Омилия

Мятется человечье племя,
Горят идеи, как трава,
И предантихристово время
Вступает в жалкие права.
Не слышно ласковой зозули,
Не мчится к луже бегемот.
Свистит висок в районе пули,
И бампер бьется о капот.
Сияют гордые химеры –
И расточительный, и жмот.
Перехлестнулось все сверх меры,
И пуповина шею жмет.
Нависла правдой бесконечность,
И ложью – мизерность идей.
Там – выкидыш несется в вечность,
Здесь – абортарий ждет детей.
Никто главою не рискует.
Не слышен над собою плач.
Здесь – Мефистофель голосует,
Там – клятву забывает врач…

Довольно, хватит. Суть не в этом.
Кто я, чтоб горний суд вершить?
Земля полна нездешним Светом,
А Светом надо дорожить.
Он рвется к нам сквозь поры кожи,
Открой лишь двери и вдохни!
Он зрит то ласковей, то строже,
Пронизаны им ночи, дни.
Что козни, глупости, коварства,
Что марева нелепых нужд?..
Несчастья, беды – суть лекарства.
И дивный Лекарь нас не чужд.
Как появляется, откуда?
Кем явлен этот тихий стук?
Увидим ли сквозь будни Чудо,
Услышим ли сквозь грохот Звук?
Нас настигают волны Света
И чистая струя несет…
О, Господи! Не Ты ли это,
Ты, от Кого зависит все?

Не обозлиться бы невольно,

Однажды, светлым и свежим днём, ветер качнул огромный лист. И на тёмной его стороне, обращённой к земле, вылупились четыре зелёных гусеницы.
Первый, Второй и Третий сразу же принялись за еду.
А Четвёртый спросил:
— Как? Почему? И что будет потом?
— Не отвлекайся, глотай! — обернулся Первый.
— Жуй! — подтвердил Второй, — как покончим с этим листом, примемся за другой.
Третий пробормотал:
— Набивай живот до отказа. Для того и явился ты в мир.
Но Четвёртый и не думал сдаваться. Он не только жевал, но и глядел по сторонам, а однажды собрался с духом и заглянул по ту сторону своего листа.
А когда заглянул, то смутился и оробел: там сидело огромное, голубое крылатое чудо.
— Кто Вы? — спросил Четвёртый.
— Бабочка Морфо, — улыбнулись ему в ответ, а потом поднялись и скрылись вдали.
— Кто это — бабочка? И что будет с нами потом? — спросил он, вернувшись обратно.
— Выкинь из головы чепуху и вздор, — нахмурился Первый.
— Нам бы побольше съесть, — бросил Второй.

Людей я не боюсь - люблю,
Люблю я вглядываться в лица,
В которых можешь Ты светиться,
Твой образ в душах их ловлю.

Людей я не боюсь - люблю,
Люблю в них видеть Тайну Божью,
И знать, что на Тебя похожи
Мы все - за то благодарю.

Людей я не боюсь - люблю,
Люблю их счастья и печали,
Когда Ты Сам их посещаешь,
Я с ними радуюсь, скорблю.

Людей я не боюсь - люблю,
Но больше всех люблю Тебя я,
И если можно убегаю
Я от людей в келью свою.

2007

В коридоре пахнет краской и лаком - в районной поликлинике идет ремонт. Мы сидим на небольшой скамеечке и ждем своей очереди. Врач - сутулый коренастый мужчина в синем халате и маске на раздроженном лице, хлопнув дверью, вышел из кабинета и исчез.

"Идиот! - вспыхивает женщина справа - что за человек такой! Я к нему уже четвертый раз на прием, и каждый раз вздрагиваю при его виде - он ненормальный какой-то." Женщина слева спокойно жмет плечами. "Никакого уважения!" - снова вспыхивает правая. "Да, и я отпросилась с работы, а тут ждать еще надо..." - четко говорит мне левая. Я молчу: у меня болит зуб.

