Вы здесь

Глава из романа

Страницы

Сухопарого старика, стоящего с поднятой рукой на безлюдной автобусной остановке, он увидел издалека. Денисов плавно подъехал к остановке. Опираясь на трость, старик, прихрамывая, подошёл к машине и открыл дверь. Выглядел он франтовато: на голове у него была добротная, почти новая шляпа, чёрное драповое пальто с поясом отлично на нём сидело; шея была укрыта шёлковым кашне, из-под которого виднелся ворот белоснежной рубашки и узел тёмного галстука. Старик по-всему совсем недавно побрился, от него приятно пахло одеколоном. Денисов прибрал громкость магнитофона.

― Добрый день, ― произнёс старик мягким баритоном, ― не будете вы так любезны, подвезти меня?

— Далеко?

— В крематорий.

― Это твёрдое и окончательное решение? ― рассмеявшись, спросил Денисов, думая с удовольствием, что перед ним человек из советского прошлого, ленинградский интеллигент.

― Пожалуй, дорогой придётся обдумать ситуацию, — улыбнулся старик. — Едем?

― Едем, едем, уважаемый, ― ответил Денисов.

Усевшись в кресло, старик сказал:

― Всё дело в предлогах, да? Конечно же, правильней было бы сказать, без чёрного юмористического подтекста, к крематорию, а не в крематорий, но у нас язык русский такой живой, с такими неуловимыми, а порой и непонятными для ушей иностранцев оттенками. Вот вам пример: когда я еду помянуть моих близких людей на кладбище, а сосед спрашивает: «Куда это вы собрались?» Я отвечаю не задумываясь: «К папе». И тут не только звук, не только слово произнесённое, тут сердца голос, а в нём нежность, горечь, образ живой…

― Всё верно. Я, поясню, отчего я улыбался, ― сказал Денисов. ― Сегодня я уже ездил в крематорий. Вёз трёх милых дам бальзаковского возраста с гвоздиками в руках. Одна из дам, усевшись в машину, печальнейшим голосом произнесла: «Нам в крематорий», ну, а я пошутил, спросив: «А не рано ли?». Дама оказалась на редкость рассудительной, глянув на часики, произнесла: «Нам, к двум, у нас в запасе ещё сорок минут».

Старик кивнул головой, в глазах его блеснула смешинка.

― В шестидесятые годы мне довелось работать в Чехословакии, в Братиславской консерватории, ― произнёс он, ― так там по городу ходил автобус с надписью: «В крематорий и обратно».

Денисов, улыбаясь, с удовольствием, глянул на своего пассажира, опять подумав: «Замечательная у нас в стране была культурная прослойка, которая, к сожалению, естественным образом вымирает».

На перекрёстке без светофора, движение на недолго застопорилось из-за столкнувшихся машин. Справа от проспекта, у магазина строительных товаров кавказец бойко торговал ёлками, реклама на окнах магазина звала покупателей, предлагая купить в декабре обои с пятидесятипроцентной скидкой. Старик с интересом смотрел в окно, а когда, наконец, тронулись, он сказал:

― Казалось бы, что может быть проще покупки обоев? Подсчитал количество рулонов, выбрал понравившийся тон, рисунок, купил клей и вся недолга. На практике же это, однако, может оказаться делом довольно нервным, утомительным и не простым. Вчера ходили с дочерью покупать обои. Магазин, вы знаете, был не магазин, а некий обойный Клондайк. Часа два бродили по залам до ряби в глазах. Возьмёшь один рулон, вроде нравится, посмотришь на другие — прекрасные обои. Тут ещё продавцы смущают: советуют, с решений возникших сбивают. Вы не можете себе представить, как я в этом обойном раю устал. И самое печальное: дома восторг от покупки быстро угас: дочь расстроено стала говорить, что не то купили. Правду говорят, что когда всего много, тоже не хорошо. Ещё великий Франческо Петрарка говорил о том, что нехватка придаёт достоинство вещам и если землю усеять жемчугом, то его будут топтать, как простую гальку. «Наш человек», — быстро взглянув на пассажира, подумал Денисов.

Движение потока машин замедлилось в очередной раз, приходилось часто останавливаться. Где-то далеко впереди образовался затор. У Пискарёвского Мемориального кладбища остановились совсем. Старик неотрывно смотрел в сторону кладбища, и когда движение ожило, он снял очки, достав платок, вытер заслезившиеся глаза, комкая в руке платок, тихо сказал:

― И папа здесь лежит в братской могиле, почти полмиллиона людей, нашли здесь последний приют.

Денисов бросил на него быстрый взгляд, ― на лице старика светилась тихая печальная улыбка.

Метров за триста до Пискарёвского проспекта поток машин вновь замер.

