Омилия

Площадь Тургенева. Овальная. Старый дом, который я не сразу узнал. Из этого окна я когда-то смотрел на улицу вместе с бабушкой. Она рассказывала, как чей-то мальчик забрался на каменного слона в скверике, упал, и получил сотрясение мозга. Еще помню, как она показывала мне трещину в стене, которая возникла во время бомбардировки в блокаду. Сосед работал на фабрике по производству бижутерии. Благодаря этому, в коммунальной квартире, находилось много никчемной мелочи, интересной только для мальчишек. Особенно запомнился бронзовый паук, завалявшийся в ящике стола на кухне. Проволочные лапки, брюшко из стеклянного «брильянта». Обнаружив его, я уже не мог остановиться: искал по всей огромной коммуналке подобные «сокровища». Запах там был особенный: не сырости, а уюта и древности.

Когда мы с младшим братом разглядывали странную пожарную башню, возвышавшуюся над крышами, мы оживленно рассказывали друг другу, что неплохо было бы поставить в ней станковый пулемет. Окон много и обстрел замечательный!

Проснуться и услышать детский смех,
Увидеть мир и солнце над землёю,
И небо без войны, одно на всех,
Прозрачное, бездонное, живое…

Весенний дождь для грешных и святых,
Кому везёт и тем, кто за кормою.
На го'ловы: смирившихся и злых,
Как проповедь подумать над собою…

По правде жить, не ссориться и впредь,
Прощая помнить, что под небесами
Успели миллиарды умереть,
Но не Любовь с распятыми руками!
2012

Она приехала к Матушке-игуменье на неделю. К Матушке часто приезжали женщины средних лет. Кто за советом, а кто просто отдышаться — передохнуть от городской суеты в нашем закрытом мире под липами. Вот и она приехала. «Очередная паломница!» — подумала я, и не обратила на неё внимания. С паломниками мы мало общались — да и зачем?

Вообще, я не очень-то разговорчива с незнакомыми людьми, не выношу любопытства. Всякие там расспросы, что такая молодая и ушла из мира, а дома, небось — родные скучают, все подруги замуж вышли, деток рожают… Подобные вроде бы задушевные беседы мне неинтересны — только вред от них да расстройство. Нет, с паломниками я сама не заговариваю.

Мастер направил струю огня на кучку серебряных опилок и обрезков разной величины, что лежала на асбестовом коврике. Металл сначала потемнел, случайные ворсинки вспыхнули. Обрезки почернели, потом стали оранжевыми и начали плавиться.

Как раз в этот момент зазвонил телефон. Мастер смачно выругался, но прерывать процесс не стал. Да и не мог бы, без отвратительных для дела последствий. Металл как раз начал стекаться в одну большую каплю. Мастер схватил со стола старый ржавый надфиль и помог присоединить к большой капле расплавленного серебра, каплю поменьше, что начала «страдать сепаратизмом»: отделилась в маленький никчемный кусочек. Таковой был ему совершенно ни к чему.

Он на всякий случай провел пламенем по капле и выключил горелку. Теперь он быстро схватил небольшую, заготовленную заранее стальную пластинку, бывшую некогда плоским напильником, и прижал серебряную каплю к асбесту. Металл моментально сплющился и тут же начал остывать. Нужный эффект был достигнут.

Мастер подцепил плоскую серебряную каплю плоскогубцами и перевернул.

— Да, то, что надо. Теперь путь сама остынет, а то еще закалится…

«Не пожелай красоты её в сердце твоём…» (Пр. 6:25)

Не смотри ты ей вслед, не смотри,
Обнажая безумие страсти.
А поймаешься в сеть – хоть умри!
Отвернуться – ни силы, ни власти!

В сердце юном – вулкан и гроза
И мечта – неизбывная мука…
Как обманчивы эти глаза
И зовущие нежные руки.

