Познать себя – достойнейшая цель.
Но как же быть, когда объята мраком
Твоя душа…
Когда недобрым знаком
Растёт число ошибок и потерь?
Легко поверить в то, что мир жесток, –
Когда причины скрыты зол и бедствий
Среди туманных отдалённых следствий,
Когда не познан Истины исток.
Легко поверить в то, что правды нет,
И в то, что нас «давно забыл Создатель», –
Когда в тебе унылый обыватель,
Когда душе неведом вечный Свет.
Люди, люди... Сделались «как боги»,
Не зная Бога, тварные дельцы.
Сухая глина, трещины-пороки:
Сочится яд из мрачной глубины.
Распять, чтобы услышать Голос,
В безумии пролить Святую Кровь!
А Бог... В тебе Он знает каждый волос...
Смотри: распят Христос - кричит Любовь!
Выткан лоб твой
Седою проседью,
Видно, был бой
Тяжёлый осенью.
С тобою рядом
Граната ахала,
Снарядным градом
Спина испахана.
Легла войны печать
В лице ожогами.
Горячими, видать,
Ты шёл дорогами…
Если физически сытому, но изголодавшемуся духовно, «духовной жаждою томимому» читателю, захочется перевести дух от «беспорядочной суеты и сутолоки» современной жизни, в которой «всё желающее зла — сплачивается» (11, 524), можно выбрать минутку-другую для знакомства с малоизвестной сказкой Николая Семёновича Лескова (1831—1895) «Рассказ про чёртову бабку». В её основе — вечная тема борьбы человека с силами тьмы, бесовскими наущениями.
Небольшое произведение из творческого наследия великого писателя земли русской, созданное после 1886 года, при жизни автора опубликовано не было. Несмотря на крохотный объём (по-чеховски: «меньше воробьиного носа»), рассказ обращает вдумчивого читателя к религиозно-философской мысли, духовно-нравственному опыту христианства.
Сразу после этого разговора Нина Сергеевна села писать статью об отце Николае. Название она придумала сразу: «Несгибаемый исповедник». Первые два абзаца тоже дались ей без труда:
«На старом городском кладбище, в дальнем его углу, среди заброшенных могил похоронен бывший настоятель здешнего Успенского храма, протоиерей Николай Попов. Судьба этого человека — яркое свидетельство непоколебимого стояния за Православную веру.
Я стою перед его могилой. Читаю надпись на надгробии: «…Суди меня не по грехам моим, а по милосердию Твоему». И беседую со старой прихожанкой Успенского храма, которая рассказывает мне о старце Николае…»
Русская Земля
Кровью выжжена.
Ах ты, Русь моя,
Как ты выжила?
Обнажённая
Пред могилою,
Но спасённая
Духа силою.
Соль твоих хлебов -
В русском семени,
Где не надо слов
Раньше времени.
В городе Николаеве есть прекрасная набережная, по которой любят гулять николаевцы. Это чудесное место, где можно подолгу сидеть, предавшись созерцанию, и размышлению. Сам Пушкин останавливался здесь, не в силах противостоять красоте панорамы величественного Ингула. На этом месте теперь памятник, изображающий поэта, сидящем на валуне, и взирающем в синюю даль николаевской бухты. Рядом мост через реку, соединяющий микрорайон город с микрорайоном «Соляные». Это было большое сооружение, по которому круглосуточно двигались очереди транспорта. Иногда его разводили, для прохождения кораблей, а совсем недавно в День Победы 9 мая, прямо к самой кромке набережной причалили два военных корабля, при чём один из них — флагман украинского флота. Соответственно все знали, что в этом месте большая глубина.
Я миру про любовь пою,
и верю станет внешний — вешним:
когда огнём иным сгорю,
не будет нынешнее — прежним.
Злодей растает, снег сойдёт,
и в горнем дольнее воспрянет,
когда Господь весной нагрянет,
и в сердце радуга взойдёт.
ОКЕАНУ
Я океан люблю,
люблю его свободу,
и смелость честным быть,
и штиль, и непогоду,
и шум прибрежных волн,
и этих волн же брызги,
и силу, и покой
таинственной стихии.
Так ночью я приду,
на берег сяду тихо,
беседу заведу,
поговорю с стихией
и песню пропою
тихонько океану,
а он, я знаю, мне
откроет свои тайны.
И буду я молчать,
его душе внимая,
покуда ночь плащем,
как мать нас обнимает.
2010
Одиночество поэта
В сонном шёпоте листвы,
Искрой Божией согрето
Отраженье Красоты.
Над печальною землёю
Разлетаются слова,
И небесною звездою
Застывают навсегда.
В одиночестве поэта
Глубина и даль миров,
Пробивался лучик света
Через мрак земных оков.
Одиночество как остров -
Там творит поэт свой стих.
В нём живут слова и просто
Тайна сердца для других...
Откуда в людях, падающих ниц,
Такая мощь, терпение и сила?
Их жизнь – полёт небесных птиц,
И горе их под гнётом не сломило.
Их жизнь - слова: «Не я, но Ты, Господь!»
И перед Ним лишь, стоя на коленях,
Свою смиряют немощную плоть,
И на духовных зиждутся ступенях.
Как хочется надежды,
Где вечера как день,
Перетекают между
Дерев, бросая тень.
Так хочется смеяться,
И невпопад молчать,
И листьям признаваться,
как горяча свеча,
Зажженная любовью,
А мне бы просто жить,
И не пленяясь новью,
Лишь правдой дорожить.
— Ты кто?
— Поэт...
— А-а-а, это такой большой?
— Нет, наоборот, маленький...
— А правда, поэты живут на небе?
— Не знаю, я живу в траве.
— И что ты делаешь?
