Прошли вишнёвые метели,
И абрикосы отцвели,
Тюльпаны тихо отгорели,
Склонив короны до земли.
Я отрываюсь от экрана
И завожу будильник свой,
Чтоб утром встать с восходом, рано
И видеть, слышать мир другой:
Разноголосие пернатых
В рассветной тишине двора.
Как чисто всё ещё и свято,
В шумливом городе с утра.
2011
Souvienne vous de celuy a qui comme on demandoit a quoi faire il se peinoit
si fort en un art qui ne pouvait venir a la cognoissance de guere des gens, —
«J’en ay assez de peu», repondit-il. «J’en au assez d’un. J’en ay assez de pas un» (Montaigne)
Вспомните того человека, которого спросили, зачем он так усердствует
в своем искусстве, которое никто не может понять. «С меня довольно немногих, —
ответил он — С меня довольно одного. С меня довольно и ни одного» Монтень (фр).
Первая обязанность стихотворного критика — не писать самому плохих стихов. По крайней мере — не печатать.
Как я могу верить голосу, предположим N, не видящего посредственности собственных стихов? Первая добродетель критика — зрячесть. Этот, не только раз — пишет, а раз печатает — слеп! Но можно быть слепым на свое и зрячим на чужое. Бывали примеры. Хотя бы посредственная лирика громадного критика Сент-Бева. Но, во-первых, Сент-Бев писать перестал, то есть поступил по отношению к себе, поэту, именно как большой критик: оценив, осудил. Во-вторых, даже — пиши он дальше, Сент-Бева, слабого поэта, покрывает Сент-Бев, большой критик, вождь и пророк целого поколения. Стихи — слабость большого человека, не больше. В порядке слабости и в порядке исключения. Большому — чего не простишь!
О, как же истина проста:
Я – сирота.
О, как конец для всех нас прост –
Болезнь, погост.
О, как я Бога не боюсь
И пасть стремлюсь.
О, как друзья мои верны –
До желтизны.
О, как и сам я верен им –
Как лику грим.
О, как любимую люблю –
Столпом стою.
О, как радушием полны
Мы со спины.
О, как же радует порой,
Что Бог – Живой.
Они оказались там — среди несбывшихся надежд, в равнодушии окружающего мира, которому собственная суета и суетность застилали глаза. Они обрели страшный опыт, но сами: все ли осмыслили ли его здраво и жёстко?
Многие из них, в собственной душевной слепоте, немало постарались, чтобы та катастрофа произошла неминуемо. Когда-то они подменили духовность душевностью, даже не подозревая о том, и тем лишили себя возможности противостать бесовской стихии. Некоторые из них и сами заигрывали с бесами, отказываясь понимать весь страшный смысл таких игр.
Теперь, получивши возможность осмыслить исполнившееся, что вынесли они из своего потрясения?
1
Одним из ведущих литераторов в русской эмиграции был Д.С. Мережковский. И здесь он продолжает развивать свои любимые идеи. Вначале пишет исторические романы «Тутанкамон на Крите» (1925), «Мессия» (1927), одновременно предаётся отчасти художественным, отчасти философским, отчасти профетическим исследованиям истории. Он углубляется в далёкое прошлое (подальше от настоящего?), в древний Египет, в вавилонские временные дебри («Тайна Трёх. Египет и Вавилон»; 1923), выискивая там следы и приметы единого религиозного мифа. Потом пытается проникнуть в доисторические времена («Тайна Запада. Атлантида — Европа»; 1930) — и там отыскивает истоки того же, сопоставляя гибель Атлантиды с близкой гибелью Европы: в рамках концепции о трёх эпохах в религиозной истории человечества (время Отца, время Сына, время Духа).
Мне хотелось бы обозначить проблему, которая, на мой взгляд, определяет несколько важных и, казалось бы, разноплановых явлений. Явления эти следующие.
Первое — отрицательное отношение к нашей Церкви многих искренних, нравственных, мыслящих людей. Это отрицательное отношение не уменьшилось, а, пожалуй, только увеличилось в последнее время.
Стало быть, второе явление, которое придётся затронуть — это наши миссионерские усилия, которое вовсе не тормозят этот процесс.
И третье — вещь, так сказать, «обратная» миссии: «расцерковление», разочарование в Церкви и отход от неё достаточно большого количества людей — и особенно молодых людей, получивших церковное воспитание в своих семьях. Давайте рассмотрим всё это по порядку.
Я не умею то, чего не знаю,
И знаю то, чего я не хочу.
И, видит Бог, ведёт порой кривая,
Я с ней не соглашаюсь, но молчу.
И дорого обходится молчанье,
Играет мной чужой и пришлый дух,
Назойливый, как тополиный пух,
Стараясь воплотить мои желанья:
В уме боюсь сказать, не то, что вслух.
Как любит мир публичные рыданья
На камеру, а дальше зол и глух.
Посмейся над ещё одним признаньем…
2011
Это был изумительный мальчик лет семи или даже младше. Он с мамой приехал в Крым на несколько дней, перед отъездом в Москву и далее — в Париж, где жили его отец и старший брат.
