Вы здесь

Светлана Коппел-Ковтун. Произведения

Пределы в запределье держат путь...

Пределы в запределье держат путь,
и, видимо, дойдут когда-нибудь:
мы в запределье встретимся однажды,
хоть на пределе побывал не каждый.
Предел пределов — родина и дом,
как вспомню — ощущаю в горле ком.
Нить Ариадны в горле — слово-песнь:
слова к словам — прядётся миру весть.

Птица? Нет, я не птица...

Птица? Нет, я не птица,
но птице во мне не спится.
Баюкать её не стану,
уж лучше крылья достану.
Сгорят, говорите? Знаю,
но всё же птицей порхаю,
хоть перья мои порою
горят небесной росою.
Горю — потому и летаю...
Сгорю, говорите? Знаю.

Ты смотришь, чтобы не видеть

Глаза твои — плен и тлен,
глаза твои, рассекающая тоска,
но ты не видишь этого.
Вынимая рыбу из воды,
ты думаешь: как странно она дышит.
Нет, она задыхается!
Ты вынимаешь душу из тела
и мнишь, что знаешь жизнь.
Не смотри на меня такими глазами,
я задыхаюсь... Всё равно
ты смотришь, чтобы не видеть.

Вкус жизни

Пахнет гречкой, а хочется, чтобы куличами. Невестка не печёт сама, покупает в магазине. Говорит, какая разница? И правда что...

Горячий чай по утрам заводит дряхлеющую машинку, по праздникам — кофе. Тело давно не знает другой гимнастики, кроме пищеварительной. Съесть что-то вкусненькое всё равно, что пройти километр по лесу. Радость бежит по жилам, журчит жизнью. У неё сладкий вкус, потому хочется куличей. Чувствуешь этот вкус не во рту, а где-то глубже. Может быть, в душе...

Не только Писание. Постмодерн — русское время

Название статьи отсылает читателя к главному тезису протестантизма, с которым тот вышел на историческую арену: «только Писание». Желая очистить путь верующим людям от всего ложного и лукавого, от «бабьих басен», придуманных развращённым властью, жадным до наживы клиром, Мартин Лютер (1483-1546) не нашёл ничего лучшего, как смести в мусорную корзину всё, кроме самого текста Священного Писания. Его понять можно, ибо, как заметил свт. Игнатий (Брянчанинов), «в Церковь Римскую вкрались многие заблуждения. Хорошо бы сделал Лютер, если б он, отвергнув заблуждения латинян, заменил эти заблуждения истинным учением Святой Христовой Церкви (т. е. Православием — С.К.); но он заменил их своими заблуждениями; некоторым заблуждениям Рима, весьма важным, вполне последовал, а некоторые усилил» (Лютеранизм. Письмо от 1 марта 1844 г.) Мог ли Лютер на практике осуществить сказанное свт. Игнатием — вопрос, одно очевидно: развитие западной цивилизации происходило под знаменем предельного рационализма, а «уму не под силу долго разыгрывать роль сердца» (Франсуа де Ларошфуко). Хотя, из того же сугубо рационального корня выросло прекрасное дерево западноевропейской философии, она в итоге, по признанию самих же западноевропейских философов, зашла в тупик — именно по причине следования не тем путём. Провозглашённое Мартином Хайдеггером (1889-1976) «назад к досократикам» — это как раз об этом: о том, что русская духовная традиция сохранила, благодаря памяти, что источниками вероучения являются Священное Писание и Священное Предание, и что одно без другого — неполно. «Святыня веры благодатно передаётся из поколения в поколение. И эта благодатность передачи стала возможной только потому, что, как сказал Григорий Богослов, „теперь (т.е. со времени Сошествия Св. Духа — С.К.) Дух Святый живёт с нами, сообщая нам яснейшее предание о себе“»2. Славянофил А. Хомяков (1804-1860) полагал, что Предание — это жизнь Святого Духа в сердцах людей, не прерываемая на протяжении веков.

О, я всё слышу...

О, я всё слышу:
вы меня не слышите.
Так странно слышать
чью-то глухоту,
как немоту - свою.
Вы что-то пишете
словами затеняя пустоту.
Чужие буквы и слова
заборчиком
сплелись случайно,
немоты боясь.
Молчание рядится
во встречание,
себя стыдясь.

Жизнь — движение к смерти...

Жизнь —  
движение к смерти,
а может и к жизни,
но, всё же,
уходящего ужас
отсутствия
гложет;
перехода, возможно,
но страшного.
Впрочем,
жизнь,
входящая в смерть —
это медленно
очень.
 

21.03.2017

Я — не один

Я не один,
со мной и дождь, и снег,
и радуга...

Со мною даже лужа,
хотя иду по ней я неуклюже —
в калошах фирмы
вряд ли ведомой богам.

Я не один,
хоть пыль — весь мой багаж,
хоть боль и страсть
затмили лик и личность.

Я — не один,
нас много: жалких, глупых —
святых и подлецов,
утративших давно своё лицо.

Мы не одни на свете,
с нами — Бог,
который стать траве травой
помог.

Бесплатно не даётся ничего...

Бесплатно не даётся ничего,
но платим не деньгами, а судьбой,
разбитыми сердцами и сумой
скитальца по дорогам бесприютным,
забывчивостью и сиюминутным
общением с другим самим собой.

Есть люди, как лейблы, и люди, как птицы...

Есть люди, как лейблы, и люди, как птицы:
мне с первыми грустно, в них не приютиться;
другие — мне в радость, другие — мне вровень,
мы с ними ровесники крон всех и кровель,
мы с ними кудесники неба и лета,
хранители вечнозелёных секретов.

На память много ли возьму?

На память много ли возьму?
Иль всё оставить:
мол, исковерканный стишок
годами править —
бессмысленно.
Спина, плечо, чужой затылок
и голос брошенный вперёд,
как звон бутылок
разбитых вдребезги —
звенит в висках заботой.
Спешат мгновения за мной,
как на охоту.

10.03.2017

 

koppel.pro

Чем опасны книжники?

Людей думающих можно разделить на два вида. У одних сначала книги — потом жизнь по книгам (по букве), у других сначала жизнь, а потом — книги, помогающие жить разумно, осмысленно. Речь не просто о личностной доминанте или акценте, а о «бензине», на котором работает природная система душевно-духовного жизнеобеспечения личности, о главной движущей силе человека. У одних она — сугубо посюсторонняя, здешняя, мирская, у других — нездешняя, трансцендентная, не от мира сего. Можно сказать и по-другому: одни заперты в рамках человеческого, другие открыты высшему, озаряющему человеческое.

Эти два вида людей враждуют на духовном уровне: первых всегда раздражают вторые. И никогда наоборот. Вторые не воюют против первых, у них есть дела поважнее, но первые всегда борются со вторыми, потому что те не вписываются в их порядок вещей, нарушают его просто своим существованием.

Удав желал бы...

Удав желал бы проглотить планету,
но, жаль, планеты для удава нету.
Желал бы брюхом поглотить пространство,
да мало, видно, только шарлатанства.
Удав народы проглотил бы, может,
да мал его желудок. Жадность множит
желания удава — всё без меры,
кружат вокруг него мечты-химеры.
Удав страдает: жизнь проходит мимо,
мечты удавьи неосуществимы.

Лёд

Камнем рвалась с горы,
только б услышать
всхлип реки и стон
зимнего воздуха.

Слёзы высохли раньше,
чем звук достиг дна.

Стекло разбилось —
горе дробит всё,
как память и кости.

Шёпот ветра бежит,
не оставив следа.

Страницы