Вы здесь

Надежда Ефременко. Произведения

Пролитые в стихотворенье...

Пролитые в стихотворенье,

Всплеснутся, как в сосуде странном,

И стихнут под его охраной

Мои обиды и смятенье:

Боль в боли! – так же, для спасенья,

Пульсируя и напрягаясь,

Свой дом улитка лепит трудно,

Чтоб плоть, беспомощно-нагая,

Укрылась в нем и отдохнула.

Он затвердеет в безупречный,

В отливах перламутра броских

Отливок раковины вечный.

Но будет вольный отголосок

Хозяйку пережившей боли

Оттуда рваться шумом моря…

Жил на земле, как ангел во плоти

Светлой памяти епископа Кронида (Мищенко) посвящается

В конце 80-х годов двадцатого века в Троице-Сергиевой Лавре произошел случай, о котором знали тогда немногие. Ведь монашество не любит афишировать свою потаенную жизнь. И потому все молчали, пока живы были участники этого события. А случилось вот что. Послушника Лавры Игоря Давыдова послали с каким-то поручением к архимандриту Крониду (Мищенко).  Но войти в монашескую келью просто так нельзя –нужно постучать один, два, три раза, и, если брат не открывает и не отзывается, смиренно уйти. Этому очень строго учил молодых монахов и послушников старец Лавры cхиархимандрит  Кирилл (Павлов). Ведь никто не знает, что в это время происходит за дверью кельи.

Утро

А жизнь проста и неизменчива

Перед рассветом. Тишина.

Как непроснувшаяся женщина,

Еще река обнажена.

И веришь в эту безмятежность,

Хоть знаешь, что уже - пора.

На грани "завтра" и "вчера" 

Приходит неизбежность.

Соль земли

На этом старом кладбище давно уже никого не хоронят.  Только зеленеет летом трава, да сгибаются под напором ветра высокие акации и разросшиеся кусты сирени. Отчего же каждый день приходят сюда люди? Припав молитвенно к высокому кресту на одной из могил, шепчут свои просьбы, ставят свечи, кладут к подножию живые цветы. Оттого ли, что однажды, в 90-е годы, местные жители увидели поток света, идущий с этой могилы?  В первый раз подумали: горит что-то. Может, траву или сухостой кто-то поджег. Подойдя поближе, убедились, что ни костра, ни пожара не было. А через некоторое время зарево повторилось. И еще раз, и еще… Под вечер словно огнем озаряло окрестность, рассказывали очевидцы.  Таинственный свет исходил из того места, где был похоронен в 1960 году монах Александр (Шевчук).

Успение

Вот, убили человека,
А ведь он не воевал.
Ни гранат, ни пистолета
В руки старые не брал.
Он пошел вечерним садом —
Захотелось подышать.
Кто же знал о том снаряде,
Что вот-вот взорвется рядом,
Чтобы деда разорвать.
Не успел перекреститься,
В этом не его вина.
Пусть ему блаженно спится.
...Третий год идет война.
 
Горловка, 2016.

А все-таки Феникс....

А все-таки Феникс — нелепая птица.
Зачем ей, уставшей, измученной жизнью,
Сгоревшей, из пепла опять возродиться
Для тех же страданий, чтоб снова погибнуть?
И в этой цепочке из жизни и смерти,
Зовя, отвергая, сгорая, любя,
В метельной, жестокой, шальной круговерти
Я вижу трепещущей птицей — себя…

Мы не знаем, куда прилетит снаряд

Мы не знаем, куда прилетит снаряд
Мы не знаем, когда это будет.
И хоть часто дома по соседству горят,
Ко всему привыкают люди.
Под обстрелом живем. Или — под расстрелом?
Вы за что нас приговорили?
Черные платки. А лица — белее мела белого.
Сыновей и мужей на войне убили.
Оправдания нет безумной этой войне.
Мир во зле, кругом смерти пир.
… Но идет Рождество. В темном небе —
просвет.
И: «Мужайтесь. Я победил мир».

Плач о потерянных детях

Снова стучится в сердце
Горечь и боль потери.
Деточки мои, веточки,
Как вам живется в вечности?
Плачу, молюсь и верю.
День лечит забот суетою,
Но кончится день, а ночью
Снятся белоголовые
Выросшие сыночки.
В зеленом саду их вижу,
Зову… Но меня не слышат.
…Под сердцем своим носила,
Растить и любить мечтала.
Какая же злая сила
Вас от меня оторвала?
Грудь молоком вся полнилась,
Но некому было пить.
Деточки мои кровные
Не захотели здесь жить.
И я не смогла уберечь их.
Что им скажу, когда встретимся?

