Вы здесь

Галина Ефремова. Поэзия

Сна наважденье...

Сна наважденье: позвонок,
живая цепь генома,
как на ладони... Тайна строк —
свечением у дома,
развоплощенный завиток
сокрытого рассвета,
мгновения сожжёный срок
в груди и еще где-то,
блеснувшие пары росы,
слепое вдохновенье...
Слова по Фрейду — чушь. Стихи —
не мера, а явленье,
тоска и высь, и зов её,
насмешливые ноты
и тишина, и ничего
того, о чем бы мог ты...

Солнце беззвучно...

Солнце беззвучно, сколько же страсти
                                           сердце его хранит,
медленно, долго рвётся на части,
                                         вспыхивает гранит;
плачи возносятся кратно не времени, —
                                            тёмному бытию
с этим безумным его тяготением
                                   ко  "многоточию У”…
Не доискаться пущенной формы,
                                     не прояснить чутьём,
солнце безгласно, ночь. Все нормы
                                      миру диктуют огнём.
Так “невесом” удар тяготения
                                  в медленном бытие,
только бы не утратить терпения
                                   ангелам на земле…

 

"Точка У" - ракетное оружие

Исход...

Исход летальный у пришлой зимы,
осенней сталью глаза холодны,
свинцовым пухом покрыт небосвод,
кто мчится на запад, а мне — на восток;
осенний призрак стонет в груди:
о Слове, об окрике позади,
о доме худеньком, звоне в саду,
о тайне крови, текущей по рву...
Боязнь касания стен, полотна:
там край зияет, темень до дна,
легко взлетает невинного смерть,
покинув птицей черную твердь...

Мозаика сюжетная...

Мозаика сюжетная — головная боль,
навязанно — разверстая в пространстве голубом,
иллюзия причастности к текущей, не живой,
мое несоучастие — сердечных мыслей строй.
Сквозь призму перекошенно глаза листвы горят,
расцвеченные стелются — осенний маскарад,
прожилки света тщетные сквозь мертвую листву,
законные, запретные, взрывают пустоту.
И неотступно в памяти — пространственная даль,
где тех же юных мальчиков уродовала сталь,
те летние багровые, кровавые цветы
умноженно оттиснулись на желтизне листвы.

Звуком станет строка...

Звуком станет строка,  лишь ступив через век,
угол зрения тихо меняет  земля,
и откроется плёс всех разлившихся  рек,
засверкают, носясь, голосов  жемчуга;
и поднимется плач до сердечных глубин,
о, как надо  бы это туда  все  вместить:
очищающий крик нас распявших картин,
чтобы  вновь умереть, чтобы снова ожить,
отряхнуть всю свободу надуманных  трат
и пленением стать в тишине облаков,
где в свечение тысяч и тысяч лампад,
наконец-то себя различить между слов…

Воздух, линия, цвет...

Воздух, линия, цвет, пятно —
так врастает прикосновенье,
ниспадает небесное дно
и касается сферой зрения.
Так, дыхание затаив,
водопада страшится сердце,
тайный, вечный, живой мотив
ждет его неуёмное тельце,
прозревая в ударах. Слепым,
без тепла и впотьмах поначалу,
оживляясь рассудком одним,
не предвидя огня и пожара,
оно жило и нé жило. Дни
станут впредь и больнее, и тише,
и страшнее, быть может. Они,
чередой нескончаемых вспышек

потрясая, взрастают внутри...

День, с утра рассеченный крыльями...

День, с утра рассеченный крыльями, напоённый свежестью неба,
и лиричен, и светел и, кажется, раздражает «ценителей хлеба»,
проносящихся мимо или же параллельно его мгновениям,
существующим независимо от слепого людского мнения.
Всё, что долго «глазами — в землю» или вечно «спиною к солнцу»,
неминуемо больно рвется, жёстко, как древесные кольца;
и, приняв оживление сердца, шевеление, скрытое в темени,
ужаснется потерям и страхам далеко зашедшего времени;
так безжизненно ждет касания семя, в лоно земли упавшее,
и трещит, разгадавши коды, прибавляясь в размерах и массою,

Возвращение жеста на небо...

Возвращение жеста на небо —
претворенье земного сна,
над лавандовым полем снега
кружит солнечная листва.
Расстаются горы, а камни
охватил глухой хоровод,
из орбит глазами горланя,
звуки падают в пламя вод;
дня прибой поглотил сиянье
всех летящих к разливу слов,
ни намеренно, ни случайно
их длиннот не коснется Бог.
Дочь Эфира — царствие ночи,
тени плакальщиц... В свете слез
расширяется, что есть мочи,
поле в сердце врастающих роз.

Война

Эти странные стелются травы,
словно сети по скользкому дну,
и колышутся воды «славы»
на лице, в лице... И «к лицу»!
Не привстать уже и не вскрикнуть,
темен этот «славный» наряд;
шум такой: никого не окликнуть,
не услышат уже... И опять
все, что было, небылью стало,
правит миром слепая мощь,
я бреду степным покрывалом,
по щекам моим катится дождь...

Ангел

                                     Погибшим детям 

Может быть мне привиделось  это все,
но мне легче, когда встаем на крыло
вместе… Слезы тихо ночью текут,
я дыханье  твое слышу рядом, тут.
Ты мне шепчешь: терпи, это все пройдет,
скоро встречу тебя у самых ворот,
как у Данте.  Сейчас я пою в раю,
свет кругом, только в самом дальнем краю
то оконце, в котором мое лицо…
Пей до дна, мы  с тобою одно кольцо!

Страницы