― Вот я об обоях говорил… за неделю до войны, я с папой ходил покупать обои, ― заговорил старик тихо. ― Мне тогда десятый год шёл. Жили мы тогда на Выборгской стороне, а за обоями отправились на Петроградку. Из нескольких видов обоев отец выбрал синеватые обои с геометрическим рисунком: он был математиком, прекрасным шахматистом, любил порядок и симметрию, да и выбор, собственно, в магазине был невелик. Рулоны нам связали шпагатом, и мы пошли с отцом домой. Шли по Петровской набережной, ели мороженое, было воскресенье, стояла отличная тёплая погода, разморенный народ гулял по набережной. Отец говорил, что сегодня же начнёт клеить обои в нашей четырнадцатиметровой комнате, но вечером к нам пришли бабушка с дедушкой, и поклейка обоев отложилась, а через неделю началась война. Звучит, как начало рассказа, да? … Через неделю началась война … поклейка обоев отложилась. Они пригодились в блокаду ,мы их жгли в «буржуйке». Я до сих пор помню рисунок тех обоев, тот запах краски. В первую зиму мне пришлось разорвать девять рулонов, прежде, чем кинуть бумагу в печь. В детстве я любил рассматривать рисунки на коврах и обоях, и находил это занятие занятным и интересным. Прищуривая глаза и не мигая, подолгу я вглядывался в рисунок ковра, и через некоторое время происходило интересное явление: я начинал видеть не разрозненные детали рисунка, а нечто конкретное: голову бородатого человека в шлеме, морду экзотического животного, страшного паука. М-да.. обои… Мы страшно голодать стали. Отец страдал, мне кажется, сильнее нас. Он был большой любитель поесть, до войны у нас были частые застолья, он сам готовил очень вкусные блюда. Свою пайку он делил с нами, а мужчиной он был двухметрового роста и вес у него был порядочный. К середине блокады он будто ростом стал меньше, истаял, стал похож на подростка и зрение почти потерял, оно у него и до войны было плохое…

Денисова будто холодным ветром тех страшных дней обдало. Он слушал старика, затаив дыхание. Рядом с ним сидел человек прошедший ад блокады, один из выживших ленинградцев, испытавших невероятные страдания, из памяти которых никогда не исчезнут воспоминания о тех страшных днях.

… однажды отец влез на стремянку, чтобы посмотреть, не осталось ли на антресоли чего горючего, дверцы от антресолей мы к тому времени уже сожгли. Спустился он вниз с наволочкой, в которой было что-то сыпучее. Когда он развязал узёл, то воскликнул каким-то не своим, каким-то диким голосом, так, наверное, кричал Робинзон, увидев в море спасительный корабль: «Товарищи дорогие! Вы не поверите: здесь мука!». Он тут же принёс чайник с водой, кастрюлю, сковороду, торопливо говоря: «Сейчас замесим муку, напечём лепёшек, устроим пир на весь мир». Мама к тому времени сильно болела, она закутанная в одеяла, лежала на кровати. Приподняв голову, она еле слышно прошептала: «Костя, не смей! Из этой муки мы собирались сделать клейстер для обоев, и я в неё насыпала отравы для клопов». Папа отмахнулся от мамы, замешивая муку, он, улыбаясь, проговорил: «Будут гренки с антиклопином, всё давно выветрилось, дорогая. Мы проверим это эмпирически ― на мне». Он поджарил на раскалённой буржуйке лепёшку, обжигаясь и не замечая этого, стал есть, приговаривая: «Вах, вах, вах, какой вкусный чебурек». Через полчаса мы все ели эти подгоревшие чебуреки, непередаваемый вкус которых я запомнил на всю жизнь. Когда мы съели всё, отец глубокомысленно изрёк: «Клопы нас теперь точно не будут кусать». Хотя сил смеяться не было, мы смеялись долго. С перерывами смеялись, посмеёмся, посмеёмся ― передохнём, и опять смеяться начинаем. Отец был весёлым человеком. Был…

Старик просунул пальцы под стёкла очков и стал массировать глаза. Минуту он пустыми глазами глядел в окно, потом продолжил свой рассказ:

― Мама умерла через месяц, отец через три. Меня отвезли в какой-то сборный пункт, в котором было много детей, накормили, сказали, что вывезут нас из города. Потом нас куда-то везли на грузовике, я с тремя ребятами моего возраста, сидел в кабине рядом с пожилым водителем. Мы были такие тощие, что уместились на одном сиденье. В дороге случилось нечто, что забыть невозможно. Я это вижу теперь каждый раз, когда захожу в магазины, прилавки которых ловятся от изобилия продуктов. Водителю пришлось резко затормозить, потому что дорогу переходил человек, машина резко остановилась в метре от этого человека. Человек остановился, испугавшись, и на мгновенье повернулся к нам лицом. Глаза! Их не забыть, огромные, бесцветные, на белом лице, очерченные чернотой, холодом, голодом и страхом... в руках он держал окоченевшее тело, вернее тельце — это был, думаю, ребёнок. Придя в себя, он перебежал дорогу и скрылся в развалинах со своей страшной добычей. Понимаете? Мы дети уже слышали о случаях антропофагии. Наш водитель не сразу пришёл в себя. Он положил голову на руль и долго так сидел, а когда поднял её, сказал нам: «Доберёмся мы до логова фашистского зверя!Раздолбаем гадов, отольются им наши слёзы. А вы ребята, будете жить в счастливые времена, когда не будет голодных людей, во дворах опять будут гулять кошки и собаки, на крышах домов будут селиться голуби, и вы их будете кормить с рук…»