— Слушаю...
— Кого?
— Как трава слушает небо.
— И всё?
— Разве этого мало?
— И что ты слышишь?
— Небо в траве.
— Ты про них пишешь?
— Нет, просто записываю их голоса.
— А-а-а, потому ты и маленький?
— Тссссссс! Слышишь?
— Нет.
— Тссссс...
— ...
Познав судьбы заломленные руки,
Мольбы людей, разбросанных средь стран.
Уж не страшны не запертые люки,
Ни табора кочующих цыган.
Неся надежду и любовь стихами,
Я, вопреки моим прискорбным дням,
В причудном свете таинства сияний,
Тяну суму, карабкаясь из ям…
Здравствуй, смерть, о огромный бенгальский огонь! Все горит и сгорает. Сгорает бабуся моя, и сгорают ее георгины!
Я по грядкам бегу и морковь вырываю с ботвой, я мальчишка, и вот я морковку украл, но пока перелажу я через забор, догорает морковка моя, как бенгальский огонь.
Вот сижу в своей комнате, и вкруг меня все горит и сгорает искрясь. Твое фото горит. И линейка горит, сантиметры ее осыпаются пеплом. Телефонная трубка горит, как бенгальский огонь — разговор наш так краток. Говорю «до свиданья», «спасибо», — горят и сгорают слова.
Словно солнцестоянье — вся комната в этом огне, в этих искрах летящих. Все, что я здесь собрал, все, что я накопил — все горит и сгорает сверкая.
Что бы все это значить могло? Все сгорит, стану нищим, пойду побираться по свету?
Но полна моя комната светом, и я им наполнен до края, и в груди моей сердце горит и сгорает сверкая.
Я хочу еще что-то сказать, только все, что сказал и скажу — все сгорает, как будто бенгальский огонь, в том числе и последнее это мое предложенье — «и в груди моей сердце горит и сгорает сверкая».
В темноте находить дорогу легче, чем при свете. Днем тебя начинают терзать сомненья. Ты надеешься на следы тех, проходивших до тебя по этой дороге, и думаешь, и сомневаешься — та ли это дорога, нет ли?
Были ли они умнее, те, прошедшие по этой дороге прежде? Этого ты не знаешь. Ты веришь, ты доверяешься этим следам, но вот, после нескольких всего километров, они поворачивают обратно. Выходит, что этот путь никуда не ведет.
День — это несчастье перекрестков, сомненья указателей, распад упавшей капли.
Говорю вам — пойте! Пойте, когда вам хорошо. Пойте назло всякой грубости или свинству. Пойте в глаза тому, кто вас ругает. Пойте, ликуя в своем превосходстве, когда вас бьют.
Я хорошо это помню. Был я маленьким и видел в окно, как соседская женщина колотила своего сынишку.
Он стоял у сарая и пел. Мать его колотила, а он смеялся и пел. Она била, а он пел. Она устала бить его, а он пел. Она опустила руки, а он ушел, поглаживая побитые свои плечи и спину, — он шел напевая.
Пойте в переполненных троллейбусах, и если вам придется заплатить за это — заплатите!
Старая Женщина не болела. Она была просто очень одинока. Нет, у нее были дети. Почему были? Они есть. Иногда дают ей деньги. Бывает, приезжают, но очень редко. Дети очень заняты, им некогда разговаривать со старой женщиной. Да и о чем? В свою жизнь они ее не пускали, а ее жизнь была скучна, однообразна и им не интересна. Она видела эту их досаду, когда вдруг прекращался разговор, когда пустые глаза детей перекидывались со стенки на стенку. Она конфузилась за вздутые обои и обшарпанный потолок, начинала виноватить себя и что-то лепетать о своей неумелости в ремонтном деле, или, вдруг испугавшись: не подумают ли они, что она их укоряет или намекает на помощь, просила не беспокоиться, отговариваясь, что не любит, когда ее навещают. Они охотно соглашались, что уважают её желание быть одной, и быстро уходили, стараясь тем скрыть свое понимание ее робкой самозащиты и нежелания отяготить их собою. Она улыбалась им, говорила, что все хорошо, и осеняла у двери крестом со словами: «Спаси вас, Господи! Ангела Хранителя вам в путь!».
Хорошее. Такое название некогда получило селение в Славяносербском районе Луганской области.
Созвонившись со своим старинным другом, в субботу первой седмицы Великого поста направились мы в этот населенный пункт. Хорошее... Можно, конечно, обратиться к архивам, попытаться разузнать: кто и когда дал селению такое доброе и красивое название. Можно, и, наверное, даже было бы небезынтересно. Но даже не пытаясь найти ответ в сохранившихся исторических документах, можно понять, почему селу дали именно такое название. Расположенное среди небольших холмов, с поражающими взор путника невероятной красотой лугами, даже сейчас, когда природа еще не проснулась от зимнего сна, село как-бы само говорит, что иного названия у него быть не может. Особенно поражаешься краасотой окружающей природы, если въезжаешь в него со стороны трассы Луганск - Лисичанск. Словно в сказку из детских снов попадаешь. Невольно мысль рисует весну, лето, когда вокруг полно зелени трав, такой же зеленью чаруют кроны деревьев, когда луга разукрашены неописуемой красотой растущих на них цветов.
Прялки сложены в тихих сенях,
У шестка — чугунки и ухват.
В этом доме родился Есенин,
Этим чудом весь край богат.
Перед домом мудрейшая липа,
Смотрит в каждого, кто пришёл,
И в углу, у Святого лика,
Так по-детски душе хорошо.
Побеленная глиной печка,
На стене старомодный шушун,
Я присяду вот здесь, на крылечко,
И Рязанщиной подышу.