Мама ушла прощаться к знакомым, и мальчик со мной остался до вечера. Сперва мы купались в море, потом хохотали, потом обедали, опять хохотали, потом говорили о жизни, опять хохотали — и вдруг он спросил:
— Вы никому не расскажете?..
— Нет, — говорю. — А что?
— Ну, тогда я вам покажу, как сочинять стихи.
Мое эссе «Быть поэтессой в России» вышло в свет в мае 1976 года в Варшаве, в журнале «Литература на свете», в переводе на польский язык. До этого в Москве и в Петербурге, тогдашнем Ленинграде, прочли его многие, а некоторые из этих многих совершили ряд абсолютно безуспешных попыток напечатать его в толстых и в тощих журналах. С тех времен у меня сохранилась записка с перепиской двух начальников одного почтенного литиздания. Начальник поменьше — начальнику побольше: «Снять переборы в характеристиках Ахматовой и Цветаевой, вообще сделать это «полегче»… Если Вы одобрите это в принципе, в основе — мы «дожмем». Но начальник побольше — начальнику поменьше: «Побойтесь бога. Смотри текст — куда зовет». Это были хорошие люди, они побоялись Бога и не дожали в основе. С тех пор пролетело более двадцати лет, ежегодно у меня было не менее пяти авторских вечеров, так что не менее сотни раз я читала самые, на мой взгляд, интересные фрагменты из этого эссе в Москве, Ленинграде, в других городах России и зарубежья, — не считая опубликованных интервью и печатных бесед, где было много цитат из этого текста. И мне казалось, что он уже как бы и напечатан. К счастью, на днях мое заблуждение вдруг рассеялось. Это — первая публикация на русском языке моего «крамольного эссе», содеянного в 1975 году.
Прав Лорка: древнее могущество капли, которая веками долбит камень, вырубая в недрах горы сталактитовую пещеру, ворота для воздуха, света, вольного эха, — сверхъестественней, чем дружная сила гигантов, которые справятся с этим заданием гораздо быстрей, веселей, триумфальней.
А теперь — безо всяких преувеличений, намеков, иносказаний. Слушайте, что за дивное диво я вам расскажу…
Жизнь моя - это только канва:
Срок отпущенный, время рожденья
И добытые мной пораженья,
И победы, и то, что жива.
Только в этом подвластна судьбе.
Но в ином ее мудрость и сила.
Испытанья приняв как перила,
Удержаться на трудной тропе.
Жития ночь, где боли - без меры,
Прохожу, как назначил Господь.
Чтоб дыханьем молитвы и веры
В Божий хлеб свое сердце смолоть.
Знаю: время пришло. Мне пора.
Все слышней тихий голос Вселенной.
Вырываюсь из вязкого плена
Под защитные токи добра.
Жизнь — как зал картинной галереи:
Натюрморт, пейзаж, портрет, портрет,
Моды вскрик, отжившие ливреи,
И на всём — давно угасший свет...
В храм войдёшь: немеркнущие лики,
А в глазах святых — святой покой,
Словно в жизни мрачной света блики
Знамения крестного рукой.
На самой окраине земли, в суровой Антарктиде, владычествовал злой-презлой Айсберг с помощью своих верных слуг: жестоких морозов, свирепых ветров и безжалостных вьюг. Ни птица не пролетала, ни зверь не пробегал, ни деревце не произрастало в этом белом ледяном безмолвии. Лишь теснились вокруг мрачные ледяные утёсы — подданные могущественного Айсберга.
Единственными живыми существами тут были робкие молчаливые пингвины, одетые в одинаковые тёмные фраки. Давным-давно, еще в незапамятные времена, прилетели они вольными птицами на эту бесприютную землю, но злой властелин обморозил их крылья. Ходят они теперь строем, друг за другом, — так повелел Айсберг. Только одно развлечение им позволено — молча скатываться с высокого ледяного берега в воду.
I
В недавно появившейся книге известного французского критика Пьер Лассера «Литературные часовни» Полю Клоделю ставится в вину антифранцузский якобы склад ума, забвение уроков великих классиков, отсутствие вкуса, германизмы мысли и речи.
Есть, действительно, нечто в Клоделе, что способно смутить и оттолкнуть тех французских читателей, и их, конечно, большинство, которые превыше всего ценят в авторе ясность, простоту речи, естественность ее и легкость, тонкий вкус, и для которых великие писатели XVII и XVIII вв., от Корнеля до Вольтера, вечные, идеальные образцы. Всех этих качеств Клодель, без сомнения, лишен: он труден, недоступен, неестествен — по крайней мере, с точки зрения обычного здравого смысла; сложен, запутан и огромен. Его творчество — колоссальный лабиринт, как будто циклопическая постройка из цельных глыб, где действуют и говорят какие-то странные существа, превышающие нас не только ростом своим, но и напряжением своих страстей, силою мысли и воли и чудовищным великолепием своего воображения.
Бывает так: без перерыва
Одна проблема за другой,
И непонятно что с тобой,
И миг, всего лишь миг до срыва
И злые мысли вразнобой…
И бой часов – такие муки!
Зачем часы сегодня бьют?
