Вы здесь

Марина Алёшина. Дневники

Мысли осенние

По-русски

Бабочка за стеклом

За окном — целый луг. Летом над ним порхают бабочки. Залетают они и в дом.
Но теперь — первый снег, а одна из бабочек так и осталась внутри.
Она бьётся в стекло.
Она жаждет свободы.
И не знает: ее поджидает смерть.
Ну а я налью в блюдце сладкой воды, в надежде, что моя бабочка выживет и хоть как-то протянет до самой весны.

Кипрский блокнот

Блокнот в пути — чуть ли не самая нужная вещь.  Кажется, набросаешь, а потом всё разложишь по темам, объединишь единой мыслью и стилем... Но с кипрскими впечатлениями выходит не так: они пёстрые, как лоскутки. Что ж, пусть на бумаге останутся разноцветьем и разнотравьем, чем в самом деле и были…

Горный цветок в золотых лучах

Вокруг – тишина. Не видать ни души, лишь в притворе старая монахиня дожидается службы. К остановке у женского монастыря Георгия Аламану близ Лимассола подходит автобус. Стайка прихожан  входит в храм и занимает места. Здесь, как и повсюду в кипрских храмах, принято слушать службу сидя. Для монахинь – стасидии вдоль стен и верхние хоры, стулья рядами – для мирян.

Кипрос. Святой возжигатель лампад

Продолжаю маленькие зарисовки о Кипре

Ранней весной почти не встречается на Кипре праздношатающийся турист, а селения еще не пробудились от зимней спячки. Тем непривычней кажутся разреженный горный воздух, совершенная тишина и безлюдье сел. И размеренность, забытая текучесть времени, когда, сделав одно, неспешно переходишь к другому.

Монастырь святого Иоанна Лампадиста прячется в расщелине, вдали от главных трасс, и живёт по собственным часам. Когда-то здесь было много братии, теперь же всего двое: единственный иеромонах да экскурсовод. А ещё – древние камни, покрытая лишайником черепица, пронырливые ящерки и апельсиновое дерево с ярко-оранжевыми плодами. Сквозь камни, уложенные века назад, пробивается зелёная поросль, деревянные наличники темны от времени, но греют руки.

В подражание отечникам

Сказал оклеветанный священноинок: "Слава Богу! Ни дел, ни подвигов не имею. Хотя бы за напраслину грехи мои многие простятся".

***
Сказал пятидесятилетний священник: "Все сказки кончаются свадьбой. После свадьбы -- сказка о рыбаке и рыбке".

***
Сказала девяностолетняя монахиня Анатолия: «Должно внимать себе: блудный бес не престает искушать человека до самой смерти».

***
Утешал врач восьмидесятилетнюю Веру и обещал еще двадцать лет жизни. Внушали надеяться на долголетие и дочка, и внуки.
- Будем снисходительны к ним! - сказала Вера, когда родные ушли, и достала из-под подушки «Слово о смерти», - они еще молоды и неразумны.

***
Сказала монахиня Фомаида: «Монах не должен жалеть себя».

***
Ответила блаженная Любушка жалующимся на игумению сестрам:
- На это есть покаяние.
- Но нам велят ещё отказаться от духовника!
- От духовника отказываться нельзя никогда! – крестясь, повторяла блаженная.

***
Сказала монахиня Анатолия: «Смиренному везде хорошо».

Бабушка

Мини-были

Человек умирает, когда созревает для вечности. Проходят годы, отсеиваются плевелы, в памяти остаются зёрна. Малую горстку их, бабушкино наследство, я просыпаю на эти страницы.

***
Бабушка осиротела в 10 лет. Ее воспитывала мамина мама, с младых ногтей приучив к постоянному труду. Такое прилежание помогло в войну, на трудовом фронте: клея коробки для патронов, она, шестнадцатилетняя, неизменно выдавала две нормы.
Ходила на работу и с высокой температурой, и с открытым воспалительным процессом. А чудом выздоровев, находила возможность радоваться и даже шутить.
Воистину были они другим поколением, другими людьми.

***
Говорят, она никогда не унывала: ни в холод, ни в голод, ни падая с ног от усталости. И даже когда вступила в войну с паспортом на известную дворянскую фамилию и записью в графе «национальность» - немка.

Как писали Великие

Фёдор Михайлович Достоевский

Вспоминает Анна Григорьевна Достоевская:
«Всего же обиднее было то, что, благодаря нескончаемым долгам, Федор Михайлович должен был спешить с работою. Он не имел ни времени, ни возможности отделывать свои произведения, и это было для него большим горем. Критики часто упрекали Федора Михайловича за неудачную форму его романов, за то, что в одном романе соединяется их несколько, что события нагромождены друг на друга и многое остается незаконченным. Суровые критики не знали, вероятно, при каких условиях приходилось писать Федору Михайловичу». (1)

«Скажу кстати, что муж мой всегда был чрезмерно строг к самому себе и редко что из его произведений находило у него похвалу. Идеями своих романов Федор Михайлович иногда восторгался, любил и долго их вынашивал в своем уме, но воплощением их в своих произведениях почти всегда, за очень редкими исключениями, был недоволен». (1)