Врач стремительно возвращается. Не глядя на нас, бурчит: "Кто на санирование - заходите!" Сидящие в коридоре испуганно переглядываются. Врач останавливается возле двери, нетерпеливо попраляет на лице маску, и сверкнув глазами, вытаскивает меня из толпы: "Вы!".

Я люблю тебя украдкой,
То молюсь, иль жду ответ,
Милый мой, казалась сладким
Обещанье многих лет.

Все проходит, словно дымка,
И сгорает сор пустой,
Как смирение, косынку
Я одену, став простой,

Став отверженною миром,
Но ведь это – только путь,
Пропою своею лирой
Я о том, что не вернуть.

Только Богу все ведОмо,
Как любила и ждала,
Пролетала рядом с домом
Стая птиц. Спускалась мгла.

Милый мой, прости за глупость,
Нам, отверженным, мечта,
Отмеряла боль за скупость,
И спускалась – высота

На чертоги вдохновенья,
И слагалась песня вновь:
Все пройдет без сожаленья,
Без сомненья - лишь любовь!

Что вернется в нашу младость,
как небесный дар и свет,
и утраченая радость,
оживет и даст ответ.

Вооруженное нападение на Григорие-Бизюков мужской монастырь

К началу XX века Свято-Григорьевский Бизюков мужской монастырь, расположенный неподалеку от г. Берислава Херсонского уезда Херсонско-Одесской губернии, вошел в число крупнейших обителей Юго-Западных областей России. В монастыре было пять храмов, обширные земли, многочисленные хозяйственные постройки и благотворительные учреждения; в 1914 г. при монастыре открывается Духовная миссионерская семинария. По числу иноков Бизюков монастырь в пределах нынешней Украины перед революцией уступает только Киево-Печерской лавре.

Но пришло время крушения государства. В 1917 г. власть захватывают либералы и социалисты, имеющие собственные представления о месте Церкви в обществе. В Украине в конце 1917 – 1918 годов к власти приходят приходят российские большевики, украинские социалисты Центральной Рады, гетман Павел Скоропадский, опирающийся на автро-германские штыки, Директория социалиста Симона Петлюры. 

В зоопарке две Мартышки,
Сидя на зеленой ветке
Обсуждали: «Эх, людишки,
Всё сидите в вашей клетке!

Как смешны вы, - вот умора!
Что за жалкие созданья!»
В разговор вмешался Ворон
И сказал им в назиданье:

"Вы нести лишь вздор способны,
В клетке сами, ведь, глупышки:
Люди входят к вам свободно,
Вы же – взаперти, мартышки!»

       ***

Клетки разные бывают,
Очень, иногда, большие,
Только вот не покидают
Тюрьмы эти золотые,

Те, кто в них сидят, и вроде
Думают, что на свободе.

Прообразом басни стала следующая реальная история, которую я узнала из проповедей протоиерея о.Валериана (Кречетова):

Капуста

Не люблю, чтоб было пусто
В животе, и ем капусту!
Без сомненья, этот овощ
Для пищеваренья – помощь!

Лук

Жертва я ужасных мук, -
Ненавижу резать лук!
Щиплет он мне нос, глаза,
Все лицо уже в слезах...

Морковка

Как у бабушки на грядке
Вырос овощ очень сладкий,
Проведем мы тренировку -
Кто быстрей сгрызет морковку!

Картошка

Думаю, из овощей
Лучше всех - картошка,
Без нее не сваришь щей,
Не поешь окрошки.

Варим, жарим и печем –
На костре, в духовке,
Лучше - вместе с шашлычком
Справимся мы ловко!

И с укропом молодая –
Просто объедение!
А вот… чистить, не скрываю,
Для меня – мучение...