Сколько можешь – cебя сохрани
От штормов и любой непогоды.
Да исполнит Господь твои дни
Красотой настоящей свободы…
2012

 Как нелегко искать надежду
В холодных сумерках ночи,
Мы то ли рядом, то ли между
Землей и небом. Помолчим

И тихо вымолим прощенье,
Иль тишиной излечим боль,
Бывают глупыми сомненья,
Но и в сомненьях будет соль

Что станет сутью новой правды,
Что и не нОва для земли,
Порой мы грусти нежной рады,
Ветра столетий намели

Сугробы пыли по дорогам,
Но мы идем. Над миром свет
Играет бликами, и строго,
Но долгожданно даст ответ

Господь на слезы. На мгновенье
Падут оковы, приоткрыв,
Иного времени свершенье,
И станет легок вдруг призыв

Что нас толкал по гребню мира,
Но то мгновенье – только миг,
И солнце клонится к надиру,
И по морям несется бриг

К причалу вечности, сквозь время,
И этот путь не нов земным,
Но только волн холодных бремя
Чуть легче станет. Мир храним

Одной любовью и прощеньем,
И миг их в вечность прорастет,
Оставим глупые сомненья,
Любовь жива. Печаль пройдет.

Заметки в дневнике после чтения святых отцов.

Сродниться с Богом,
                чтоб душой спастись.
Очиститься от суетности бренной
и всех любить, как Он,
хотя бы миг -
                 давая милостыню
с кротостью смиренной...

Не закричать
              в ответ на окрик злой,
а прошептать:
спаси, Господь, нас грешных!
И не впустить в свой ум
                    хвалебных дум себе,
чтоб не стоять, как грешники,
во внешних...

Не оторваться сердцем от Тебя -
дай мне ума, Христе Иисусе, Боже!
Чтоб причащаясь,
                       домом стать Твоим,
и я тогда в Тебе пребуду тоже.

Не задержу ни жертвой, ни молитвой.
И отпускаю – улетай, лети!
Я обескровлена жестокой этой битвой –
О, сколько лет по углям страстного пути!

И в одиночестве… И нет уж больше силы
Все ждать и ждать, и быть одной на склоне дня.
Такой далекий и чужой, но милый…
Ты так богат! Но щедр не для меня.

                                (Сб. "Стопами любви")

Мы с вами внутренне похожи,
Мой друг, запомнивший войну.
Пускай апрельский день погожий
Ласкает вашу седину.

Ещё для вас не отшумели
С грозой весенние дожди.
Осталось прошлое в шинели
И всё плохое позади.

Я видел искренность живую
В нелёгком жизненном бою.
Вы не однажды боль чужую
Воспринимали как свою.

Пусть небо траурные ноты
Пока придержит, до поры.
И за последним поворотом
Подарит лучшие миры!
20012
 

Дождик был теплым и скоротечным. Я переждал его под елью — достаточно развесистой, с плотной кроной, такой, что под ней укрыться от дождя могли бы еще человек пять. Если не десять. Я стоял под деревом и смотрел на сверкающие на солнце капли.

— Грибной…

Раздался сзади чей-то довольный голос. В другой ситуации я бы вздрогнул, но… в лесу! Откуда? Я обернулся — никого. Или я сам это произнес в задумчивости? Лес располагал.

— Теперь полезут везде, только замечай.

Так. Не померещилось. С другой стороны ели медленно вышел человек. Седой, с такой же седой бородой. В резиновых сапогах и старой брезентовой куртке.

Звёзд на небе без счёта и края –
Кладовая волнующих лир.
Кто-то ночь для тебя зажигает,
Приглашая в таинственный мир.

Зорька алая тьму прогоняет
Ослепительным блеском лучей.
Солнце нежное день обнимает,
Вот и утро, вставай поскорей!

Посмотри, как нарцисс расцветает,
Улыбается после дождя.
Кто-то землю весной украшает
Для тебя, для тебя, для тебя!

Просто так ничего не бывает
В этой жизни такой непростой.
Кто-то людям любовь посылает,
Потому и живём мы с тобой!
2012

В некой пустые (не без Оазиса) жил страус.

Он был замечателен тем, что носил часто встречающееся имя. Звали его Либерал.

А так как «с кем поведешься, от того и наберешься», то сей страус, поведшись со своим именем, незаметно стал проникаться его сутью.

До последнего наречения страус именовался просто — Страус, и жил соответственно наименованию. Но с момента осуществления новой инициации его Старшим Братом, новонареченный не заметил, как поменялись его привычки и наклонности.

Например, если прежде он не имел обыкновения засовывать голову в песок при малейшей опасности, то теперь ее из песка практически не высовывал. Интересным было то, что увиденное под песком совершенно не резало Либералу глаза. Напротив, грезились ему в песчаной мгле солнечные долины, покрытые свежей зеленью, звездные ночи, пронизанные трелями цикад, лазурные берега тишайших озер.

