Вы здесь

Макаровы крылья (полностью)

Страницы

Из Дневника Анны К.

Птицами — рождаются, ангелами — становятся. Некоторые птицы дорастают до ангелов, как и некоторые люди. Поэты могут видеть затейливые стайки птиц и ангелов, летящих куда-то вместе.

Птицы — это такие люди, которые не совсем люди, потому что у них — крылья. Если птицу принуждать к человеческой жизни, лишая её права на полёт, птица погибнет.

Люди мечтают о крыльях, а птицы — летают. Они — словно переходный вид от людей к ангелам. Животное начало в птицах столь слабо, что их нельзя приручить с помощью корма. Животное дорожит больше всего кормом, птица же больше дорожит крыльями.

Полёт роднит птиц и ангелов, но птица больше зависит от полёта. Птица — пленница своих крыльев.

Птица не может дружить с тем, кто стремится подрезать крылья. Заземлять птицу — всё равно, что убивать её. Птица может двигаться только вверх, ввысь — к ангелам, любое другое движение для неё губительно.

Птицей жить на свете очень больно. Обыкновенные птички намного счастливее людей-птиц. Лучшее, что может сделать птица для своих крыльев — стать ангелом.

Некоторые ангелы носят небо на спине, как улитки — свой домик, и в том небесном домике живут многие птицы и люди. Ангелы — служаки и трудяги, у них и небо больше для других, чем для себя.

Глава 1

«Нет, этого не может быть! Мне просто кажется… Дурной сон, который скоро кончится, и я проснусь. Всё кажется: друзья-враги, радость-горе, счастье-несчастье…». Мысли вращались в голове стихийным комом, с болью ударяясь о стенки черепа. В них не было стройности. В голове шумело. Единственное, что она ясно ощущала — нереальность происходящего.

Двое взяли её за руки и поволокли. Куда? Уже неважно… Ощущение причин и следствий исчезло. Сейчас она в нереальности. Сжавшийся комок жизни, утративший даже страх. Неожиданность нападения повергла в оцепенение, она впала в шок. Пришла в себя, лишь когда с неё сорвали колготы. Женская стыдливость…

Когда били, она тихо стонала. Кричать не могла, судорога сковала горло. Сильная рука, затыкавшая ей рот, мешала дышать.

— Ты конфет пожалела?! Да? — рычал здоровый рыжий мужик, которого Анна всегда побаивалась, чувствуя в нём зверя.

— Вот я тебя отблагодарю! За всё! За всё! За всё!

Длилось это долго, очень долго. Если бы она ждала, когда всё закончится, сошла бы с ума. Нет, она просто не верила. Совсем недавно ей снился такой же страшный сон, и она проснулась от выстрела в упор. Когда сон кончился, мир оказался прежним.

Ещё в детстве ей чудилось, что старый, пухлый и какой-то неповоротливый шкаф, стоявший в её комнате, был ненастоящим. Он только притворялся шкафом, когда на него смотрели, но чем он был на самом деле оставалось тайной. Маленькая Анна была уверена, что стоит исчезнуть, например, надеть шапку невидимку, и привычный мир тут же изменится, станет другим, неузнаваемым…

— Ну, что ты возишься? Стукни её хорошенько и пошли, — лепетал другой, которого Анна раньше не видела. То были последние слова, донёсшиеся до её слуха. После удара в голову всё померкло…

* * *

Нашли её утром: избитую, истерзанную, но живую. Ей было двадцать пять. Сама доброта и невинность. Ангел во плоти! Хотела пойти в монашки, но сначала решила послужить делу милосердия. Собиралась работать в приюте для животных, и только он, Макар, уговорил её прийти к людям. На погибель…

Увидев Анну, Макар заплакал.

Она улыбнулась ему своей детской улыбкой, которую не смогла испортить даже синюшная отёчность. Анна тоже плакала.

— Они из-за конфет это сделали, — тихим голосом прошептала она.

— Что? — поморщился Макар.

— Они разозлились, что не стало конфет…

Макар выпучил глаза. Он знал, что дела приюта в последнее время шли неважно. Николай что-то химичил с деньгами и объяснялся невнятными намёками. Макар не понимал его. Он давно всё передал в руки Николая и Анны, которым доверял больше, чем себе. И вот теперь Николай исчез, а Анна избита, истерзана до полусмерти и только потому, что бывшим бомжикам не подали конфет?

— Какие конфеты, Анна? — спросил обескураженный Макар.

— Они привыкли… Они сочли это оскорблением и лишением…

«Скоты!» — подумал Макар, но не сказал ни слова. Внутри болело, ныло, словно и он был ранен, словно и его растерзали безумные звери, имеющие по недоразумению облик людей.

* * *

Туман заполнял все пустоты в голове, и Макар смотрел сквозь слой этого гнетущего тумана. В кафе было тихо. Отхлёбывая кофе, он старался не думать, расслабиться, но что-то внутри мешало. Страх? Гнев? Разочарование?

Сердце начинает сердиться, когда утрачивает своё серединное положение, когда под воздействием недобрых сил происходит смещение, искривление. Это — хорошая злость, полезная, потому что перекос — это нездоровье.

Мы злее, чем кажемся, гораздо злее. И, может быть, наша злость здоровее нашей доброты.

Грохот и противный звук отодвигаемого стола заставил Макара вздрогнуть.

— Брось, она — хорошая. Просто ты — плохой критик…

— Да пошёл ты!!!

Макар сидел спиной к говорившим. Оглянувшись, он увидел налитые кровью лица — красные, бычьи… Макар поёжился и отвернулся.

Сердце — от слова «сердиться».

В кармане задребезжал телефон. Трубка чужим голосом сказала, что Анны больше нет. Умерла.

«Бедная-бедная Аня…», — вздохнул Макар.

Он допил кофе и медленно поплёлся к выходу. Среди людей находиться не мог, направился в парк: деревья умеют слушать. Особенно в дождь, когда мокро и холодно, когда особенно одиноко всякому, кто одинок.

Безлюдный парк принял его радушно. Дождь хлестал листья, траву, и странная, напряжённая тишина обволакивала тело, душу, раскалённую голову.

«Хочу отдохнуть, нажать на паузу… Исчезнуть. Нет, не умереть, хочу только не быть. Но поезд идёт без остановок — на то он и зовётся жизнью.

Жизнь! Что она такое? Готовность настоять на своём, наказать, отказать, заставить… Только не полёт: летать — не с кем.

И почему люди не хотят жить как люди? Почему только страх гонит их к человекоподобию? Если можно поступить по-скотски, человек поступит по-скотски. А всё потому, что человеку неинтересно быть человеком. Дурак человек! И правильно, что дурак: умных поезд давит, уничтожает.

Эй, поезд, я машу тебе кулаком! Не пальчиком грожу, а своим кулачищем! Ж-и-з-н-ь…

Вынесут тебя, жизнь, и закопают. Прямо так, живьём! За то, что ты — ТАКАЯ! Как опостылевшая жена… Все тебя презирают, все гонят. Ты — лишняя в этом мире. Они таскаются по дешёвым шлюхам, только бы не иметь дела с тобой.

ТЫ НИКОМУ НЕ НУЖНА, ЖИЗНЬ!

Скучно...

И холодно. Какой дождь шпарит! Зря, всё зря.

Пора домой!»

Глава 2

Мокрые крылья хотелось отстегнуть и поставить в угол. Они и так бремя нелёгкое, а если намокнут — невыносимое. Бремя жизни от бремени мокрых, испачканных крыльев утяжеляется.