Денисов судорожно сглотнул комок, застрявший в горле, закашлялся, с нежностью глянул на своего пассажира, лицо которого было печальным, вздохнув тяжело, он повернулся к Денисову, улыбнулся: «Жизнь продолжается». Денисов ничего не смог сказать, слова, будто засохли в горле. Дальше ехали молча, старик сидел закрыв глаза, веки его подрагивали.

Наконец-то удалось переехать Пискарёвский проспект и въехать на путепровод, Совсем скоро Денисов остановил машину у входа во двор крематория.

― Вот, приехали, для некоторых это на самом деле последняя остановка, ― сказал старик. ― Уходит, уходит моё поколение. Сегодня провожаем замечательного человека, виолончелиста, фронтовика, педагога Толика Абрамова. 55 лет отдал он музыке и педагогике. Болел последнее время долго, денег на традиционное захоронение не нашли, на кладбищах такие дикие тарифы за услуги. Уходит, уходит моё поколение. Он повернулся, лицо его оживилось:

― А вы знаете, я старый человек, урожая тысяча девятьсот тридцатого года и уже подходит время жатвы, но я застал чудесные времена, когда старые, убеленные сединами профессора подавали в гардеробе пальто молодым студентам. Да, да! Этим они выражали своё уважение к нам салагам. Был такой необычный и приятный этикет. А сейчас соседи, дети не желают здороваться. Ох, заболтался я, вы извините меня. Чем я обязан? Старик торопливо достал бумажник.

― Не надо, ― придержав руку старика, — сказал Денисов, ― Ничего не надо. Здоровья и мира вам, дорогой.

― Ну, как же? Я не привык, я не могу так… это знаете... халява, извините, пользы не приносит.

― Всё в порядке. С наступающим Новым годом вас, дорогой человек, здоровья вам и вашим близким.

― Ну, не знаю, это как то…

— Живите долго и не болейте, — улыбнулся Денисов.

— Спасибо. И вам всех благ и мирного неба, без прожекторов и воя сирен. Вы знаете, сейчас на Новый год мода такая пошла, во дворах пиротехнику взрывать, ракеты запускать. В прошлом году, что-то невообразимое творилось: грохот, взрывы, вспышки, до самого утра тишины не было. С ужасом ожидаю очередную новогоднюю ночь. После таких ночей опять оживают картинки блокадных дней, здоровья такие салюты не прибавляют… удачи вам на дорогах, дорогой.

Старик, покряхтывая, вылез из машины, и медленно и осторожно пошёл по обледеневшей не расчищенной от снега дороге. Денисов провожал его взглядом до тех пор, пока тот не скрылся за группой людей, выходящих из автобуса. Он откинулся на кресло, закрыл глаза, думая о том, что вот так, как исчез сейчас этот человек из поля зрения, так скоро исчезнут и все те люди, которым довелось стать участниками и свидетелями страшной войны, в которой решалось быть или не быть стране и миру. Думал о том, что хотя многочисленные свидетельства тех страшных лет остались в книгах, лентах, всё реже стали говорить, вспоминать о тех событиях, стали подвергать сомнению великую роль народа-победителя, а новоявленные историки пытаются умалить подвиг страны, извирают факты, сеют ложь и сомнения, бесцеремонно охаивают героев той войны, даже реабилитируют предателей, находя им лукавейшие оправдания. Страна скатилась до того, что четыре года не проводились парады на Красной Площади в святой день Победы.

 

Стук в окно заставил Денисова вздрогнув, открыть глаза. У машины, согнувшись, заглядывая в запотевшее окно, стоял солидного вида мужчина, в шапке с опущенными «ушами». Перегнувшись, Денисов открыл ему дверь.

— Ради Бога, простите, вы кого-то ждёте или можете подвезти? Холодно, транспорта нет, за полчаса не появилось ни одного такси. Хотя бы до места, где я смогу на чём-то уехать, — умоляюще произнёс мужчина. На его смуглом, явно кавказского типа лице, выделялся удивительно большой хрящеватый нос.

— Присаживайтесь, — сказал Денисов, устало.

— Замечательно, — усаживаясь в кресло, произнёс пассажир, — должно же человеку хоть раз в жизни повезти?!

