Вы здесь

Очень старый человек с огромными крыльями (Габриэль Гарсиа Маркес)

Старый ангел. Пятакова Наталья

Дождь лил третий день подряд, и они едва успевали справляться с крабами, заползающими в дом; вдвоем они били их палками, а потом Пелайо тащил их через залитый водой двор и выбрасывал в море. Минувшей ночью у новорожденного был жар; видимо, это было вызвано сыростью и зловонием. Мир со вторника погрузился в уныние: небо и море смешались в какую-то пепельно-серую массу; пляж, сверкавший в марте искрами песчинок, превратился в жидкую кашицу из грязи и гниющих моллюсков. Даже в полдень свет был такой неверный, что Пелайо никак не мог разглядеть, что это там шевелится и жалобно стонет в дальнем углу патио. Лишь подойдя совсем близко, он обнаружил, что это был старый, очень старый человек, который упал ничком в грязь и все пытался подняться, но не мог, потому что ему мешали огромные крылья.

Напуганный привидением, Пелайо побежал за женой Элисендой, которая в это время прикладывала компрессы больному ребенку. Вдвоем они смотрели в молчаливом оцепенении на лежащее в грязи существо. На нем было нищенское одеяние. Несколько прядей бесцветных волос прилипло к голому черепу, во рту почти не осталось зубов, и во всем его облике не было никакого величия.
Огромные ястребиные крылья, наполовину ощипанные, увязли в непролазной грязи двора. Пелайо и Элисенда так долго и так внимательно его рассматривали, что наконец привыкли к его странному виду, он им показался чуть ли не знакомым.

Тогда, осмелев, они заговорили с ним, и он ответил на каком-то непонятном диалекте хриплым голосом мореплавателя. Без долгих размышлений, тотчас забыв о его странных крыльях, они решили, что это матрос с какого-нибудь иностранного судна, потерпевшего крушение во время бури. И все-таки они позвали на всякий случай соседку, которая знала все о том и об этом свете, и ей хватило одного взгляда, чтобы опровергнуть их предположения.

— Это ангел, — сказала она им. — Наверняка его прислали за ребенком, но бедняга так стар, что не выдержал такого ливня да и свалился на землю.

Вскоре все уже знали, что Пелайо поймал настоящего ангела. Ни у кого не поднялась рука убить его, хотя всезнающая соседка утверждала, что современные ангелы не кто иные, как участники давнего заговора против Бога, которым удалось избежать небесной кары и укрыться на земле. Остаток дня Пелайо присматривал за ним из окна кухни, держа на всякий случай в руке веревку, а вечером вытащил ангела из грязи и запер в курятнике вместе с курами. В полночь, когда дождь кончился, Пелайо и Элисенда все еще продолжали бороться с крабами. Чуть погодя проснулся ребенок и попросил есть — жар совсем прошел. Тогда они почувствовали прилив великодушия и решили между собой, что сколотят для ангела плот, дадут ему пресной воды и продуктов на три дня и отпустят на волю волн. Но когда на рассвете они вышли в патио, то увидели там почти всех жителей поселка: столпившись перед курятником, они глазели на ангела без всякого душевного трепета и просовывали в отверстия проволочной сетки кусочки хлеба, словно это было животное из зоопарка, а не небесное создание.

К семи часам пришел падре Гонсага, встревоженный необычной новостью. В это время у курятника появилась более почтенная публика — теперь все толковали о том, какое будущее ожидает пленника. Простаки считали, что его назначат алькальдом мира. Более рассудительные предполагали, что ему выпало счастье стать генералом, который выиграет все войны. Некоторые фантазеры советовали оставить его как производителя, чтобы вывести новую породу крылатых и мудрых людей, которые навели бы порядок во вселенной. Падре Гонсага, прежде чем стать священником, был дровосеком. Подойдя к проволочной сетке, он поспешно припомнил все, что знал из катехизиса, и затем попросил открыть дверцу курятника, чтобы разглядеть вблизи этого тщедушного самца, который в окружении остолбеневших кур и сам походил на огромную беспомощную птицу. Он сидел в углу, подставив солнцу раскинутые крылья, среди помета и остатков завтрака, которым его угощали на рассвете.