Отец Михаил, настоятель одного из многочисленных Никольских храмов столицы, медленно, но верно продвигался к выходу из церкви, мимоходом благословляя прихожан и прихожанок и на ходу беседуя с ними. Вернее, вполуха слушая вопросы, которые они ему задавали, и вполголоса изрекая в ответ: «терпи», «молись», «смиряйся»». Многолетний духовный опыт давно уже убедил отца Михаила, что пресловутые «словесные овцы» не намного умнее овец бессловесных. Ведь вопросы, которыми они с завидным постоянством донимают священников, до крайности однотипны. Проще говоря, их всего два. А именно: «как правильно?» и «что делать, если?». Как правильно поститься, как правильно молиться, как правильно повесить дома иконы, как правильно вкушать просфору и святую воду, что делать, если…

— Дед Вить, а когда ты умрешь, кому достанется твоя машина?
 — Илюша, наверное, тебе.
 — Дед Вить, а ты когда умрешь?
----------
Из комнаты доносится истошный рев четырехлетнего Алешки. Щеки мокрые от слез. Брови скучились над сморщенной переносицей. Побелевшие пальцы сжимают в обоих кулаках помаду. Поворачивает страдальческое лицо к прибежавшей маме и, всхлипывая, спрашивает:
 — Мама, а когда ты умр-р-решь, кому помада твоя достанется?
 — Ну, одна тебе, а вторая Маше, наверное.
 — Вот так, Маха, — Алешка торжествующе трясет кулачками в сторону старшей сестры. — Не только др-р-ря тебя все будет. Мне тоже надо.

Я много зла встречала на пути,
И часто падая - вставала,
Казалось, сил уже идти
Мне по земле недоставало.

И слезы горькие душили,
И рвался крик из глубины,
А рядом люди все спешили,
Увидеть первый дождь весны.

Но странно, глупые паденья,
Меня учили понимать,
Осознавать, что все сомненья,
Нам подаются, чтоб принять

Смиренно боль за ту награду,
Что приоткроет к Богу путь,
С надеждой в светлую отраду,
Я принимаю эту суть.

Ты мне явился ангелом. И что же?
Узнала вскоре: вовсе не похожий.
На ангельский характер твой. Лицо же
Вполне казаться воплощеньем лика может.

Но этот свет?! Я видела! На самом деле!
Ты был им озарен, когда смотрели
Мы на дитя, что мирно спало в колыбели.
Но нет его… Привиделось ли? Мне ли?

Ты видел свет? Моя душа сказала,
Что образ твой средь тысяч лиц узнала.
Она светилась и от счастья ликовала.
Ты видел свет? В моей душе любовь сияла.

РОМАШКИ

Здесь ромашек – целое
Море – посмотри!
Лепесточки белые,
Солнышки внутри.

Ног босых касаются
Нежные цветы,
Не помять стараюсь я
Этой красоты.

КЛЕВЕР

Клевер в разнотравье
Розовый цветет,
В воздухе мельканье-
Бабочек полет.

В вихре кружит весело
Красок карусель,
Слух ласкает песенкой
Мне жужжащий шмель.

ОДУВАНЧИК

Робкий одуванчик,
Желтый сарафанчик,
Стебелек зеленый…
В солнышко влюбленный

Он вдруг побелеет,
Полетит скорее,
Ветром унесенный,
Будто невесомый. 

Какая-то раздвоенность природы:
Уже не зной, ещё не холода.
Но, слава Богу, радует погода,
Осенний дух наполнил города.

Базары, рынки, жёлтые маршрутки,
Как правило, забитые с утра…
Хозяйки, фрукты, овощи, закрутки,
А я под вечер к берегу Днестра.

Любуясь переливами заката
В оранжево-малиновой реке,
Я эту красоту земли, ребята,
На русском воплощаю языке.

И потому печалиться не буду
По разным безобидным пустякам.
Рождаются стихи из ниоткуда
И я лечу куда-то к облакам…
2011

Радуга

Солнышко, играя
В капельках дождя,
Радугой сверкает.
В небо уходя,

Связывает вместе
Речки берега
Мостик поднебесный –
Радуга-дуга!