— Ну, если это считать везением, — сказал Денисов. — Хотя… дорога ложка к обеду.

— Холодно, — произнёс мужчина шутливо-жалобным тоном, растирая ладони, — я южанин, в Питере уже девятый год, но до сих пор к зиме не могу привыкнуть. Можно вентилятор печки включить? Спасибо. Какая благодать! Знаете, что такое август в Баку? Уф-ф, адское пекло! Несчастные питерцы так страдают, когда лето выдаётся жарким, изнемогают, ропщут. В Баку не поропщешь — там холодного лета не бывает, оно всегда жаркое и длинное. Это данность тех мест. Ничего: живут люди. К сожалению, нам, армянам в этот город въезд заказан после кровавых небезызвестных событий. А какой был город! Как мы жили замечательно! Миша, Мишка, архангел Мишка Горбачёв, чтобы пусто ему стало, Иуда ставропольский каких дел разрушительных наделал! Эх! Развеялся мой родной бакинский народ по российским просторам. Знаете, молодые, как-то смогли приспособиться, выжили, а старики бакинцы переселения «великого» не вынесли, очень быстро переселились в мир иной. Это тоже в зачёт мерзавцу Горбачёву.

Денисов, рассеянно глянув на пассажира, промолчал: в разговоры ему совсем не хотелось вступать: он ещё находился под впечатлением рассказа старика. Замолчал и мужчина, почувствовав, видимо, настрой Денисова. На проспекте Непокорённых он попросил остановить на автобусной остановке и полез в карман за деньгами. Денисов, устало помассировав виски, спросил:

— А вам куда, собственно, нужно было?

— Мне бы до Чёрной речки… если можно…

— Поехали. Только отогрелись в машине, охота вам опять мёрзнуть на автобусной остановке? — произнёс Денисов, чуть прибавляя громкость магнитофона. — Музыка не помешает?

― Хорошая ― нет, ― ответил пассажир.

Кассета с записью диска битлов «Let it be» подходила к концу. Пол Маккартни пел лирическую балладу «The long and Winding Road». Пассажир слушал музыку с заметным интересом, чуть наклонив голову набок, выражение лица было напряжённым, когда песня закончилась, оно немного оживилось. На следующей песне «For you blue» лицо его опять напряглось, он морщил лоб, губы его что-то пришёптывали. На последней песне диска «Get back», он нервно потёр подбородок. Когда песня закончилась, он произнёс:

― Да, уж! Знатные опусы! Позвольте мне оценить данные музыкальные перлы. Оцениваю по-убывающей. За первую песню я поставил бы оценку «четыре с плюсом» певцу и аранжировке, и композитору. Композитору за гармонию и лирику, правда, мне кажется такая плотная стена скрипок, возможно и не нужна была в этой песне. Профессиональные музыканты такое насыщение аккомпанемента саркастически называют «маслом масляным». Вторая песня удостаивается «троечки с минусом». Это, знаете, учебный материал, для начальных классов музыкальной школы: по схеме три аккорда: тоника — четвёртая ступень — тоника — доминанта — тоника, практически белорусская народная песенка «Савка и Гришка сделали дуду»; а последняя песня это просто изуверство какое-то ― ставлю единицу. Примитив! Частушка в мажоре: семь нот в запеве и пять в припеве, хотя музыканты мучительно пытались как-то разукрасить аккомпанемент, даже соло невнятное проиграли на гитаре и фортепиано электронном. Не знаю английского языка, может это вообще некая банальная юмореска или музыкантам нужно было как-то заполнить оставшееся место на пластинке, но это жвачка пустая и вредная, по крайней мере, для моего слуха. И вот это: ту-ду-ду-ду, ду-ду-ду-ду… мрак!

«Низвергатель! Сурово срезал «Битлов»! Но абсолютно раскрепощенный человек со своим мнением, что всегда радует», — улыбнулся Денисов, посмотрев на пассажира с усмешливым, нескрываемым интересом, тут же подумав, что в словах пассажира всё же имеется резон: песни, раскритикованные пассажиром, ему и самому не очень нравились, — музыки в них большой он не видел, да и сам альбом, записанный в период распада группы, не «страдал» концептуальностью — был набором совершенно разных песен, не объедённых одной идеей, как, например, это было в их альбоме «Клуб Одиноких Сердец сержанта Пепера».