Безразличный к происходящему, он едва поднял свои глаза, словно покрытые паутиной, и пробормотал что-то на своем диалекте, когда падре Гонсага вошел в курятник и приветствовал его по-латыни. Приходский священник заподозрил неладное, увидев, что эта тварь не понимает язык Господа Бога и не обучена чтить его слуг. Приглядевшись внимательно, он обнаружил, что уж слишком похож на человека этот мнимый ангел: от него исходил невыносимый запах бродяжничества, в крыльях его кишели паразиты, крупные перья были истрепаны земными ветрами, и вообще ничто в его нищенском облике не соответствовало высокому ангельскому сану. Падре Гонсага покинул курятник и обратился к прихожанам с краткой проповедью об опасностях, которые таит в себе легковерие. Он напоминал им, что дьявол имеет дурной обычай надевать маски, чтобы попутать простодушных. В заключение падре справедливо заметил, что если крылья не являются существенным элементом для определения разницы между ястребом и самолетом, тем в меньшей степени они могут служить для распознания ангелов. И все же он пообещал написать письмо епископу, чтобы тот написал письмо примасу, а тот в свою очередь — папе римскому, дабы окончательный вердикт поступил из самой высокой инстанции.

Его призыв к осторожности пал на бесплодную почву. Новость о пленном ангеле распространилась с такой быстротой, что через несколько часов патио превратился в рыночную площадь, и пришлось вызвать войска, чтобы штыками разогнать толпу, которая каждую минуту могла разнести дом. У Элисенды заболела спина от бесконечной уборки мусора, и ей пришла в голову хорошая мысль: огородить патио забором и за вход брать пять сентаво с каждого, кто хочет посмотреть на ангела.

Люди приходили аж с самой Мартиники. Приехал как-то бродячий цирк с летающим акробатом, который несколько раз пролетал, жужжа, над толпой, но на него никто не обратил внимания, потому что у него были крылья звездной летучей мыши, а не ангела. Отчаявшиеся больные прибывали со всего Карибского побережья в поисках исцеления: несчастная женщина, с детства считавшая удары своего сердца и уже сбившаяся со счета; мученик с Ямайки, который никак не мог заснуть, потому что его мучил шум звезд; лунатик, каждую ночь встававший, чтобы разрушить то, что делал днем, и другие с менее опасными болезнями. Посреди этого столпотворения, от которого дрожала земля, Пелайо и Элисенда хотя и бесконечно устали, но были счастливы — меньше чем за неделю они набили деньгами матрасы, а вереница паломников, ожидавшая своей очереди посмотреть на ангела, все тянулась, пропадая за горизонтом.

Ангел был всем этим очень недоволен. Доведенный до отчаяния адским жаром лампадок и свечей, что оставляли паломники у входа в его пристанище, он только тем и занимался, что искал в курятнике места, где бы устроиться поудобнее. Сначала его пытались кормить кристаллами камфары, которые, если верить ученой соседке, были основной пищей ангелов. Но он от них отказался, как отказывался и впредь от аппетитных завтраков, что приносили ему паломники, — никто не знал, то ли потому, что действительно был ангел, то ли просто от старости. Ел он только баклажанную икру. Казалось, единственным его сверхъестественным качеством было терпение, особенно в первые дни, когда его клевали куры, охотясь за звездными паразитами, расплодившимися в его крыльях, и когда калеки выдергивали его перья, чтобы приложить их к ранам, а менее благочестивые бросали в него камни, чтобы он поднялся и можно было бы получше его разглядеть. Один только раз его вывели из себя — прижгли ему бок каленой железякой, которой клеймят телят; он так долго лежал неподвижно, что люди решили проверить, не умер ли. Он встрепенулся, вскочил, крича что-то на своем непонятном языке, с глазами, полными слез, несколько раз ударил крыльями, подняв тучи куриного помета и лунной пыли, и внезапный холодящий душу порыв ветра показался дыханием того света.