Макар налил себе из маленькой бутылочки, стоявшей на холодильнике и словно ожидавшей его, как верная подруга. И только потом разулся, разделся. Прошёл в ванную, чтобы смыть усталость и грязь. Но усталость прилипла намертво. Даже металлической щёткой её нельзя было бы соскоблить.

Существа с крыльями должны бы жить высоко над землёй, в гнёздах, но этот — человек — жил в подвальной квартире, мастерской, доставшейся ему от более удачливого приятеля. В этой норе всегда пахло старым хламом и красками.

В полумраке, спрятавшись от людей и обыденности, здесь творил художник, поэт от живописи. И, как настоящий поэт, он был изгоем и отшельником. Его хрупкое сердце давно трещало по швам. Теснивший его мир рвался вовне, прочь из маленькой комнатушки, но полотна, его отражавшие, почти всегда возвращались домой, потому что их плохо покупали. А вот роман, случайно и между делом написанный роман, почему-то оказался успешным, был переведён на иностранные языки и принёс Макару хорошие деньги, на которые тот решил открыть приют для бездомных. Переводами и менеджментом, зарабатывая без особых усилий, занимался друг детства Николай.

— Зачем мне такие деньги? — отвечал Макар на недоумения друзей. — Пусть лучше бездомные получат приют и пищу. А там, глядишь, наладим какое-нибудь ремесло, и…

«Бедная-бедная Аня…»

Макар сидел за столом, с чашкой крепкого чая, и плакал. Слезы текли по его щекам неуверенными ручейками, прокладывая русла мимо множества жёстких щетинок. Небольшая лужица, накапавшая, видимо, с плохо просушенных крыльев, собралась возле стула.

За стенкой соседским укором жужжала стиральная машина. Там жили нормальные люди, так называемые обыватели. Это у них — жизнь и всё что надо для жизни: налаженный быт, стабильная работа, деньги, дети, связи, планы, потребности…

Только Макару отвратительно всё это, для Макара жизнь — в другом.

И в чём же? — спросил он себя.

Оформлять мысли в никому не нужные слова было лень — всё равно не с кем разговаривать. А самому ему и без слов всё понятно.

Он взглянул на будильник, стоявший на книжной полке прямо перед ним, и развернул его «к лесу задом», потому что батарейка в нём давно села, а новую купить никак не получалось. Вместо времени в доме Макара царила вечность.

Лысый амадин сидел на самой высокой жёрдочке и пел. Он разместился столь близко, что, казалось, хочет развеселить хозяина своей трелью.

— Ишь как выводит! — Макар кисло улыбнулся. — И подруга кудахчет рядышком. Любит она тебя, Лысый. И скубёт из любви, точно как меня скубла когда-то мамаша.

Макар вспомнил, как мать впервые обнаружила едва проклюнувшиеся на его спине крылышки. Вспомнил её ужас, её безуспешные попытки повыщипывать все перья. Но крылья всё равно выросли…

— Ты кого кормишь в первую очередь: себя или своих птичек? — Макар вспомнил, почти услышал Верочкин голос, увидел её озорные глазки, улыбавшиеся ему из-под тёмно-русой чёлки лет десять назад.

— Того, кто слабее, — отвечал он. — Сильный может и должен потерпеть.

— Значит, птиц! — радовалась Верочка. — Так я и думала….

Макар отвёл взгляд от амадинов и потупился.

«Если бы ты знала, Верочка, что я давно уже кормлю сначала себя».

Из Дневника Анны К.

Важно следить за собой, чтобы не перегородить никому дороги, чтобы не стать причиной чужого падения. Надо стараться не изображать несуществующую добродетель (не лгать), а просто убегать от зла, ибо скорее оно нас победит и переформатирует, чем мы его. «Уклонися от зла и сотвори благо» — это гораздо более глубокие слова, чем кажется. Уклонение от зла и есть наше благо — на другое мы не способны. Опыт свидетельствует, что даже уклониться от зла вполне нам не дано, пока не станем божьими — святыми. В теории, мечтательно, мы видим себя праведниками, хоть и пугаемся этого слова как бы из смирения. Но мы хороши лишь потому, что ничего по-настоящему неприятного мiру не совершаем. Мы вписываемся в шаблоны мiра, ему удобно с нами, и потому мы кажемся себе хорошими. До первой реальной встречи со злом мiра, восстающим против нас. Иногда до второй или третьей — определённая устойчивость у нас имеется…

Глава 3

Звонок он услышал не сразу, а когда услышал — испугался. «Не открою, — решил Макар, — меня нет дома». Звонили настойчиво, словно зная его привычку не открывать кому попало.

— Открывай, Макар! Мы с милицией пришли…

Макар оставался на месте. Он слышал как за дверью ругалась Нюрка-швондериха, жена соседа сверху, пьяницы и дебошира, который месяц тому назад спёр у него картину. У них, видите ли, ремонт не завершён: оставили дыру между квартирами, в туалете, — настоящий жульничий лаз. Шторкой завесили…

Макар знал, что жаловаться бесполезно, но всё равно написал заявление в милицию. С тех пор и началась канитель. Нюрка — управдомша, начальством себя мнит, уж она сумеет отмазать своего беспутного муженька.

— Да он там, внутри, только заперся! — голосила Нюрка. — Вы бы посмотрели как он живёт — словно дикий зверь! Мало ли что такой отщепенец понапридумает!

— А ещё он ночами не спит! — этот голос Макару был незнаком. — Я в доме напротив живу и всё вижу. Люди нормальные спят, а этот занят неизвестно чем, свет ночами пали́т.

Макар ухмыльнулся: «Всё-то они знают: что нормально, что нет. И ни тени смущения, ни тени сомнения в своей нормальности…»

Взгляд, бесцельно блуждавший по убогому жилищу, остановился на календаре ручной работы, подаренном когда-то Николаем. Деревянные кубики с цифрами, которые можно было разместить в любом порядке и повернуть любым боком, провозглашали 48 октября. Лицо Макара растянулось в довольной улыбке: «Если бы вы, заурядные граждане, только увидели мой незаурядный календарь, в психушку бы меня сдали…»

Макар протянул руку к томику святителя Николая Сербского. Книга была зачитана до неприличия: странички порыжели в тех местах, где к ним прикасались пальцы. Томик долго ходил по знакомым, задерживаясь то у одного, то у другого, и только недавно вернулся домой. От Ани… Её глаза последними бегали по строчкам.

Он осторожно открыл книгу на том месте, где была закладка, поднёс её к носу, вдохнул, закрыл книгу и приложился губами к тёплой обложке, задумался. Из книги выскользнул сложенный вдвое листочек бумаги, весь исписанный почерком Ани. Стал читать:

«...Прислушался я в последний раз к перебранкам людским и, махнув рукой, удалился. Се не спор истинно верующих с истинными делателями дела Твоего. Нет, перебранка рабов маловерных и зловольных. То маловерные препираются с пустословами светскими. То иссякший источник бранится с ручьем пересохшим.

Пока были полны, оба пели одну песнь радости и в радости окликали друг друга.

Сие же перебранка праздноверующего с праздноделающим. Какой союз у меня с ними? Что привязывает меня к ним, кроме жалости, что отпали они от Твоего сияния?

Преисполни храм души моей, Животворящий Душе, да ослепну к видению гневных лиц бранящихся и оглохну к речам их безумным.

Отошли они от Тебя, Радость моя, потому и ведут разговоры безумные.

Поклоняюсь и молюсь Тебе, привяжи душу мою к Себе тысячами лучей солнечных, да не отойдёт от Тебя и не сорвётся в пропасть холодную…».