Позвольте Богу вам помочь

Невыдуманная история

На что мы тратим обычно свою жизнь? В основном — на житейские заботы и попечения. И это понятно, особенно, если есть семья. Накормить всех, одеть, обуть, дать детям образование, а потом — какую-то профессию в руки. Чтоб тоже, когда вырастут, могли зарабатывать, обеспечивать себя и близких.

Вот и Виктор так жил, выкладываясь на работе ради себя с женой и сыновей. Димке три с половиной года, Кириллу недавно шесть исполнилось. Виктор был хорошим семьянином — любящим отцом, надежным мужем, хозяином в доме. Так он сам думал о себе, так говорили о нем жена, родители, соседи. Не сказать, чтобы дом был полная чаша, потому что по нынешним временам и с нашими зарплатами за ценами не угонишься. Но на необходимое хватало.

Тебе, Господи

Разве это в стихи уложить —
В их земные, непрочные рамки,
Если вся моя, Господи, жизнь
Без Тебя в пустоту превращается?
Ты Отрада моя и Пристанище.
Так, как искре нельзя без Огня,
Без Тебя мне не жить — только маяться…
Не оставь же, мой Боже, меня!
Я стою пред иконами, плачу.
Слезы — кровью из раны горячие.

После Голгофы

Как будто алмазом по стенам
Разрезаны солнце и тень.
Спокоен был пятничный день
И ясен, и свеж, и смиренен.
Синь неба без полутонов —
Спасительных компромиссов.
Голгофа молчит. Только слышен
Прощающий возглас Христов.

***
Застыв до звона что ледник,
Не ждать, не звать, не мочь...
Но проявляет снова ночь
Измученный твой Лик,
На черном — белый. Как укор,
Что не уберегли.
Ленивый стражи разговор...
Вдруг — тяжкий вздох земли.
Отвален камень, гроб открыт!
И Ангела крыло
Блеснуло белым, как фарфор,
Людей у Гроба ослепя.
Кто нас пришел спасти,
Страдал и умер, всех любя,
Воскрес. И вновь простил.

Живу без тире

Живу без тире. И без
Восклицательных знаков.
Но – в нормы приличий вжата –
Пружиной сплюснутой – без-предельна боль.
Родина моя, что с тобой?
Рас – сорена. Раз – двоена.
Не тире – знак вычитанья в слове!
Терплю – запятые. Вжиться,
Вжаться в спокойную мину!
Но ведь – распрямится
Пружина?

Время собирать камни

Крым – это непередаваемая синева неба и моря, отделенных
друг от друга только ослепительно белым пунктиром взбитых
в воздушную пену облаков. А горы стремительно уходят ввысь
ликующими восклицательными знаками. Удивительно ли, что
именно в крымских горах, на тонкой, местами едва уловимой
грани между землей и небом, и строились монастыри?
Но поблескивающая синевой стали под первыми лучами
утреннего солнца дорога приводит нас вниз, в долину. Словно
чашу, до краев наполненную хрустально чистым, прозрачным
воздухом, окаймленную кромкой лесов, бережно опустили между
темными остриями гор. Наш автобус въезжает на территорию
Топловского Троице-Параскевинского женского монастыря.
Взмывает ввысь, смывая дорожную усталость, молитвенное

Моя молитва

Господи, для чего рождаются дети?
Разве затем, чтобы их убивали?
Теплые, доверчивые, беззащитные комочки...
А на них — страх, голод и бомбы.
Господи, зачем они становятся совершеннолетними?
Разве для того, чтоб друг в друга стреляли
И считали, что они правы в своем безумии?
Господи, для чего старики доживают до глубокой старости?
Разве для того, чтобы хоронить своих детей и внуков
И бояться, что теперь их самих некому будет похоронить?

Ангелы живут на земле

10 сентября — время ранней осени и первых дней начала учебного года. Глядя на спешащих в школу детей, я мысленно представляю себе ребенка такого же возраста, по имени Ваня. Ему десять лет. За плечами не привычный нам ранец, а котомка с вещами, Библия и молитвослов. Наверное, мама, собирая единственного сына в дорогу, плакала. Но знала, что отговорить его от задуманного невозможно. Не только она ― все вокруг знали, что у мальчика Ивана по фамилии Железо и слово не по возрасту железное. Если сказал, обязательно сделает.

Страницы