Хотя многие считали, что была то обычная реакция боли, а не гнева, после этого случая, старались его не волновать, ибо все поняли, что его спокойствие было спокойствием затихшего урагана, а не пассивностью серафима на пенсии. В ожидании высочайшего истолкования природы пленника падре Гонсага безуспешно пытался на месте вразумить свою ветреную паству. Но, по-видимому, в Риме понятия не имеют о том, что значит срочность. Время уходило на то, чтобы установить, имеется ли у пришельца пуп, обнаружилось ли в его языке что-либо сходное с арамейским, сколько таких, как он, могут поместиться на острие булавки и не есть ли это просто-напросто норвежец с крыльями.

Обстоятельные письма так и шли бы, наверно, взад и вперед до скончания века, если бы однажды провидение не положило конец терзаниям приходского священника. Случилось так, что в те дни в местечко прибыл один из многих ярмарочных аттракционов, блуждающих по Карибскому побережью. Грустное зрелище — женщина, превращенная в паука за то, что однажды ослушалась родителей.

Посмотреть женщину-паука стоило дешевле, чем посмотреть ангела, кроме того, разрешалось задавать ей любые вопросы о ее странном обличье, рассматривать ее и так и эдак, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений в отношении истинности свершившейся священной кары. Это был отвратительный тарантул размером с барашка и с головой печальной девы. Люди поражались не столько внешнему виду этого исчадия ада, сколько той скорбной правдивости, с которой женщина-паук рассказывала подробности своего несчастья. Девчонкой она сбежала однажды из дому на танцы вопреки воле родителей, и когда, протанцевав всю ночь, она возвращалась домой по лесной тропе, страшный удар грома расколол небо надвое, в открывшуюся расщелину метнулась из бездны ослепительная молния и превратила девушку в паука. Ее единственной пищей были комочки мясного фарша, что добрые люди бросали иногда ей в рот.

Подобное чудо — воплощение земной правды и суда Божьего,- естественно, должно было затмить высокомерного ангела, который почти не удостаивал взглядом простых смертных. Кроме того, те несколько чудес, что приписывала ему людская молва, выдавали его некоторую умственную неполноценность: слепой старик, пришедший издалека в поисках исцеления, зрения не обрел, зато у него выросли три новых зуба, паралитик так и не встал на ноги, но чуть было не выиграл в лотерею, а у прокаженного проросли из язв подсолнухи. Все это скорее выглядело насмешками, нежели святыми деяниями, и основательно подмочило репутацию ангела, а женщина-паук своим появлением и вовсе зачеркнула ее. Вот тогда-то падре Гонсага навсегда избавился от мучившей его бессонницы и в патио у Пелайо снова стало так же пустынно, как в те времена, когда три дня подряд шел дождь и крабы разгуливали по комнатам.

Хозяева дома на судьбу не жаловались. На вырученные деньги они построили просторный двухэтажный дом с балконом и садом, на высоком цоколе, чтобы зимой не заползали крабы, и с железными решетками на окнах, чтобы не залетали ангелы. Неподалеку от городка Пелайо завел кроличий питомник и навсегда отказался от должности альгвасила, а Элисенда купила себе лаковые туфли на высоком каблуке и много платьев из переливающегося на солнце шелка, которые в те времена носили по воскресеньям самые знатные сеньоры. Курятник был единственным местом в хозяйстве, которому не уделяли внимания. Если его иной раз и мыли или жгли внутри мирру, то делалось это отнюдь не в угоду ангелу, а чтобы как-то бороться с исходившей оттуда вонью, которая, как злой дух, проникала во все уголки нового дома. Вначале, когда ребенок научился ходить, они следили, чтобы он не подходил слишком близко к курятнику. Но постепенно они привыкли к этому запаху, и все их страхи прошли. Так что еще до того, как у мальчика начали выпадать молочные зубы, он стал беспрепятственно забираться в курятник через дыры в прохудившейся проволочной сетке. Ангел был с ним так же неприветлив, как и с другими смертными, но переносил с собачьей покорностью все жестокие ребячьи проделки. Ветрянкой они заболели одновременно. Врач, лечивший ребенка, не устоял перед соблазном осмотреть ангела и обнаружил, что у него совсем
плохое сердце, да и почки никуда не годятся — удивительно, как он еще был жив. Однако больше всего врача поразило строение его крыльев. Они так естественно воспринимались в этом абсолютно человеческом организме, что оставалось загадкой, почему у других людей не было таких же крыльев.