И ждёшь, когда уже пройдут
И этот день, и эти звуки,
Хоть ночь подарит мне уют.
Терпеньем душу не испортишь
И, прорываясь к светлым дням,
Потом, не замечая сам,
На мир большой спокойно смотришь,
И рад весне, любви, дождям.
И снова счастье утром рано
Росою на траве блестит
И паренёк, простой на вид,
Мне улыбается. Так странно,
И сердце любит, не болит.
2011
Говорят, на каждой свадьбе присутствует Христос, как тогда в Кане. Это так и есть!
На праздник в Кане Галлилейской,
на наш с тобою брачный пир
пришли родня, друзья, соседи
и те, кого не пригласил.
И было радостно всем очень
за нас с тобою, и вино
легко как воду пили гости
"за жизнь счастливую до дна!"
До цветенья вишен
Только малый шаг.
Божий голос слышен
Не «за просто так» –
Отблески пришествий
Разгляди в огне
И по миру шествуй
С торбой на спине.
Будь случайным гостем,
Искажая суть,
Только вывод после
Сделать не забудь.
Огрубевшей кожей
Пот со лба сотри,
Жизнь смотри не с лоджий –
Вникни изнутри.
Раненый судьбою,
Помни, что всегда
Льётся пред Живою
Мёртвая вода.
Захвати, в познанья
Отправляясь путь,
Милость и изгнанье
От кого-нибудь.
В каждом есть Всевышний,
Вроде бы… Итак,
До цветенья вишен
Только малый шаг!
Неслышно тихий вечер день сменяет
И хочется, который раз в году,
Черешен белых, самых первых в мае,
Нарвать чуть-чуть, за городом, в саду.
Они с ветвей и, впрямь, куда сочнее,
У них душистый, майский аромат.
И тянет всё сильнее и сильнее
В цветущий, молодой весенний сад.
Я завтра соберусь один, поспешно,
Сбегу от пересудов и молвы,
Туда, где утром белые черешни
Касаются проснувшейся травы.
2011
Мне надежды желанна страна,
Где раскрашены охрой каменья,
Где несмелая дева-весна
Зимней стужи развеет волненья.
Мне отрадны все шепоты моря,
Где волна, раскрываясь волной,
С синевою небесною споря,
Расплескает бескрайний покой.
Мне так радостно лунное поле,
Что простерлось от края лесов,
Там земное никто не неволит,
И небес так прозрачен покров.
Там раскрашены охрой каменья,
И пролившись на землю, весна,
Многоцветьем наполнит мгновенья,
Обновленье природы признав.
Вы помните? За далью
Взлетали птицы в небеса,
Я знаю, за печалью,
Скрывали вы свои глаза.
Вы слышали? О счастье
Нездешних, тихих мест,
Зима мела ненастье,
Белело все окрест...
ВЫ ПОНЯЛИ? Я жду Вас.
Вас не касаясь, прикоснусь,
Минуты складывались в час,
Поверьте, я вернусь.
Нездешняя, тоскую
О Вашем взгляде и губах,
Срывая молча поцелуи,
Я Вас укрою в этих снах.
В таких простых и непохожих
На эту ветреную явь,
И если вдруг, среди прохожих
С их суетой родными став,
Вас я забуду безнадежно,
Меня простите, как прощал,
Я тех, кто ранил в жизни прежней,
Ведь я Вам жизнь почти отдал..
I. «Музы»
В России имя Поля Клоделя было до сих пор упомянуто лишь несколько раз, но, хотя оно и принадлежит к величайшим именам современное поэзии, этого нельзя поставить в упрек русской литературе, потому что и во Франции это имя еще не произносится на страницах больших журналов и широкой читающей публике совершенно неизвестно, что является лучшей рекомендацией чистоты его гения, не принявшего в себя никакой посторонней примеси, не отмеченного ни одним пятном вульгарности. В настоящее время Клоделя знают и ценят лишь немногие мастера слова.
Эта непризнанность не является ни случайностью, ни несправедливостью, ни неожиданностью.
Она истекает из основных свойств его творчества и личности.
О жизни его известно мало. Он родился во Франции в 1870 г.1 Юношей посещал Маллармэ. Вскоре он покинул Францию и уехал в Китай,2 откуда он возвращался в Европу редко и на короткие сроки. Первые книги были изданы им в Китае и не поступали в продажу. Лишь совсем недавно в издании Mercure de France было собрано почти все, написанное им.
16 (28) мая 1886 года родился поэт Владислав Ходасевич
… душа моя идет путем зерна:
Сойдя во мрак, умрет и — оживет она.
Владислав Ходасевич «Путем зерна»
Всю сознательную жизнь он придерживался одной теории — все живое идет путем зерна. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода», — благовествовал Иоанн в своем Евангелии. «Так и душа моя идет путем зерна://Сойдя во мрак, умрет — и оживет она», — вторил он вслед за евангелистом в своих стихах.
Сеятель вышел рано, до звезды, взмахнул рукой, зерно взмыло вверх и упало в почву. В земле царил мрак, было тесно и душно, и зерно, которое было его душою, умерло, но через некоторое время проросло и пробилось к свету…