Так он и жил счастливо, выставив зад в необъятный мир.

С утра в Крестопоклонную неделю
Впервые пахло тёплою весной…
А в Храме песнопения летели
И причащался Тайн народ честной.

Живой цепочкой к Чаше подходили –
ЧистЫ, светлЫ – кому отпущен грех.
Прикрыв глаза, губами шевелили –
Читал молитву батюшка за всех.

Так, первыми шли мамы молодые,
Держа своих младенцев на руках.
А те, как будто ангелы святые,
Притихли в белоснежных кружевах.

Церковный хор вытягивал протяжно
Священные знакомые слова.
И становилось мелкое неважным,
Кружилась от блаженства голова…

«…Тело Христово примите,
Источника Бессмертного вкусите…»

Вдруг лёгким шумом был покой нарушен –
Стучали по паркету башмачки…
Боль состраданья вмиг пронзила душу,
И кто-то прятал слёзы под очки.

Зашли ребята – человек пятнадцать,
Мальчишки и девчонки школьных лет.
Детдомовцы, совсем не оборванцы,
В глазах печальных негасимый свет.

Мы обняли'сь, как старые друзья,
Всё хорошо, и март не точит лясы,
Он выпил снег до капельки, а я
Не пью вина и равнодушен к мясу.

На семь недель весенний карантин,
Великий пост, печалиться негоже.
Пусть дорожают водка и бензин,
Подняв бюджет, а мне душа дороже.
2012

…Небо было бездарно ярким. Деревья на переднем плане – зловещие и черные. На заднем плане они уже казались плоскими и смазанными, как на холсте. Вода в пруду (или в болотном окне?) – черная. Казалось, ее зловоние сейчас заполнит все вокруг. Бледный паренек в сером свитере осторожно ставил подошвы своих сапог на топкий берег. Хлюп-хлюп. Он примерился и осторожно опустился на колени. Из-за деревьев с карканьем вылетела черная жирная ворона, чуть не задев его крылом. Парень всмотрелся в воду.

— Лорна! Любимая… Я жду тебя.

Молчание. Вдруг, ворона, про которую он уже забыл, вернулась. На этот раз она задела его крылом по лицу. Это выглядело, как оплеуха. Парень вскрикнул и отшатнулся. И во время. Две тонких женских руки, покрытые красными струпьями. Они тянулись вверх, к бледному, небритому лицу паренька.

Мне показалось: вот он — враг.
И вышел страх из-под контроля,
Пугливо сникла сила воли…
А это свет потух в домах.

Мне показалось: сердца стук.
Тот, от которого немеют
И слова вымолвить не смеют…
Был наважденьем этот звук.

Стучал по крыше дождь осенний,
Такой настойчивый, щемящий,
Как крик о помощи молящих.
Был только он не наважденьем.

                    (Сб. "Стопами любви")

 А мир давно - как крик страданий,
На пир пришли – теперь в траншеях,
Устав от кривды злых желаний,
Согбенны спины, как и шеи.

Растают в марте все сугробы,
Мечтают тихо – люди мира,
Летают птицы – ввысь от злобы,
Взрастает солнце от надира.

И мера боли – тайна счастья,
А слёзы словно - гром лавины,
Прохожий мира – ждет участья,
Похоже что, здесь все хранимы.

Как тяжело искать ответов
На всей земли - земные грусти,
По сторонам - одни приметы
Времен жестоких, но отпустит

Их тяжесть злая – в небо птицей,
Одна надежда нам осталась
На целый мир. Нам часто снится,
Как счастье Богом открывалось.

Нет ценности супротив любви.
Русская пословица

...Но это же и есть цена любви!
Низами Гянджеви. «Лейли и Меджнун»

Всё началось в тот злосчастный воскресный вечер, когда директор городского вещевого рынка Фархад Мамедов вернулся домой после очередного рабочего дня. Надо сказать, что денек этот оказался на редкость удачным. Приближалось 8 марта, поэтому торговля во всех рыночных бутиках шла «на ура». Мужчины покупали подарки милым дамам, ну а те — подругам, дочкам-внучкам и самим себе… Неудивительно, что Фархад возвращался домой в самом приподнятом настроении — в следующие дни прибыль наверняка будет еще большей. Вдобавок, дома его ждала жена Ирина. Его единственная, его любимая жена.