К тому времени, как мальчик пошел в школу, солнце и дождь окончательно разрушили курятник. Освобожденный ангел бродил взад-вперед, как обессилевший лунатик. Не успевали его веником выгнать из спальни, как он уже путался под ногами в кухне. Казалось, он мог одновременно находиться в нескольких местах, хозяева подозревали, что он раздваивается, повторяя самого себя в разных уголках дома, и отчаявшаяся Элисенда кричала, что это настоящая пытка — жить в этом аду, набитом ангелами. Ангел так ослаб, что есть почти не мог. Глаза, затянутые патиной, уже ничего не различали, и он еле ковылял, натыкаясь на предметы; на его крыльях оставалось всего несколько куцых перьев. Пелайо, жалея его, закутал в одеяло и отнес спать под навес, и только тогда они заметили, что по ночам у него был жар и он бредил, как тот старый норвежец, которого когда-то подобрали на берегу моря местные рыбаки.

Пелайо и Элисенда не на шутку встревожились — ведь даже мудрая соседка не могла сказать им, что следует делать с мертвыми ангелами.

Но ангел и не думал умирать: он пережил эту самую свою тяжелую зиму и с первым солнцем стал поправляться. Несколько дней он просидел неподвижно в патио, скрываясь от посторонних глаз, и в начале декабря глаза его посветлели, обретая былую стеклянную прозрачность. На крыльях стали вырастать большие упругие перья — перья старой птицы, которая словно бы задумала надеть новый саван. Сам-то ангел, видно, знал причину всех этих перемен, но тщательно скрывал их от посторонних. Иной раз, думая, что его никто не слышит, он тихонько напевал под звездами песни моряков.

Однажды утром Элисенда резала лук для завтрака, и вдруг в кухню ворвался ветер, какой дует с моря. Женщина выглянула в окно и застала последние минуты ангела на земле. Он готовился к полету как-то неловко, неумело: передвигаясь неуклюжими прыжками, он острыми своими когтями перепахал весь огород и едва не развалил навес ударами крыльев, тускло блестевших на солнце. Наконец ему удалось набрать высоту. Элисенда вздохнула с облегчением за себя и за него, увидев, как он пролетел над последними домами поселка, едва не задевая крыши и рьяно размахивая своими огромными, как у старого ястреба, крыльями. Элисенда следила за ним, пока не закончила резать лук и пока ангел совсем не скрылся из виду, и он был уже не помехой в ее жизни, а просто воображаемой точкой над морским горизонтом.

(Перевод: А.Ещенко)

Комментарии

Как Вы считаете, почему ангел изображен именно в образе старика?

Мне кажется величайшим достижением автора выбор названия для этого рассказа, которое не предполагает точного информирования о том, ангел Божий перед нами, демон или просто какой-то гибрид крылатого человека. Он оставляет выбор за читателем, заставляя его самоопределиться,  согласно своим внутренним ценностям. Точнее даже будет сказать, заставляет читателя оценить крылатого героя по своей оценочной шкале. Эта оценка - на самом деле самооценка, ИМХО - главное.

на самом деле, самооценка. Точное  и умное замечание. Автор показывает ангела глазами людей, поместивших его в курятник, мучавших его и издевающихся над ним.

Сам автор видит его по-другому. А мы можем увидеть его и глазами автора, и глазами обывателей и своими.  

Алексей Горбунов

Очень хорошая, просто замечательная притча. О людях, о нас о всех. Если бы и Ангел явился к нам, то мы у него нашли бы паразитов крыльях и недостаток зуубов, да дергали бы у него из крыльев перья для исцеления своих псевдоболячек. А про место обитания Ангелов, которое для нас ад? А про то как он путается под ногами? А про гнев Божий, который ничего кроме люботыства не вызвает? А про священника, который встретил Ангела и теперь ждет ответа из Рима? А про "практическое" отношение к чуду - дом, платья, туфли и пр. и пр.? И про то, наконец, как он (Ангел) из помехи превращается в воображаемую точку над горизонтом? Все очень (просто хирургически) точно.

Нет (т.е. Да!), замечательная притча.