— Наверное, это и не лучшее из наследия этой группы, могу с вами согласиться. Но по трём этим песням, естественно, нельзя составить полное представление о творчестве группы, ведь наследие у них немалое: ни одна сотня песен. Писали и тексты песен, и музыку они сами, сами и исполняли. Пик их популярности пришёлся на семидесятые годы, слава была всемирной. Это была некая мировую музыкальная революция, давшая толчок к появлению бесчисленного количества музыкальных коллективов, и породившая миллионы верных почитателей их музыки. Вскоре случился творческий кризис, великолепная четвёрка распалась, музыканты пошли каждый своим путём, один из лидеров был убит ненормальным поклонником. Многие их песни считаются шедеврами рок-музыки, они перепеты знаменитыми певцами, их обрабатывали и исполняли джазовые музыканты, ― сказал Денисов. Неожиданно вспомнил, что ему приходилось читать о том, что Пол Маккартни был недоволен тем, что аранжировщик его песни «The long and Winding Road» вставил в песню партию скрипок, Эту «густую» партию скрипок заметил и его пассажир, конечно же обычный слушатель, конечно же, не услышал бы такую музыкальную деталь. Денисов сделал вывод, что его пассажир профессиональный музыкант.

Пассажир слушал Денисова внимательно, пожав плечами, он сказал:

― Нельзя объять необъятное. Я как-то параллельно с этим музыкальным явлением прожил. Спасибо за краткий экскурс в другой мир. Но, думаю, насчёт оценки всяких шедевров конца нашего безумного века можно будет поговорить лет этак через пятьдесят или того больше. Талант подразумевает безжалостный отсев шлака от породы. Такие вот песни на два притопа три прихлопа, могут сильно испортить впечатление о потенциале хорошего музыканта. Конечно, творчество — это процесс взлётов и падений, но, представьте себе, что вот эти музыканты, только-только эти три песни написали бы? Никакого следа от них в истории и не осталось бы. Я хочу сказать, что внутренний цензор творца не должен дремать, он обязан чутко реагировать на всё ненужное, вредное, портящее вкус людей, банальное, чужое, инородное, сырое в своих творениях и обязан выкидывать этот шлак безжалостно на помойку. Кто-то из писателей сказал, что писательская работа сродни работе шахтёра, тот же тяжёлый труд и у музыканта, композитора или певца. Если внутренний «цензор» проспит, автор сделает себе послабление, и корабль, небрежно созданный им, поплывёт к людям, — ничего поправить уже будет нельзя. Слово не воробей, нота тоже. А слово написанное, и нота озвученная, тем более. Дедушка Крылов хорошо сказал об этом в одной из своих басен, да и не только он. Автору «шедевра» часто приходится краснеть до конца своих дней, слыша свою «лажу», как говорят музыканты, застрявшую в вечности, но всё это при условии, что у автора есть совесть. В любом случае, тщательнее нужно, тщательнее подходить к творческим актам.. Без совести-цензора рождается мёртвое дитя — нынешняя эстрада, денежный конвейер, выдающий свою дурно пахнущую продукцию, обёрнутую в элегантную, блестящую упаковку, рассчитанную на примитивный вкус больших масс людей. Меня от этого продукта, честно говоря, подташнивает, тридцать лет жизни отдал я музыке, и кое-что, надеюсь, о ней узнал за эти годы, мне так кажется. А вы только такой музыке отдаёте предпочтение?

― Приятно иметь дело с профессионалом. Я, к сожалению, в теории музыки не силён, поэтому мне трудно говорить о композиции, приёмах, гармонических оборотах, модуляциях, секвенциях — с этим я поверхностно знаком, в рамках нескольких классов музыкальной школы. А музыку разную слушаю. Джаз люблю, хорошие хоры, оперу классическую, Стравинского и Моцарта. А музыка, которая сейчас звучала… как бы это проще сформулировать, — это прямо связано с юностью, с воспоминаниями о тех годах. Рука не поднимется выкинуть из фотоальбома фотографию, на которой ты с лучшим другом и любимой девушкой, обнявшись, стоишь прекрасным июльским днём тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года на Троицком мосту, понимаете? — ответил Денисов