В дверь опять позвонили. Макар сжался. Медленно, словно за ним наблюдали, он положил книгу и листочек рядом с собой. Перепуганной птицей он сидел на диване, готовый на всё: мог бы даже убить, наверное, если б кто осмелился сейчас вторгнуться в его личное пространство.

Через какое-то время звонок повторился: робкий, неуверенный. В дверь кто-то скрёбся.

«Скорик», — предположил Макар, но остался на месте.

— Макар, ну, ты что? Открой! Я знаю, что ты дома, — послышалось из-за двери. — Это ж я, Скорик!

— Уходи!

— Открой, Макар! У меня хорошие новости.

Немного поколебавшись, Макар открыл. В дверь ввалился маленький бомжеватого вида мужичок с метлой.

— Я пришёл сварить тебе кофе. Хочешь кофе? Я же знаю, что ты любишь, чтобы кто-то сварил. Знаю, что тебе сейчас плохо. Я всё знаю, Макар…

На суетливые слова Скорика ответа не последовало. Он и не ждал ответа. По-хозяйски быстро он орудовал в маленькой кухоньке Макара, и вскоре тот уже держал в руке изысканную фарфоровую чашку с ароматным напитком.

— Они там бумагу на тебя составили, что картины — той, которую якобы украли, никто не видел у тебя, то есть, что её — не было. Ну, типа ты придумал всё, — проговорил Скорик.

— И что с того?

— Да я знаю, что ничего. Просто сказал, чтобы ты знал.

Макар молча пил.

— Я её тоже подписал.

— Подписал? — изумился Макар. — И после этого пришёл мне кофе сварить?

— А что тут такого? Я ж правда эту картину не видел, что ж, врать должен был что ли?

— Ну, ты же сам говоришь, что смысл бумаги в том, что я — лжец!

— Так это ж из контекста, а подписывал я текст, а не контекст. Соображаешь?

Макар покраснел от злости.

— И ты — брут! — пробубнил он на автомате, как бы для порядка, не придавая значения сказанному.

— Ну, что с меня взять, Макар? Я человек маленький, погонют из дворников, я и на кусок хлеба не заработаю! Не загрызайся, врагов у тебя и без меня хватает. Ты лучше скажи, чего не поделил с бабой из 48-й квартиры? Она участковому такую кляузу нацарапала, что кажется страшнее, чем ты на свете зверя нет.

Скорик хихикнул.

— Из сорок восьмой? Танька что ли? Представь, приходит она ко мне и говорит: У тебя, Макар, подвальная квартира, а семьи нет. Давай, говорит, я у тебя поставлю бочку с огурцами!

— Ну и баба! Ты ей, стало быть, отказал?

— Конечно отказал. На кой хрен мне здесь её огурцы?!

— А ведь она оскорблена, знаешь? Говорит, что ты страшный хам и скандалист…

Макар брезгливо поморщился:

— Не тошни, Скорик, и так мерзко на душе.

К горлу правда подступала тошнота. Макар чувствовал избыточность, неуместность своих крыльев: они казались издёвкой, чьей-то злой шуткой. Тяжёлые грязи людских страстей облепили его крылья, мешая взлететь. А ему надо, непременно надо улететь отсюда, хотя бы на время…

— Ты говорил, у тебя хорошие новости? — спросил он, поворачиваясь к Скорику.

— Его поймали.

— Кого?

— Того, кто убил Анну.

Глава 4

Вездесущая паутина…

Куда ни потянешься взглядом, всюду только пыль и паутина. Макар глядел сверху на унылую, серую пустыню и никак не мог определить место своего нахождения. Какая-то невидимая, недоступная взору и пониманию жизнь копошилась по ту сторону пыльного покрывала, от одного взгляда на которое душа тосковала.

«Там, наверное, вечные сумерки, — думал Макар. — А воздух? Чем дышит всё, что скрыто под душной паутиной?»

Он хотел приземлиться и отдохнуть, но не мог найти подходящего места. Даже островка чистой привычной природы не было видно. Поймав воздушный поток, он расправил крылья, чтобы расслабиться в полёте. То был излюбленный его трюк — отдаться потоку и плыть, плыть… Макар верил, что небо разумнее, чем он сам. В потоке воздуха проще отыскать путь, если не знаешь куда лететь.

Он закрыл глаза и позволил мыслям плыть в голове, подобно облакам в небе:

«Человек движется по жизни как хочет, как может или как ему позволяют другие. В любом случае, он — движется. По бокам у него бесчисленные бордюры-ограничители: туда не ходи — сюда ходи! Билборды всякие, вывески… „Столбовая дорога — там!“ — напутствуют они. А он по сторонам не глядит — только под ноги, и вот свернул не туда, попал на тёмную, неосвещённую улицу жизни: идёт путём нехоженым, чего-то всё время ищет. Ощупал себя, а себя-то и нет, забыл взять. Так всю жизнь человек ищет чего-то, но не находит, пока себя не найдёт…»

— Ш-ш-ш-ш-ш-бум!

Что это? Макар открыл глаза и насторожился. Неопределённого происхождения шум прервал полёт мысли.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-бум!

Он огляделся по сторонам, посмотрел вниз. Там, внизу, кто-то таранил пыльное полотно паутины, намереваясь прорвать его. Облако пыли указывало точное место, где это происходит. Стоило спуститься вниз и поглядеть: вдруг надо помочь неведомой жизни сбежать из плена.

Планируя, Макар опустился на большой камень, похожий на гору, торчащую вершиной из-под паутины. Движение воздуха, возникшее при посадке, подняло пыль. Пришлось зажмуриться и задержать дыхание, чтобы пыль не попала в глаза и ноздри. Макар отряхнулся, обтёр лицо рукой и поглядел вниз, сквозь паутину. Сначала он не мог ничего различить, но когда глаза привыкли, увидел людей, с ног до головы опутанных липкими нитями. Казалось, они производят эту паутину, заполонившую всё вокруг. Или, наоборот, паутина производит людей, опутывая с их помощью пространство. Двигались эти люди, поддаваясь влечению множественных нитей.

Человек, ростом вдвое меньше Макара, прямо у его ног буравил головой паутиновый покров. Макар стал помогать ему, прорывая дыру в нужном месте, выдёргивая волокна из пыльного полотна. Усилия увенчались успехом. Вскоре, как цыплёнок из яйца, проклюнулась голова. Вытащить на поверхность её хозяина оказалось непросто. Правая рука и голова его были свободны, но тело по-прежнему опутывала паутина.

Сильными, решительными движениями Макар разрывал нити, и всякий раз при этом человек кричал и корчился от боли. Немало сил Макар потратил на его высвобождение. И каково же было огорчение, когда спасенный оказался совершенно нежизнеспособным без паутины. Он с трудом дышал, не мог говорить, не мог двигаться. Лежал парализованным, и только правая рука по-прежнему сжимала руку Макара: но не в знак благодарности, а в предсмертной судороге…

Вскоре оборванные нити вновь подсоединились к телу страдальца, и паутина в одно мгновение поглотила его. Поражённый увиденным, Макар остолбенел. Он растерялся и не мог сообразить, что предпринять. Тем временем паутина вновь открыла свой пыльный рот и проглотила Макара.

* * *

Он повис на верёвках, запутавшихся в крыльях. Попытался освободиться — без толку.

— Опять крылья.., — простонал Макар.

Похожий на парашютиста-неудачника, застрявшего в ветвях дерева, он висел под серым куполом. Вверху над ним блистало голубизной небо, внизу суетились жители подпаутинного мира. Правда, теперь Макар не видел никаких нитей, и только сам он был кем-то пленен. Немного подёргавшись, как муха в паутине, он понял, что чем больше двигаешься, тем крепче влипаешь. Приняв своё положение за неизбежность, Макар решил просто отдаться судьбе: чему быть — того не миновать. Закрыл глаза и вновь погрузился в свои размышления, как в сон.