Анна Лелик

притча таки вызвала спор, а значит что-т в ней цепляет

мне нравится как просто и безоценочно описаны человеческая неблагодарность и , простите, глупость.

это и цепляет - себя узнаешь в этом.

и дело не в ангее, дело в окружающих.

если бы хотелось знать на самом деле об ангелах, то действительно, не к этму автору.

но тут не в ангелах дело

а из всех книг, его "модная" "полковнику никто не пишет" - понравилась, еще тогда когда не была модной)))

там много грусти, человеческой и очень понятной

Юрий Лигун

Вот за эти слова, Аня, спасибо! Тут ТЫ – ТЫ, без всякой оглядки. Ведь писательство – это публичная исповедь. Если боишься – не получится! Желаю всегда говорить не то, что надо, а что есть сказать, как это ты сделала сейчас (прости за ТЫ – но так ближе). Даже количество твоих описок говорит об искреннем волнении…

Анна Лелик

смысл притчи как-то ускользает. вроде бы все понятно, но о чем это?

о человеческих стереотипах и шаблонах? неумении быть благодарными?

хотелсь бы узнать мнения остальных.

притча впечатлила, но иногда бывает такое, что затронуло , а что именно понять тяжело.

Юрий Лигун

Если притча непонятна – это плохая притча. Да и вообще, зачем православному человеку колумбийский модернист, приверженец мистики и апологет магического реализма, работающий в стиле испанского барокко? Разве что для спора и возможности лишний раз помыть руки. На мой взгляд (никому его не навязываю и заранее прошу прощение, если задену чьи-то чувства), суть «притчи» – пародия на Божье Домостроительство, а кто у нас главный пародист, мы знаем.
«Падре Гонсага, прежде чем стать священником, был дровосеком. Подойдя к проволочной сетке, он поспешно припомнил все, что знал из катехизиса, и затем попросил открыть дверцу курятника, чтобы разглядеть вблизи этого тщедушного самца, который в окружении остолбеневших кур и сам походил на огромную беспомощную птицу. Он сидел в углу, подставив солнцу раскинутые крылья, среди помета и остатков завтрака, которым его угощали на рассвете».
Увы, такой чернотой наполнены все вещи Маркеса – и «Осень патриарха», и «Сто лет одиночества». Кстати, простой тест для тех, кто читал колумбийца в годы моды – попробуйте сейчас вспомнить, о чем эти романы…
Так что, Анна, эстетическое чувство и здравый смысл вас не подвели. А если уж хочется почитать об Ангелах, то лучше пользоваться другими источниками. Например, трудом Дионисия Ареопагита «О небесной иерархии» и, конечно же, книгами Ветхого и Нового Заветов.
Простите за новоначальный азарт, но я новоначальный уже много лет и помереть таким хочу.
 

 Соглашусь с Юрием. Реально тошнит от деталей, слишком, на мой взгляд, неприятных и ненужных. Не люблю, когда идет такое опускание в грязь, подчеркивание физиологичности. В этом придерживаюсь взглядов К. Леонтьева. В рассказе есть старик с крыльями, но нет ангела. А старик вызывает жалость и брезгливость.     

Грязь и тот вид в котором он виден нам - лишь отображение нашей души . Люди себе поставили рамки , они видят лишь то что хотят видеть ... они привыкли что ангелу присущи черты красивого молодого человека с белоснежными крыльями, А позвольте спросить, откуда вам это известно? Я думаю никто из нас не видел этого , по этому утверждать ничего не может . Вы обращаете внимание только на внешние черты... Он лысый, беззубый ... и Вас интересует только это. А как же внутренний мир ? внутренняя душевная красота? Как говориться - Зори не выбирают на кого светить, Бог не выбирает кого любить ... так и ангел, он не обращает внимания на муки, страдания, он лишь исполняют свою миссию...

Наше видение зависит от того, что мы хотим увидеть, на что сфокусированы. Кто-то способен в этом несчастном старике предположить ангела, кто-то нет.
И все-таки, внешнее часто обманчиво.

 Если притча непонятна, в этом не всегда виноват автор. 

Меня всегда настораживает, когда человек резок в своих оценках и слишком уверен в своей правоте.

