Вы здесь

Светлана Коппел-Ковтун. Произведения

Жизнь — движение к смерти...

Жизнь —  
движение к смерти,
а может и к жизни,
но, всё же,
уходящего ужас
отсутствия
гложет;
перехода, возможно,
но страшного.
Впрочем,
жизнь,
входящая в смерть —
это медленно
очень.
 

21.03.2017

Я — не один

Я не один,
со мной и дождь, и снег,
и радуга...

Со мною даже лужа,
хотя иду по ней я неуклюже —
в калошах фирмы
вряд ли ведомой богам.

Я не один,
хоть пыль — весь мой багаж,
хоть боль и страсть
затмили лик и личность.

Я — не один,
нас много: жалких, глупых —
святых и подлецов,
утративших давно своё лицо.

Мы не одни на свете,
с нами — Бог,
который стать траве травой
помог.

Бесплатно не даётся ничего...

Бесплатно не даётся ничего,
но платим не деньгами, а судьбой,
разбитыми сердцами и сумой
скитальца по дорогам бесприютным,
забывчивостью и сиюминутным
общением с другим самим собой.

Есть люди, как лейблы, и люди, как птицы...

Есть люди, как лейблы, и люди, как птицы:
мне с первыми грустно, в них не приютиться;
другие — мне в радость, другие — мне вровень,
мы с ними ровесники крон всех и кровель,
мы с ними кудесники неба и лета,
хранители вечнозелёных секретов.

На память много ли возьму?

На память много ли возьму?
Иль всё оставить:
мол, исковерканный стишок
годами править —
бессмысленно.
Спина, плечо, чужой затылок
и голос брошенный вперёд,
как звон бутылок
разбитых вдребезги —
звенит в висках заботой.
Спешат мгновения за мной,
как на охоту.

10.03.2017

 

koppel.pro

Чем опасны книжники?

Людей думающих можно разделить на два вида. У одних сначала книги — потом жизнь по книгам (по букве), у других сначала жизнь, а потом — книги, помогающие жить разумно, осмысленно. Речь не просто о личностной доминанте или акценте, а о «бензине», на котором работает природная система душевно-духовного жизнеобеспечения личности, о главной движущей силе человека. У одних она — сугубо посюсторонняя, здешняя, мирская, у других — нездешняя, трансцендентная, не от мира сего. Можно сказать и по-другому: одни заперты в рамках человеческого, другие открыты высшему, озаряющему человеческое.

Эти два вида людей враждуют на духовном уровне: первых всегда раздражают вторые. И никогда наоборот. Вторые не воюют против первых, у них есть дела поважнее, но первые всегда борются со вторыми, потому что те не вписываются в их порядок вещей, нарушают его просто своим существованием.

Удав желал бы...

Удав желал бы проглотить планету,
но, жаль, планеты для удава нету.
Желал бы брюхом поглотить пространство,
да мало, видно, только шарлатанства.
Удав народы проглотил бы, может,
да мал его желудок. Жадность множит
желания удава — всё без меры,
кружат вокруг него мечты-химеры.
Удав страдает: жизнь проходит мимо,
мечты удавьи неосуществимы.

Лёд

Камнем рвалась с горы,
только б услышать
всхлип реки и стон
зимнего воздуха.

Слёзы высохли раньше,
чем звук достиг дна.

Стекло разбилось —
горе дробит всё,
как память и кости.

Шёпот ветра бежит,
не оставив следа.

Живу — как птицы

Живу — как птицы,
а боюсь — как люди,
что птичьего уже
нигде не будет,
что человечье
превратят в увечье,
а душу — в вывих.
И что песнь овечья
заменится пустой
козлиной речью.

Что значит «по плодам узнаете»?

Оказавшись вне привычной колеи, люди «ширмы» могут поразить бесчеловечностью не только других, но и самих себя. «Колея» и «ширма» — это всё, что у них есть. Личность развивается выходом за пределы того и другого. Колея проложена другими — это ноль, ничто; данное — не наша заслуга. «Ширма» — милость Господня. А что сделал ты сам? Кем ты стал, в противодействии, в сопротивлении внешнему? Вырос ли ты за границы своей «колеи» и «ширмы»...

О чём беспокоится мудрец Сократ во время суда над ним? Оправдывается ли? Пытается ли произвести выгодное впечатление на судящих? Ничего подобного. Сократ боится, что его сочтут не за того, кем он был. Вот что он говорит в своей защитительной речи: «Самая бесстыдная ложь обвинителей, будто я искусный ритор, δεινὸς λέγειν, ῥήτωρ, мастер слова. Это злейшая клевета на меня. Моё дело говорить истину εἰκῇ. Εἰκῇ означает „как придется, как попало“; „как Бог на душу положит“, сказали бы мы.

В рюкзаке

Я, как улитка,
дом и жизнь ношу
всегда с собою.

Крылья - моя воля.
Но в рюкзаке...

Я крыльями лежу
на тропах чуждых
и пою из горя.

То распахнусь,
то снова в свой рюкзак...

Извечный грех

Не подходите, не дышите в темя:
поэт — не свят, поэт грешнее всех.
Он безутешен — знает, что не время,
и торопить других — извечный грех.

Посторонитесь: смертному — дорогу,
стихам же путь укажут с высоты.
Поэт скорбит, но в песне понемногу
мир обретает новые черты.

Не из слов

Не из слов,
а из крови и плоти
возникает всё то,
что в киоте
появляется позже.

И гибнет
прежде смерти
в земной круговерти.

Воскресая,
живёт как бессмертье
всё, что было воспето
из смерти,
из её жизнеборных
оков.

Цена жалости

Куриный голод — это тоже голод:
голодных братьев заперли на ключ.
Они, бедняги, в лютый зимний холод
узнали лютый голод как могуч.

Хозяйка нынче просто позабыла,
что не кормила птиц своих с утра.
А у меня нутро за них изнылось,
болело, как от мной терпимых ран.

Но курочку, что дали мне с собою,
сварила дома, словно не о ней
страдала прежде — здесь конец герою,
измученному голодом курей.

Страницы