«Мало ищущих, мало и нашедших. А счастливы ли они? Нашедшие себя снова мытарятся в поисках: смысла, надежды, оправдания… Человеку вечно чего-то не хватает, ему всегда мало жизни. Жадная человеческая натура стремится к большему. И так ли велика разница между теми, кому мало денег, пищи, впечатлений или смысла?»

— Эй, что ты там делаешь?

Скрипучий старческий голос заставил Макара вернуться в реальность.

— Вишу, по-моему, — с иронией ответил он.

— И как оно?

— Да не очень…

— Тогда спускайся!

Макар хотел сказать, что не в силах исполнить предложенное, но не успел. Огромное безглазое чудовище уже держало его в руках и, крепко ухватив за крылья, выдёргивало из них перья. Потом, с разбегу, оно бросило Макара, как метательный мячик. Внутри задребезжало…

Макар ухватился за голову и проснулся. В кармане трезвонил мобильник. Голова раскалывалась от боли.

— Да оставьте меня в покое, наконец! — простонал он и перевернулся на другой бок. — Я умер! Значит и вы все — умерли...

Телефон умолк.

Макар привстал, осмотрелся. Ощутил на лице лёгкий ветерок и понял, что лежит где-то на крыше. Всё вокруг было усеяно белыми перьями. Его перьями.

Попытался взмахнуть крыльями — вроде на месте.

Опять зазвонил мобильник. В этот раз Макар ответил.

— Ты где, скотина крылатая? — трубка орала голосом Скорика, так что Макару пришлось прикрыть ухо ладонью.

— Не знаю, на какой-то крыше.

— Пил?

— А то…

— Николай сбежал, с деньгами. Его вряд ли найдут, сам понимаешь. Приют закрыт.

— Я знаю…

Макар удивился своему спокойствию. Внутри уже ничего не рвалось.

«Оторвалось, наверное…» — решил Макар.

— Лететь можешь?

— Вряд ли…

— А идти?

— Не пробовал ещё.

— Так пробуй!

— Тут вокруг меня перья, ты не знаешь откуда?

— Из крыльев, вестимо! — ёрничал Скорик. — Это твой след в истории! Глядишь, по перьям тебя когда-нибудь отыщут: мы или потомки…

* * *

Посреди комнаты, на старом табурете неопределённого цвета, сидел Макар. За спиной у него стоял Скорик с садовыми ножницами в руках.

— Мож, передумаешь? Посмотрись в зеркало — красиво ведь!

— Режь, Скорик!

— Рука не подымается. Ты их и так общипал уж. Вон вся мастерская в перьях…

— Стриги, говорю! — оборвал Макар. — Это жертва.

— Сдурел что ли? — Скорик ухмыльнулся.

— Ты не смейся, у тебя нет крыльев, ты не знаешь о чём говорю!

— Ну, почему же…

— Понимаешь, мир — это громадный прожорливый рот, пасть звериная, и эта пасть хочет сожрать мои крылья. Так пусть сожрёт! Авось подавится…

— Не подавится.

— Всё равно, иначе не отстанет.

Скорик хмыкнул, но промолчал. Он быстро и умело орудовал ножницами, обрезая белоснежные перья, стараясь не взять слишком низко, чтобы не травмировать Макара. Перья хрустели под его ножницами и осыпались снегом под ноги.

Ни Скорик, ни Макар на пол не глядели. Каждый был сосредоточен на своём. Казалось, они вообще находятся в разных измерениях.

Скорик весь был здесь и сейчас — воплощённый реализм. Он рассказывал дурацкие анекдоты, гоготал. Вспоминал о ненужных утренних встречах, считая своим долгом заговаривать зубы и не давать Макару опомниться. Он боялся, что его крылатый друг даже с обрезанными крыльями упорхнёт куда-нибудь в недосягаемость, а там может снова приключиться неприятность.

Макар размышлял о своём:

«Растёт трава, благоухают цветы, поют птицы… Хищники насыщают чрево, пожирая чужие жизни, а потом трава и кустарник пожирают хищников. Трава — тоже хищница? Куст — хищник?

Земля питает человека: он живёт на ней, веселится, страдает, а потом умирает. И земля поглощает его тело, небо — душу. Замкнутый круг получается: кто даёт жизнь, тот её и отнимает. Жизнь есть то, что надо отдать, жизнь — жертва, а в жертву приносят самое лучшее…»

Глава 5

— Дроля, шутишь или любишь? — напевала Вера, игриво подмигивая подруге. —Дроля, я тебя люблю. Ты, наверно, дроля, шутишь, а я ноченьки не сплю...

— Что ещё за дроля такая? — смеялась Янка.

— Частушка такая. Дроля — любимая значит, подруга. Так меня Макар иногда дразнил… А ведь «дроля», что б ты знала, связана со словом «тролль».

Янка захохотала во всю силу, заразительно, обнажая красивые ровные зубы и откровенно любуясь собой — знала, что красива, когда смеётся.

— Да ты не смейся! От старо-норвежского «troll» — я серьезно говорю!

Вера тоже улыбнулась, достала из сумки клочок бумаги и стала выводить на нём слова, продолжая объяснять:

— А «troll» — от старо-германского «truzlan» — ходить неуклюже. Вот такая этимология! — подытожила она и поставила огромный восклицательный знак во всю длину бумаги.

— Ходить неуклюже?! Любимая? С ума можно сойти!

Янка всем своим видом демонстрировала удивление, нарочито привлекая к себе внимание. Одинокая, сразу видно. Каждая её клеточка зовёт к себе любовь.

— Да ладно тебе! Ничего особо смешного нет, если задуматься. Ты чай-то пей, а то остынет пока заражаешь флюидами пространство.

— Любимая — тролль! Как же не смешно?

— А я думаю, дело в том, что любимую видят беспомощной, нуждающейся в защите. Это по жизни она ходит неуклюже…

— Может быть, может быть…

— Нет, Янка, так оно и есть. Ради любимых подвиги совершают…

— Какие подвиги, где? Кто совершает?

— Ну-у, в теории. Так должно быть. Женское сердце нуждается в благородных поступках, высоких порывах… Разве нет?

— Нуждается, конечно! Но мужики-то всё больше ждут подвигов от женщин. Мир стоит на женских, а не на мужских плечах, на женском терпении и выносливости. Мужских подвигов больше нету…

Янка перестала смеяться, словно сняла маску. И сразу постарела.

— Ты права, права, — ответила Вера. — И нет ничего обременительнее, чем любовь к мужчине, лишённому благородства…

— А твой-то благороден? — на лице Янки изобразилось презрение, спаянное с завистью, которую она не смогла скрыть.

— Яночка, ну, зачем ты?… Мы вчера опять разругались. Даже не представляю что дальше. У меня не осталось сил бороться за нас…

— Дроля ты, дроля.., — Янка обняла подругу и поцеловала её в лоб. — А как же благородные порывы?

— Ну, женщинам цветы дарят, серенады поют, подвиги совершают, творения посвящают — именно поэтому. Такая форма жертвоприношения женской сути — цветку…

— Нет во мне, Вера, никакого цветка, нет никакой женской сути! Была когда-то, да вся вышла…

— А я держу её за верёвочку, как воздушный шарик и боюсь из рук выпустить. Творю глупости во имя своей женской сути. Иначе захлебнусь в обыденности…

— Вот она, правда-то! Женские глупости — это и есть подвиги во имя женской сути. Других — не-е-е-е-е-ту!!