― Очень хорошо понимаю. Меня такие чувства постоянно посещают, когда я слышу музыку Баха, Вивальди, Свиридова, Пастернака читаю, или стою у картин Рафаэля, Левитана, — я на этом рос. Но, когда мне вынужденно приходится слушать нечто варварское, вульгарное или глупое, сделанное с претензией на гениальность, я испытываю душевные муки — это для меня пытка и страдание. Извините мою велеречивость, но мне думается, что ужасная музыка, может разрушать даже устоявшиеся человеческие основы бытия, может быть даже сакральные. Недавно я, стиснув зубы, решил посмотреть по телевизору концерт одной молодой и популярной певицы, чтобы разобраться в причинах её популярности. Трансляция была прямая, камеры часто показывали зал, лица людей. Успех, восторг, цветы, овации!. А на зрителей сыпался бездарный музыкальный мусор, банальные, за уши притянутые к музыке тексты, именно тексты, а не стихи, как это должно быть в песне. Но, певица несколько раз сменила наряды, оголяющийся балет на заднем плане пританцовывал, временами бесстыдно, даже довольно развратно, отвлекающая светомузыка оформляла это безобразие. Очарованному, загипнотизированному зрителю, по всему, действо очень нравилось, он был доволен: не напрасно потратил время и деньги. Ему нужно было, чтобы сделали «красиво» и он получил эту «красивость»! Но у меня осталось чувство, что зрителя сильно «надули», при этом что-то ещё и разрушили в его мироощущении. О, нет, я не ретроград, не думайте, но я — твёрдый традиционалист. Но ведь вот какая вещь… категории понятий «нравится - не нравится» ― это эмоциональные, вообщем-то, понятия. Я лично по этим категориям старюсь не судить, обязательно просеиваю материал через тонкое мыслительное сито. Но для общей массы людей, потребителей товаров, оценка качества товара, в том числе книги, фильма или музыки — категория субъективная, а факторов влияющих на правильную оценку множество: опыт, образование, интеллект, разносторонность мысли, окружение, воспитание, социальное положение, умение думать, наконец, а не попугайничать, повторяя за кем-то ложные оценки культурных явлений. А так как уровень просвещённости и образованности резко упал, этой массе народа ловкачи от искусства ловко втюхивают свой гнилой товар. Людей, которые зрят в корень, могут заглянуть вперёд, мало. Вот мудрец Сократ за забор заглядывал. Он говорил, что простой человек не способен проследить долговременный вред от нововведений. Они, эти новшества, приходят обычно под благими намерениями, но направление сознания незаметно изменяют ― давно известно, куда ведут благие намерения. И вот эти малюсенькие изменения в итоге могут произвести в будущем колоссальные перемены. К нововведениям греческий мудрец и музыку новую относил, возможно, музыку пришлую, чужую, или не каноническую для того времени.. Казалось бы, все говорят: музыка объединяет, музыка аполитична, в музыке только гармония есть, как пела одна неплохая питерская эстрадная певица, а Сократ «копал» глубоко, говоря, что стоит остерегаться новой музыки, потому что она может быть опасна для государства — грекам вообще было свойственно государственное мышление. Большие умы ― большой взгляд вперёд! Лев Николаевич Толстой приводил пример из китайской истории, говорил о том, что китайские императоры контролировали публичное исполнение музыки, опасаясь духовного разрушения народа, а один из их императоров, не помню его имя, сказал, что музыка благоустроенного века спокойна и радостна, правление радостно, а музыка не спокойного века взволнована и яростна, а правление ошибочно, дословно цитирую. Заметьте эту деталь: сказано «правление ошибочно», это, как следствие обозначено. Следуя мысли Сократа, «новой музыкой» или нововведением можно назвать в первую очередь музыку, которая к нам проникает из-за «бугра», включая и ту, что мы только что с вами слушали; она ― эта музыка, становясь у нас популярной, притягивает к себе массу молодёжи, уводя её в некое чуждое нашему народу пространство, создавая глупые мечтания, ослабляет духовную сцепку со своим народом, традициями, культурой, до бездумного диссидентства некоторых может подвигнуть и даже к ненависти к своему родному. И, между прочим, тут же подвигает часть деятельных, ловких и практичных людей, которые считают, что всё лучшее приходит к нам с Запада, на изготовление чего-то подобного, но выходят из-под их пера, как правило, лишь серые суррогаты. По-другому не происходит: с законом сохранения единства и формы они не знакомы. Бога ради, не обижайтесь, я не морализирую. О вкусах не спорят, и я могу уважать чужое мнение. Но давайте посмотрим, прав ли был великий грек? Наши умершие вожди, тираны, которых сейчас не пинает только ленивый, фильтровали культурный процесс, да, перебарщивали иногда, перегибали палку, но … у вас в квартире ведь было радио, обычное, с розеткой на стене?

― Ну, разумеется, — Денисов слушал пассажира с интересом. Совсем недавно в беседе с женой, они говорили об отсутствии внятной политики в области культуры, вернее о том, что всё брошено на самотёк и Мария говорила практически тоже, что сейчас говорил его пассажир.