Святые Отцы говорят, что у новоначальных бывает призывающая благодать. Она бывает так сильна, что способна изменить человека, увлечь его  от мирского к духовному. 

И для новоначальных действительно характерен азарт, с которым они берутся проповедовать и убеждать других в том, в чём вчера сами уверены не были. 

Но Святые Отцы говорят также, что новоначальным трудно увлечь кого-то за собой, потому что призывающая благодать не даёт им ещё зрелости и духовных сил. Они ещё в страстях. Нужно время и молитва. 

Поэтому желаю Вам  не оставаться до конца жизни новоначальным. А стать зрелым христианином. (Сама им не являюсь, к сожалению).

И слово "азарт" не совсем подходит к православному человеку. Говорят: азартный игрок. Но азартный поборник православия? Чем выше в духовном отношении человек, тем он строже к себе и снисходительнее к окружающим, добрее.

Юрий Лигун

Спаси, Господи, Олечка!
Каюсь, я специально написал о новоначалии, чтобы вызвать дискуссию – и вызвал. Но под новоначалием я разумею исключительно одно – а именно то, что сказал Господь: «…если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное…». То есть непредвзятость, чистоту и небоязнь сказать: «А король-то голый»!
Азарт – не нравственный инструмент. Он вне этой категории. Это, скорее, нож, которым можно вырезать аппендицит, но можно, увы, и зарезать (вспомните Господа, обвиняющего книжников и фарисеев из Мф. 23 – думаю, Маркесу досталось бы сильнее).
Что такое «зрелый христианин», не знаю (вы, кстати, в том же признаетесь). Да не бывает зрелых христиан, мы ж не груши! А достойные перед смертью, как самые-самые новоначальные, с азартом (простите, с великой горячностью) восклицали: «Боже, очисти мя грешнаго, яко николиже сотворих благое пред Тобою» (святой Макарий Великий, светящийся лицом на смертном одре).
«Если притча непонятна, в этом не всегда виноват автор». Полностью согласен. Но мне-то притча понятна, просто я хотел помочь Анне. И не помогал бы, если бы она сама не попросила. Тут уж простите за наивный мышкинский идиотизм! Но у меня складывается ощущение (надеюсь неправильное), что некоторые православные писатели вместо нормального разговора о литературе и конструктивной критики пытаются «держать в чистоте и нести высоко».
А насчет резкости, то это тоже один из инструментов дискуссии и нормального дискурса. Главное, чтобы резкость не резала личность. Перечитал свое первое послание… да, вроде, не режет. И Маркес не обиделся. А вот вы, Олечка, горячи…
Давайте с такой же горячностью говорить о литературе. Ведь если назвался православным писателем – так и будь им не только в предикате.

С любовью во Христе…
 

Анна Лелик

прошу прощения что вмешиваюсь в спор.

честно говоря, мне не очень нравится когда говорят православный писатель.

когда я начинала работать психологом, у меня многие, зная, что я православная, спрашивали - а ты ПРАВОСЛАВНЫЙ ПСИХОЛОГ?

православным должен быть человек. читая многих "неправославных" классиков, иногда понимаешь, что в них Христа гаразд больше, чем у тех, кто считает себя "православными писателями" со своими извечными темами - "вошел в храм", "купола", "колокола" , "добрая девушка с ангельским ликом" и т.п.

в какой раз перечитывая книгу "сказать жизи ДА" (ПСИХОЛОГО В КОНЦЛАГЕРЕ) В.Франкла - чувствуешь между строк - веру, которой можно позавидовать. увы, такое тяжело встретить в творения ПРАВОСЛАВНЫХ психологов.

поэтому, думается, что православным все-таки должен быть человек, в душе, а не "работать православным по-выходным", и тогда все что он пишет будет пропитано любовью и верой, независимо от того что он пишет.

может  ошибаюсь, но пока вот как-то так

Есть люди, для которых, как Вы говорите Анна, "вечными темами" в литературе на самом деле являюся "вошел в храм", "купола", "колокола", "добрая девушка с ангельским ликом." И это нормально для определенного круга и пишущих, и читающих людей. Есть люди, для которых у "неправославных классиков Христа гораздо больше, чем у тех, кто считает себя православными писателями" и это тоже явление нормальное для какого-то круга людей.  Своя субкультура есть у врачей, музыкантов, спортсменов и множества других групп людей. Есть она и у священников. Господь премудро устроил так, чтобы один человек не имел всех талантов, а только некоторые и, чтобы люди нуждались друг в друге. Богу угодно, чтобы существовало разнообразие. Бог есть Личность и Он ценит и оберегает в каждом человеке личность.