Янка опять рассмеялась.

— Нет-нет, не согласна! Одними глупостями женщина не выживет. Женщине важно, чтоб её суть увидели, обнаружили. Ей надо быть найденной.

— Меня вот не нашли… И что теперь, умирать? Тебя-то хоть муж нашёл...

— Меня Макар нашёл. Я даже слышу, как он меня любит, живу надеждой на его крылья. Они могут подарить полёт над любой бездной. А муж…

Вера притихла, глаза её увлажнились слезами, но она сдержала их непрошеный напор.

— Я — его инвентарь, понимаешь? — спросила она. — Одно из наименований в его инвентарном списке. А ещё он меня нудисткой называет…

— Во, кретин!

— Тише, что ты?! Всех ангелов распугаешь…

— …

— Я знаешь как их к нему приманиваю? Хорошими мыслями о нём. Ну, не смейся, — правда! Моя бабушка так деда на войне сохранила. А у нас — тоже война, только другая.

— И с каких это пор ты — нудистка?

— Арнольд говорит, что я хожу перед людьми неприлично голая. Но он заблуждается. Он ничего обо мне не знает. Ничего! Я давно научилась «припудривать» себя, научилась рядиться в яркие «перья и маски», отрастила пышный «хвост», который умею красиво тянуть шлейфом, когда надо, или распускать по-павлиньи, чтобы отвлечь внимание посторонних…

— Дроля — пава!

— Да что ты над всем смеёшься? Это не смешно, Янка! Это страшно. Теперь я похожа на ветвистый куст, увешанный лентами и всякой мишурой. Как думаешь: человек-куст — это больше человек или больше куст?

— Мне больше нравится — дроля…

* * *

Домой она шла быстро, шлёпая по лужам… Было холодно, дождик моросил… Перед глазами мелькали то лужи, то птичьи лапки, шлёпающие по лужам, как и она. Лужи, лапки, лужи, лапки, лужи, лапки… Холодно смотреть.

«Как они, бедные, голыми лапками да по воде в такой холод?..». Вера поёжилась. Ей было жаль всех: себя, птичек, зверушек, Янку.

Из-за угла показалась собака: большая и совершенно облезлая. Голые её бока поблескивали худобой.

Сердце сжалось. Вера огляделась вокруг и, заметив продуктовый магазинчик, поспешила к нему.

В витрине красовались колбасы, копчёности, сосиски…

— Мне три сардельки, пожалуйста! Вон те, толстые — с краю... Да.

Она глянула в окно: ничего не видно.

— И разрежьте, пожалуйста...

Схватив пакет, она выскочила из магазина. Пса нигде не было.

Она выбежала на перекрёсток. Присмотрелась. Вдали маячило рыжее пятно. Он!

Чтобы накормить пса, за ним пришлось бежать. Вера попыталась окликнуть его, и он обернулся, но глядел так испугано, что она решила больше не кричать, а то ещё сбежит бедолага.

Таки догнала.

— На, пёсик, на! Иди кушай! На…

Пёс неуверенно подошёл и, уловив носом колбасный запах, не медля проглотил угощение. После, двигаясь боком на всякий случай, он быстро удалился.

И тогда Вера заметила, что за ней наблюдает мужичонка. Рыжий, как и пёс, и такой же захудалый.

Она смутилась.

— Да вы не пугайтесь, гражданочка! Я просто видел как вы бежали за собакой, вот и заинтересовался.

Вера не знала, что ответить. Она уж было решила уйти молча, но мужичонка заговорил снова.

— Вы, наверное, животных любите? Моя покойница жена такая же была. Не могла выносить страдание тварей…

«И что ему надо от меня? Поговорить? Что ж, он стоит внимания не меньше, чем пёс…»

— Да, вы правы, — произнесла она, разворачиваясь к мужичку лицом. — Они беспомощнее, чем люди.

Дождь начал накрапывать сильнее, Вера открыла зонт. Мужичок сделал то же самое.

— Знаете, я ведь тоже шёл за этим рыжим, — он по-старчески крякнул, — только у меня с собой ничего, кроме хлеба, нет…

Они понимающе улыбнулись друг другу. Теперь всё прояснилось. Вера свободно вздохнула, но не нашлась что сказать.

— Они ведь страдают! Божии твари всё-таки. Бывает плачу, как и покойница жена плакала. Дома-то у нас — зоопарк…

Вера слушала с интересом. Нехитрый разговор мужичка помогал не думать о своём и задерживал её возвращение домой, где ждали проблемы, которые надо было решать, а решать вовсе не хотелось. Проще — не думать. Мужичок понял её настроение и потому говорил, говорил…

— Приходишь домой, повсюду — глаза: ожидающие, надеющиеся, голодные. До зарплаты ещё неделя, даже больше, а мы уже недоедаем. Сидим на каше да хлебе. Нет, это, конечно, не голод! Что мы знаем о голоде? Да почти ничего, слава Богу!

Есть не досыта даже полезно. С духовной точки зрения. Вот только стыдно перед неразумными животными, которые ничего не знают о пользе недоедания. Они просто смотрят, даже не в глаза, а прямо в сердце, и умоляют.

«Я для собаки — бог», — поётся в песне. Она так и смотрит: как на бога, а в глазах — немая мольба. И кошка туда же… Сладкая парочка! Сидят и смотрят в одном направлении — на меня. И только решат, что иду на кухню — увяжутся следом, ибо я — бог холодильника. А в холодильнике, как известно, растут всякие косточки, курочки, колбаски…

«Колбаски!!!» — помню, так кричала старуха. Она вышла на улицу, вынесла стул (сама или кто вынес — не знаю) и, сидя возле дома, взывала ко всем прохожим: «Колбаски! Хочу колбаски!». Я тогда не мог помочь ей: в кошельке было пусто. Вышло, что я дважды прошёл мимо неё, умоляющей.

Стыдно было. Пару раз оглядывался и удивлялся, что никто не реагирует на неё. Лишь некоторые косятся как-то непонятно, а большинство просто не видит, не замечает её…

«Колбаски ей подавай! Ведь не хлеба просит! — обратилась ко мне женщина, идущая навстречу. — Я вчера ей хлеба купила — так она не взяла! Неделю уже сидит и клянчит»…

Я промолчал. Сытый голодному — не товарищ. Вспомнился дворовый пёс, который жалобно просил глазами, но почему-то не захотел съесть отломанный кусок хлеба. Наверное, тоже «колбаски» ждал.

Э-хе-хе! Денег-то осталось только на две буханки. И куда они деваются?! Моя собака хлеб съест, если дать кусочек. Я и даю. Её голод мучает не меньше моего, как не дать? Всё по-братски делим. Она не голодает!

Как-то увидал я действительно голодного пса: ребра, обтянутые кожей. Стоит, на ветру шатается, в глазах безысходность и равнодушие — уже не ждёт, не молит, но чуточку надеется. Точнее даже помнит, что вроде как можно попытаться надеяться, но…

Страшно было глядеть в его глаза полупотухшие… Хорошо, что в холодильнике у меня тогда лежали сваренные куриные лапы. Я вынес ему три штучки, только он и съесть их не сразу решился. Боялся, что не осилит. А может, забыл, как это делается, — не знаю. Но помаленьку таки сгрыз две лапы — а они когтистые, грубые. Я боялся, что ему и нехорошо может стать после такой кормежки, если не ел давно. Сбегал за водой…

Не думаю, что я спас его. Скорее, немного продлил ужас его голодного существования. Часто вспоминаю его глаза, в них отражалось то, что приходит за гранью отчаяния, — странный и страшный покой, похожий на смирение…

Мужичок замолчал. И Вера молчала. Только дождь размеренно барабанил по крышам зонтиков, словно успокаивая собеседников.