― И что мы там слышали? — продолжил пассажир. — Отбросим общий фон: пленумы ЦК, речи партийных деятелей, песни о партии и комсомоле, о распрекрасной жизни в стране советов, сводки о перевыполнении планов, о ситуации на полях страны, и так далее. А дальше и больше: классика, романсы, опера, великие исполнители, народная музыка, патриотические песни, радиопостановки бессмертных произведений, чтецы, у которых во рту не застрял непрожёванный бутерброд, которые не бекали, не мекали, не мычали после каждой фразы а-а-а, или о-о-о, и не гоготали в эфире, обсуждая с сотоварищами какую-то проблему. Утром за завтраком человек получал блестящий материал, откладывающийся в голове, настраивающий на размышления, на мирный, раздумчивый, созидательный лад. Мне грустно и противно становится, когда я слышу высоколобые мудровствования о том, что необразованные рабочие и крестьяне не понимали ничего, были серой массой, которой просвещение совершенно не нужно было. Мой бакинский сосед, с восемью классами образования, потомственный нефтяник, не выключал радио, и постоянно напевал мелодии из опер и как точно! А при бакинской консерватории была открыта Народная консерватория, рабочий народ после трудового дня с удовольствием ходил на занятия, бесплатные, между прочим, были и поэтические кружки, и танцевальные студии, и… да, что я говорю — вы же жили в той, бесцеремонно уничтоженной стране! Уничтоженной, в том числе и людьми, которых страна выкормила и выучила. Большинство людей, слушавших то радио, не ведали, что там, в мозгах, что-то откладывается, что-то правильное. Но откладывалось!? Откладывалось! Количество деятелей культуры пришедших в неё во времена радио от сохи говорит само за себя. Сейчас? Лавина западной музыки и фильмов затопила эфир; по радио, ― оно у меня до сих пор есть, — хитроумная реклама аферистов, предлагающих старикам отдать им свои квартиры за патронаж, да несметное количество наглых «целителей», обещающих даже по телефону вылечить любое заболевание, непременный курс доллара. И везде английский язык! Мы, что готовимся к оккупации? Он нам стал родней родного? Зловредными установками формируется ложное мироощущение и дурной вкус. Вы знаете такую радиостанцию в США, эфир которой был бы заполнен русской музыкой? Нас победили. И в этой победе и музыка была оружием врага. Так и тянет сказать словами китайского императора: правление нынешнее ошибочно…или злонамеренно. Сами западные музыканты, в большинстве своём, вряд ли думали о своей музыке, как об оружие против нас, они жили и живут в своём особом комфортном, привычном постмодернистском мире, в котором разрешается любая выдумка, любые фантазии приносящие доход и популярность. Но умные политтехнологи изобрели оружие, не убивающее сразу насмерть, однако ослабляющее и деморализирующие противника. Арсенал простой: кино, книги, музыка, мода, образ жизни, язык, еда и многое другое. А если следовать логике не менее, на мой взгляд, великого мыслителя, нашего современника, вашего земляка и мною глубоко почитаемого Льва Гумилёва, мы сейчас находимся в фазе обскурции: империя развалена, народ мечется, разлад и раздрай, культура в упадке, масса субпассионариев безвольно плывёт по течению; после позорно проигранной чеченской кампании, армия деморализована, народ обнищал. Мы практически находимся в оккупации и выплачиваем ясак победителям и с эти входим в двадцать первый век — «ошибочное правление» сыграло свою негативную роль. Так прав был мужественный старик Сократ, бесстрашно выпивший яд цикуты?

Денисов ответил быстро и горячо, — пассажир поднимал наболевшие, интересные вопросы:

— Я готов с вами согласиться, — против Сократа трудно пойти. Экспансия западной культуры колоссальна и не только в нашей стране — она охватывает весь мир, где-то с ней пытаются бороться, я читал, что в некоторых странах дозируют эфирное время для американских фильмов и музыки, но это всё же, наверное, больше забота о собственной экономике, о некоем культурном суверенитете, что ли, чем о нравственности, — там и своей порнографии хватает, и всяческих постмодернистских откровений. Дорожка к постмодернизму, из старушки Европы и проистекает, исток которого находился уже в эпохе Просвещения, когда появилась светская литература, а, может быть даже ещё раньше, в эпохе Возрождения. Я много раз размышлял на эту тему, и как-то всегда в голову закрадывается мысль, что и к нам не вчера началось проникновение бездуховной и вредоносной литературы. Слом этот, наверное, начался с Петра Великого, которого наш чуткий народ интуитивно прозвал антихристом. Как император вырубал своё русское, самобытное, родное, включая и религию, хорошо известно; он широко открыл двери западным шарлатанам и проходимцам, иноверцам, уже развращённых идеями богохульства. Не с него ли, великого реформатора, началось почитание западной мысли, образа жизни? Не при нём ли появились первые «стиляги» в париках, танцы, новый этикет? Не с него ли начались кровавые, бесконечные метания России, перестройки, раздрай, отрыв дворянства от родных корней? Глобально, было, конечно, правильным укрепление державы, выход к морю, дипломатия, утверждение России, как империи, но в нравственном отношении правление, пользуясь словами китайского императора Люй Бувэя, было всё же ошибочным…

Пассажир, быстро оборачиваясь к Денисову, с удовлетворением воскликнул:

— Точно! Люй Бувэй звали императора!