 Я призналась не в том, что я не знаю, что такое зрелый христианин, а в том, что я сама им не являюсь, к сожалению.

Мы говорим «зрелый» не только о фруктах. Как в жизни любого человека младенчество и юность сменяются зрелостью, так и в духовной жизни происходит рост от духовного младенца к духовной зрелости. Про всех святых, почитаемых нами, можно сказать, что они достигли духовной зрелости.

Азарт и горячность. Азарт – это страсть. Говорить, что это не нравственная категория, неправильно. Святые Отцы говорят, что если хочешь сделать замечание человеку, но чувствуешь разгорячённость, то это означает, что действуешь по страсти. И тебе лучше промолчать. Господь наш мог обвинять и фарисеев и торговцев, но Он их любил. Святые иногда выражали гнев, часто притворно, но они не были гневливы, они боролись с пороком или бесом, нападавшим на человека. А за самого этого человека они молились с любовью.

Паисий Афонский ударил колдуна, а потом ушёл в келью и молился за него со слезами. Эту любовь можно стяжать только Духом Святым. Просто так, сами по себе, мы так любить не можем. Поэтому наши обличения и не имеют силы. Часто вызывают ответное раздражение. Потому что нет у нас любви. Поэтому говорить, вот, дескать, такой-то Святой даже Арию пощёчину дал, тоже азартный был – неправильно.

И иногда мы  поучаем окружающих, а сами понести даже лёгкого несогласия с нашим мнением не можем.

Под новоначалием я разумею исключительно одно… Юра, давайте разуметь то, что разуметь общепринято. Или же сразу объяснять: у меня своё понимание этого слова, отличающееся от общепринятого.

Я не сторонник словесных поединков и словесных игр. Когда в качестве аргументов говорят: я имел в виду совсем не то, о чём вы все подумали. Или: я это специально сказал, для дискуссии, на самом деле, всё не так, а наоборот. И т.д.

Наивный мышкинский идиотизм- сравнивать себя с князем Мышкиным я бы не рискнула, до него нам всем расти и расти надо. И, возможно, не дорасти в итоге.

Юра, иногда, нам хочется сказать: а «король-то голый» не потому что мы чисты и непредвзяты как дети, а по тонкому чувству тщеславия. Никто не видит, а я-то вижу и всем глаза открою!

Вспомните про одного Библейского отца, наготу которого сыновья прикрыли. А как звали того, кто кричал всем, что отец голый? Помните его имя?

О духовном росте и новоначалии дарю цитату из Святых Отцов: Различают 4 ступени духовного роста и бесстрастия: 1) в новоначальных – оно состоит в воздержании от действенных страстей – не совершать страстных поступков. 2) избавление от страстных помыслов 3) бесстрастие, состоящее в совершенной неподвижности вожделевательной силы к страстям. 4) совершенное очищение даже и простого воображения, присущее совершенным.

О предикате. Как филолог, могу Вам заметить, что предикаты бывают реляционные, таксономические, характеризующие... Дальше продолжать? Но, говоря проще, предикат - это сказуемое. Поэтому быть православным писателем не только в предикате - выражение не совсем верное.

Всего Вам доброго. Ангела -хранителя и мира в душе!
 

Юрий Лигун

Оля, спасибо за честный ответ! Очень ярко и доказательно. Тем более, что две точки зрения дают объем. Не соглашусь только с определением предиката. Да, с точки зрения лингвистики – это сказуемое. Но в логике понятие «предикат» шире и «выражает или состояние вещи, или свойство какой-либо вещи, но иногда он может выражать также и вещь» (Г. И. Челпанов «Учебник логики). То есть предикат – это то, что мы высказываем о субъекте. В выражении «православный писатель» «писатель» – субъект, а «православный» – предикат.
И вам всего доброго, и новых литературных открытий!
 

Страницы