— Вот, возьмите для ваших питомцев.

Вера достала из кошелька несколько бумажек.

— Да что вы?! Я же не для этого рассказывал…

— И я не для этого… Простите. Я их достала уже, возьмите!

Он молча и аккуратно сунул деньги в карман.

Рыжий пёс возвращался обратно, маяча уже по другой дороге.

Они простились….

И только дождь всё так же стучал по крышам зонтиков и домов, по шляпам и лицам прохожих, заливая тротуары и создавая лужи, по которым шлёпали ноги и лапки, ноги и лапки…

Глава 6

— Сотвори благо и брось его в море…

— Ты болен, Макар!

— Здесь не на что обижаться: так говорили древние мудрецы...

— Ты неизлечимо болен постоянными выпадениями невесть куда. Достал уже, честное слово!

Макар не ответил. Казалось, он смутился, но это было не так. Жизнь для него потеряла всякий смысл, и сам он потерялся. Всё, что он любил, было болезнью. Он сам, человек с крыльями, был болезнью.

— Уйди, Скорик! Я хочу побыть один.

— Кретин!

— Спасибо...

Скорик негромко хлопнул дверью. Послышался ключ, проворачивающийся в замке и, наконец, воцарилась тишина. Макар неподвижно сидел в постели. Не думал ни о чем. В голове царствовала пустота, а в сердце — безысходность. Сил было мало, слишком мало, чтобы сопротивляться и болезни, и разочарованию, и унынию.

Может покончить со всем этим? Страшная мысль испугала Макара заманчивой, освобождающей перспективой.

Вся мука жизни — в сопряжённости жизни со смертью: пытка единения живого с мёртвым. И уничтожить хочется не жизнь, а смерть, только это не под силу смертным.

«Дайте мне море! Чтобы выбросить в него всё, что я сделал, включая себя. Я давно ищу такое море…»

* * *

Обрывки нитей, жизней, обрывки фраз. Он пытался их связать воедино и смотать все в единый клубок, но не мог. Он всё время допускал какие-то ошибки, делал что-то не так.

«Чудовище… А ведь чудовище это чудо…»

Он родился таким чудо-вищем: страшным для толпы, непонятным для близких, лишним в мире людей, годящимся разве только для того, чтобы сидеть в зоопарке на потеху людям — в клетке. Да, мир — клетка, потому что он, Макар, — монстр.

«Они придумают всё что угодно, выдумают, что не могут видеть, и постараются, чтобы даже я им поверил. А мне они не поверят. Не могут поверить…»

Если бы он освободился от бремени быть с ними или бремени быть с собой… Вышел бы на де-монстрацию… Смешно даже… И без крыльев — монстр, и с крыльями — монстр. При любом раскладе — монстр.

Он сидел, вжавшись в угол. Совершенно пустая комната была заполнена тенями, какими-то шумами, которые доносились невесть откуда. Тени угнетали серостью и призрачностью, от них несло всё тем же унынием.

«Какая пустота, — думал Макар. — Стоит ли жить, сидя в углу и наблюдая за призраками?»

Его знобило…

«Между правдой и неправдой вижу щель. Зазор. Отодвинув свою правду и чужую неправду, можно оказаться между ними. В истине? Труднее всего отодвинуть свою правду. Человек держится за неё, не понимая, что и это — пройдёт. Держаться можно только за непреходящее, вечное. Вот и не держись, человек, — отпусти! Расслабь руки, выпусти из хватких пальчиков то, во что вцепился мёртвой хваткой! Повис над пропастью? А ты думал… Пропасть — не проблема, в сравнении с мёртвой хваткой, которой ты цепляешься за жизнь. Отпусти её…»

Макар покрылся испариной и задрожал от напряжения.

Неожиданно комната озарилась радужным сиянием, всё вокруг погрузилось в свет. Глаза, как в темноте, ничего не различали, но свет не слепил. Наоборот, хотелось снова и снова смотреть, насыщаться, погружаться в мягкий и тёплый свет. Макар утопал в нем и согревался.

«Главное — не умереть...»

Перед его глазами, словно два подснежника на проталинке, появились росточки. Они стремительно росли. Макар видел, ощущал, как один из них тянется всем существом ввысь, а другой — вниз.

— Видишь? Оба они растут, но как по-разному!

Первый росточек быстро превратился в могучее ветвистое дерево, а второй — пожелтел и сгнил.

— Кто из них — я? — спросил Макар.

— Сам скажи!

— Я не знаю…

Макар не видел своего собеседника.

— Выходит, ты — между, нигде?

— Я не знаю…

Макар метался в постели. Серое осунувшееся лицо его корчилось в гримасах. Потный лоб морщился, силясь мыслить. Но тело, исхудавшее, измождённое, предавало. Тело подличало, играя в поддавки с непонятной докторам болезнью. Макар был здоров, но жизнь почему-то уходила из него.

Рассеянный свет уплотнился и обрёл очертания человека.

Нежная рука скользнула по влажному лбу. Макар вздрогнул. Ему показалось, что ангел коснулся его крылом, и он решил, что умирает. И снова послышался голос:

— Странный ты человек: ни в небо не хочешь, ни к земле.

— В небе я тоскую по земле, на земле — по небу… Я всюду одинок…

— Ты — лжёшь.

— Я… устал сражаться, устал от боли…

— Хочешь сбежать?

— Нет, я хочу любить…

— Люби!

— Не могу примирить землю и небо, они меня разрывают. Я — разрываюсь…

— Любовь — крест.

— Слишком больно!

— Боль — окрыляет.

— Да! Да!!! Но я не хочу таких крыльев! Не хочу, понимаешь? Дай их кому-нибудь другому…

— Крылья растут из сердца, ты сам — крылья…

— Но я не хочу!

— Тем лучше для крыльев…

— Анна… Из-за меня.

— Не бери на себя лишнего.

— Но я не-на-ви-жу!!! Я — не достоин.

— Взлетай, лети над бездной!

— Как?!

— Крылья знают. Доверься крыльям!

Макар проснулся в тёмной комнате. Была ночь.

Он сел на корточки, уткнулся головой в стену, и, раскачиваясь как маятник, начал легонько биться головой в стену. Хотелось треснуться со всей дури в эту твердыню. Макар попытался встать, но силы вновь оставили его. Он лёг и вскоре снова провалился в сон.

* * *

Под ним простиралась водная гладь, в которой отражалось синее небо и большая радужная птица. «Жар-птица, что ли?» — мелькнуло в голове. Её крылья, как радуги, соединяли небо и землю. Каждый взмах направлял множественные лучи ввысь и вниз, они соприкасались с небом и землёй, они тянулись сквозь небо и землю. «Неужели это я?» — думал Макар, рассматривая отражение в воде.

Сквозь комнату, полную призраков, шёл Свет, много Светов. Похожие на людей светлые силуэты бесшумно наполняли пространство, вытесняя серость. За спиной у каждого виднелись огромные радужные крылья, которые создавали замкнутую цепь радуг и света. Словно радужные крылья взялись за руки и водили хоровод…

«Радужные — радостные», — решил Макар и улыбнулся своей мысли.

Но чья-то скорбная песнь, ударяясь о лучи радуг, дребезжала и, заполняя собой всё пространство, рвалась к Макару. Он ощутил себя фокусом общения радуг, которые множеством голосов повторяли один и тот же скорбный зов. Макар прислушался…

В дверь постучали. Радуги, словно испугавшись, заметались по комнате. Голос произнёс:

— Человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх.*

— Можно ли отдать свои крылья другому? — спросил Макар.

