют дни и уверенней чувствует себя весна, радующая первой зеленью, первыми цветами, чем ближе по дням дыхание Пасхи, тем больше на рынках мы видим в продаже искусственных цветов и составленных из них гирлянд и венков. И охотно раскупаются эти «визитки смерти», разносятся по домам и соседствуют в них с пасхальными куличами и яичками.
И возникает вопрос, какого же праздника ждут люди, считающие себя православными и покупающие на рынках эти траурные венки накануне Пасхи?!
Поначалу ты раздражаешься от праздного бездействия и бесконечной болтовни его вечно рефлексирующих героев, интеллигентов — сталкеров, проводников на нейтральную полосу. Ты улавливаешься на это знакомое тебе с юности «травление пара» от «кипения возмущенного разума» на полуночных «совковых» кухнях. А потом, когда ты поддаешься на эту уловку мастера и начинаешь прислушиваться к тому, о чем же все-таки говорят между собою герои, пытаешься поймать «главную рыбу» беседы, — ты вдруг догадываешься, что уловлен сам…