— Нет, от этого они только больше вырастут. Но можно зачать крылья в другом. Крылья всегда рождают крылья, крылья — главный орган всех зачатий и рождений…

Настойчивый звонок в дверь разбудил Макара. Он едва соображал, тот мир, из которого его силой вырвали, казался более настоящим — реальным. А этот…

Звонок повторился, но резко оборвался. В скважине послышалось знакомое шуршание ключа.

-----------------------

* Иов.5:7

Страницы

Комментарии

Ещё один штрих МАКАРИЗМЫ

* (от греч. makЈrioj, блаженный, счастливый) БИБЛЕЙСКИЕ, литературный *жанр свящ. новозав. письменности. Представляет собой перечень тех, на ком почиет Божье благословение и кому даровано блаженство. Важнейшие примеры: девять М. в *Нагорной проповеди (Мф 5:3-11) и 7 М. в Откр (1:3; 14:13; 16:15; 19:9; 20:6; 22:7,14), ср. также Рим 4:6,9; Гал 4:15.

*Заповеди блаженства, которые читаются на литургии перед малым выходом (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка.- Чудинов А.Н., 1910).

Возможно, главный вопрос этой повести - что делает человека человеком? Самоотверженность, смирение и вера. Вера вопреки - в то, что миром правит не зло, а добро. Трудно в это верить, когда все твои добрые дела идут прахом, когда люди охотнее ведут себя не по-людски (и уж точно не по-Божески), а по-скотски. Хочется измениться, "став, как все". Вот и Макар, столкнувшись с очередной бедой, поддается искушению избавиться от своих крыльев... невозможно. Слишком привык он жить по-совести. Крылья души не обкарнать.

Хотя Макар не одинок. Рядом с ним - Вера, Скорик... друзья и любящие его люди, такие же духовно немощные, как он. Возможно, именно эти, бескрылые, помогают вырасти его новым крыльям.

И сказка, и притча...rainbow

Немощные помогают немощным, причем "мощные" порой оказываются слабее немощных.

Кто из героев больше человек? Возможно, бескрылый Скорик. У него и "тараканов в голове", таких, как водятся у крылатых, нету. Но и крылья у него не растут по определению: они ему не нужны.

Люди и нелюди - да, но в двух направлениях: вверх (выше) и вниз (ниже). Это нужно, чтобы понять что-то важное о крыльях.

Главные вопросы, пожалуй: А нужны ли крылья человеку? И если нужны, то как с ними не стать невольным убийцей (себя или другого) или скотом? Такой вот парадокс, который коренится в знакомом нам: кому много дано, с того и спрос. Но спрос - не формальность, а реальность. И готовность Макара расстаться с крыльями, которые, как говорит Скорик, "Красиво" - важен, хоть и нелеп. Быть имеющим, словно неимеющим и жить в согласии с крыльями, а не собой - таков ответ Макара.

Но в этом его суть. То есть, Макар крылат именно потому, что не занимается самоугождением. Однако крылья ему всегда мешают, пока он не отказывается от них. Мешают именно потому, что не вписываются в человеческую реальность. Они - подвиг, но оказывается и подвиг может быть не к добру, пока не научишься жить в свободе от себя, а для этого надо найти себя, поймать в акте действия и рассмотреть - это и пытается сделать Макар. Он хочет понять, какие силы в нём работают, наблюдает за собой, блюдёт себя - не выходит из послушания крыльям, даже когда их обрезает.

Погруженность мира во зло сказывается на судьбе Макара. Он слишком чуток, чтобы жить, как все. Но он не одинок. Крылья возможны только как дар цельности («кругооборот крыльев»), они никогда не собственность человека и к ним так и надо относиться. Крылья - связь с другими крыльями. Стоит понять, что крылья - не твои, а принадлежат всем тем - другим, что ты - не сам на сам с адом мира, а связан с другими крыльями в самом буквальном смысле, то станет возможна жизнь посреди ада без обрезания крыльев.

Но важно и то, что мир не может отнять крылья, когда ты сам - крылья. И не надо поддаваться на провокации. Однако путь одолевает идущий, то есть тот, кто ошибается. Крылья вытаскивают своего носителя из пропасти именно потому, что он за них не цепляется, но остается внутри крылатым, т.е. верным высокому.

И важно, что Вера стновится тоже крылатой, и за спиной у неё конечно Макаровы крылья (она знает это) - чтобы пролететь над всеми её безднами. Любовь Макара и её нужда в этой любви - тоже загадка. Это не плотская любовь. Хотя Макар нормальный в половом отношении человек, он послушен не зову пола, но крыльям, которые свято чтут свободу. Он предчувствует её монашеское призвание. Внутренне Вера ещё не готова к равным отношениям с "крыльями Макара", в ней живо потребительское отношение к другому, но в монашестве ей предстоит приручить, вырастить своими усилиями те самые Макаровы крылья, чтобы носить их законно. Крылья как дар и крылья как плод труда - ещё одна тема. Дар - выше, но он - искушение, а не просто сладкая конфетка. Макар проходит искушение не благодаря своим каким-то трудам, а потому, что он - настоящий, его крылья растут из сердца - он сам крылья. Если бы это было не так, он бы не смог сохранить крылья. Сможет ли Вера, когда придет её час - вопрос, на который как бы и пытается ответить повесть заранее - делая те или иные выводы о пути самого Макара. Но ответа нет. Это книга вопросов больше, чем книга ответов. Хотя и ответы есть. Все они непрямые, не толкающие, а только направляющие. Толкать в данном случае - бессмысленно и даже вредно.  Потому здесь внешнего действия мало. Как верно заметила Марина в комментарии ниже, портреты написаны как бы изнутри, обратная перспектива. В данном случае это единственно возможный подход, на мой взгляд.

Кстати, это важно, и Вы это заметили - крылья вырастают новые, т.е. старые, которые перестали расти, он как бы выбросил. Отказ реально произошёл, но природу не обмануть. Только новые крылья уже не просто дар, но результат совместного труда Неба и самого Макара. Если бы Макар стал носиться со своими крыльями, он бы погиб. Решимость остричь крылья продиктована верностью крыльям. Макару пришлось подтверждать своё право на крылья. То же самое предстоит Вере - инокине Анне.

СпасиБо, матушка hi

Светланушка, давно говорю тебе: ты - гениальный автор! Чтобы понять это, достаточно прочесть первые строчки. Дневник Анны - шедевр, маленький фрагмент стоит большой книжки. Мало кому дано столько от Бога. Пиши, дорогая, тебе надо больше писать. И не смущайся, что мало комментариев. Настоящие вещи не всем по зубам. Распечатала твоего Макара и принесла Николаю Ивановичу, он говорит, что с первых слов узнал автора, у тебя свой стиль во всём, ему очень понравилось. Ждём новых произведений, дерзай, и не слушай никого, кто встает на пути, мешает. Таким, как ты всегда мешают. Береги себя! Привет всем, особенно малышу!

Дорогая Калерия Ивановна, вот уж от кого не ожидала прочесть комментарий на Макара give_heart Искренне благодарю
Да, у меня непростой путь. Сейчас главное себя не потерять,  и если с главным справлюсь, всё остальное непременно приложится. Позади очень непростой период, надеюсь вскоре жизнь чуток упростится.

Поклон Николаю Ивановичу и Наташе hi

ЗЫ: А малыш сейчас с нами (через пару дней опять расстаемся). Он скоро ходить научится, представляете какой взрослый!

Поцелую его от Вашего имени bye

Марина Алёшина

Впечатления
В отзыве всегда стараешься поддержать автора, умалчиваешь о недостатках, чтобы не дать совета без вопрошения - творческие люди чувствительны, словно цветы в оранжерее. Но раз ты спросила, описываю впечатления - как они возникали, без утайки, все в кучу, кряду.
Первое, еще до распечатки (Макара читать - только с бумаги): сама идея удачна, богата, многое обещает. Но и немножечко страшно: удалось ли справиться с ней?
Затем, в начале - благодарность автору за труды: чувствуется, сколько работы было над текстом, и это так должно быть, хотя и встречается теперь редко. Радуешься, что не станет тебе тоскливо, стыдно и неудобно: не встретится непродуманного, лениво недоработанного.
Понравилось, как странно представлены читателю герои: внутренние портреты, словно бы обратная перспектива. 
Удивило отутствие описаний и зрительных образов. Пожалуй, мне этого не хватило: картинки, кинематографичности. Но на этом фоне то, что обычно считается умозрительным, сокровенным, невидимым - свойством души - представляется почти зримо. Не знаю, нарочно ли это было сделано так, или нет, но ощущения необычные.
Не понравилось, когда в речи Веры я вдруг услышала интонации Светы: показалось (но все это субъективно, конечно), что к концу некоторые ее реплики черезчур дидактичны. Не хватило ее характера.
Только что отложив последний лист, улыбнулась и сказала себе: у Светы вышло нечто светлое, доброе.
После еще поняла, во все время чтения была в напряжении: повествование выстроено кусками, приходится постоянно шевелись мозгами, сопоставлять, иногда, пожалуй, даже внутренне полемизировать с автором или спорить.
Спросила себя: раскрыта идея? Да. А недоговоренностями тоже очень довольна.
Читала сразу после "Сна смешного человека" и повеселилась отзвуками, перекличками — там тоже о рае и райских людях, но по-другому.
Отзыв слепила в форме впечатлений, - форма рецензии для Макара показалась мне неповоротливой, угловатой. 
И последнее. Послевкусие длинное. Возможно, впечатления во мне еще не закончились.
 

Понравилось, как странно представлены читателю герои: внутренние портреты, словно бы обратная перспектива.

Слава Богу! Значит удалось осуществить замысел. А насчет некинематографичности не могу согласиться. Тут фэнтезийной кинокартинки много, внутренний план - главное.

А насчет Веры даже интересно. Где там ты увидела Свету? Нет меня нигде, кроме Дневника Анны. Всё - они сами, ничуть не я. Наверное вот эта сказка тебе вспомнилась. Тематика её аукнулась. Дидактичность есть в характере Веры. Но она больше  для себя, чем  для других. Ей надо найти путь к крыльям, и она его ищет, но не находит. Уходит в монастырь, чтобы искать, хотя знает, что крылья у неё Макаровы - не свои. Своими ей предстоит их сделать путём монашеского делания.

По большому счету Вера - олицетворение веры, которая растит крылья, полученные как поэтический и художественный дар. И без этого дара вера вырождается в начётничество, ханжество, идеологию, сектантство. Но это уж я совсем разболталась наверное )))

Недоговорённости - да, там должно быть вопросов больше, чем ответов. Вопрошание - многослойное причем - должно родиться в читателе, как послевкусие.

Мариночка, низкий тебе поклон. Многое мне дал твой отзыв. Это ведь необычная работа, она необычна уже тем, что вся о внутреннем и только о внутреннем. Обратная перспектива - да. Подсознание и надсознание должны работать при чтении, а сознание должно остаться озадаченным и полным вопросов.

Спасибо!

 

Марина Алёшина

Не саму Свету, а интонацию похожую, в двух длинных репликах.

Со зримостью текста раньше мне было ясно-понятно, а теперь — нет.
Недавно с одним крылатым (музыкантом по жизни и мироощущению) это обсуждали. Я рассказывала, как в детстве, и на многочисленных концертах классической музыки (мы с моей старой учительницей часто ходили вместе), и когда сама я садилась за инструмент, она тщетно жаждала добиться от меня: сочетать музыку и зрительный образ.
Например, слушаешь или играешь — представляешь: верблюды идут по пустыне.
До сих пор, как и тогда, в детстве, все во мне восстает против такого странного симбиоза.
Крылатый собеседник мой сказал: 
— Да, это есть. Многие так же считают и так понимают музыку.
Но для меня музыкальный образ гораздо богаче зрительного (хотя и последний, нехотя признаю, может быть сложен)!
Но образ души, рассказ о душе, мыслится теперь, может быть так же богат, как музыкальный, или еще и ярче.
И не зря женщины музыку писать не могут (нет и не было ни одной великой женщины-композитора).
Может быть, меня вбок увело, но уж прости! Твоя обратная перспектива снова вернула к тому разговору и открытому для меня вопросу...

Да, конечно, зрительный образ в обычном смысле - весьма примитивен в сравнении с музыкальным образом. Он более плоский что ли. Нужен объём, широкий спектр восприятия - зрительный образ лишь его фрагмент.

А что до мужчин, более одарённых музыкально, то я думаю, что это одаренность им дана ради понимания женской сути, которая  есть музыка. У меня Эрата про это.

Колu б мени крuльля, орлячи ти крuльля,
Я землю б покuнув, и на новоси́льля!..
А знаешь, я до сих пор летаю! - конечно, во сне. И всякий раз счастливо осознаю, что вот же - всё получается, я взмываю ввысь... Сначала тихо, медленно, осторожно, а потом - набираю высоту! И мир с высоты полета совсем не тот, что из иллюминатора самолета: нет никаких границ, кроме окоема, и воздух свеж, раскинутым рукам прохладно. Кто-то внизу, когда я еще не очень высоко взлетела, смотрит обалдело: лети-ит!.. А мне весело.
Людям нужны крылья! В душе мы - птицы, потому и тоскуем по небу. В детстве я всерьез представляла, что перед тем, как взлететь, буду класть за пазуху горячий, только что из пекарни, хлеб, ведь на высоте холодно... Но, отстояв долгие часы в очереди, я несла этот серый, незабываемо кисловатый хлеб домой. Там он был нужнее.
Ну а без хлеба - как же лететь?
Спасибо за Макара! И пусть он больше не обрезает свои крылья - в жизни и так слишком много охотников сделать это. Пусть крылья всегда - отрастают.

Да, кому-то жизнь дается, чтобы вырастить крылья, а кому-то, наоборот, пройти искус их обрезания, чтобы таки понять, что ты и крылья - одно, и что они всё равно вырастут. А у кого-то они почему-то не вырастают - из-за равнодушия к крыльям, вероятно. Можно любить крылья настолько, что будешь готов их обрезать, а можно так любить, что убить из-за них другого и тем погубить и крылья. Искушений много....

Рада, что Вы прочли, дорогая Ольга Ивановна. А про хлеб надо будет поговорить как-нибудь при встрече. интересно.

Вспомнила два своих стишка:

Дороги убоги, ведущие к Богу,
но я лицезрею святые чертоги
живущих у самого краешка неба,
которые хлеба дают на потребу —
небесного хлеба, равного зову,
и каждый берёт,
чтобы стать ему новым...
22.11.2013

Когда тоска по родине земной
сменяется тоской небесной,
дороги жизни следуют за мной,
как по дороге безупречно тесной.

Пути земные — скорбные пути,
небесные — гораздо строже,
но птицами живут на них прохожие,
умеющие в скорби вознести.
29.12.2013

Спасибо! Храни Вас Господь!

Страницы