Денисов продолжил:

… кстати, при Петре, когда стали возможны поездки в Европу, буйным цветом расцвела и наша родная коррупция, которая при нашей русской широте приняла немыслимые формы и размеры, хотя за крупные аферы и рубили головы, которые потом выставлялись для назидания на шестах. Задел Петра оказался фундаментом построенном без учёта «глубины промерзания» нашей русской «почвы», а следующие правители, всё надстраивали и надстраивали на этот шаткий фундамент новые чужие этажи, отдаляясь и отдаляясь от родных корней. Итог известен. За «продвинутой» Катериной Великой, переписывающейся с вольнодумцем Вольтером шли более просвещённые века, убыстрилось развитие капитализма, подготавливалась почва для модернизма. Известно, что «Наказ» Екатерины Великой, был запрещён в дореволюционной Франции — тамошняя цензура посчитала книгу чересчур либеральной. Но слова Вольтера, надсмехающегося над церковью и религиозными предрассудками, проникали в Россию и усваивались частью общества. Почему, нет, когда сама императрица дружна с вольнодумцем! Умонастроение российских вольтерианцев аукнулось позже в худшей форме — в безбожном нигилизме. А пока ударились во всё французское. Главенствовали, конечно же, дворяне, тогдашняя элита. Они сплошь и рядом нанимали в учителя и гувернёры немцев, англичан и французов, и говорили они на французском лучше, чем на русском; многие безвылазно жили за границей, испытывая трепетный восторг перед достижениями и идеями Европы и презирая и даже ненавидя «немытую Россию», которая их кормила и поила. О них Ключевский писал, что от такого раздвоения личности, этими господами овладела «космополитическая беспредельная скорбь»…оссию

— Так эта « космополитическая беспредельная скорбь» крепко держит в своих когтистых лапах и наших нынешних либералов, которые, прошу прошения, «свои среди чужих, чужие среди своих», народ к ним, «чужим», испытывает отвращение и отторжение! — воскликнул пассажир. — Опять у нас всё плохо! Опять всё не так как надо! Опять «немытая Россия»! Но хлеб едят русский, не брезгуют.

— Эти выползни опасней прежних. В руках этих советских выкормышей абсолютная власть, им удалось подмять под себя страну, навязать свой план и объегорить наш наивный народ, — кивнул головой Денисов. — Отчаянные фарисеи и лжецы, без зазрения совести, называющие чёрное белым, готовы на любую подлость ради того, чтобы удержаться у власти и продолжать разграбление. Так вот… где-то я читал, что в восемнадцатом веке мы переводили и печатали западных книг больше всего остального мира. И царская цензура, между прочим, довольно лояльно относилась к таким реалиям, при этом, наше родное, русское цензурировалось довольно жёстко: поднимать национальное самосознание было невыгодно, и опасно для монархии, однако свободомыслие порочное, развратное, шедшее из Европы поощрялось. Кстати, и это можно отнести к категории «ошибочного правления». Может быть, поощряя своё родное, мы бы не пришли, к тому, к чему пришли. Как тут было не придти нигилизму в обнимку с атеизмом, зарождение и рост которого не описал только ленивый литератор девятнадцатого века? Не нигилизм ли и идеи социализма, шедшие из Европы, привели к яростному богоборчеству, к бомбометателям, в конечном счете, к смуте и перевороту? А после… Свергатели устоев провозгласили, что построят свой, новый мир. Как здорово Розанов Василий сказал о революции! Общий смысл его слов таков: в революции всего два измерения — длина и ширина. Третьего измерение нет — глубина отсутствует. Из-за этого она не родит вкусного спелого плода и поэтому никогда не завершится. Революции надеются на «завтра», а оно обманет и перейдёт в «послезавтра». Радости в революции нет — это слишком царственное чувство для этого лакея. Это «послезавтра», увы, наше «сегодня». Помните, как радостно пелось: «… завтра будет лучше, чем вчера?» Строители «новой жизни» написали народу новые учебники истории, школьникам рассказывалось, как проклятый царизм душил свободомыслие на примере судеб Радищева, Огарева, Герцена, Чернышевского, Писарева, как от жестокой цензуры страдали и Пушкин с Лермонтовым и другие писатели, между прочим, не балуя читателя русским гением Федором Достоевским, а если писали о его творчестве, то это была оголтелое критиканство — «Бесов» они ему простить не могли. «Проклятый» царизм», они свергли. Казалось, должны были восторжествовать «свобода, равенство и братство», но, оказалось, что этой фальшивой словесной триаде свободомыслие также было невыгодно: свободомыслящих они посадили на корабль и отправили в Европу, оказалось, что изгнанникам повезло: оставшимся на Родине повезло меньше. Топили, травили газом, расстреливали, жгли, сажали в тюрьмы, отбирали имущество, выселяли, рушили храмы. Выжигалось огнём всё религиозное, духовное, русское. Свободомыслие допускалось только большевистское, а оно тогда, ой какое широкое было, — в своих мечтах доходило до всемирной победы пролетариата, причём любым путём. Соответственно и культура обязана была стать пролетарской, а так как в основе культуры всегда лежит какая-то ценность, а старые ценности, например религиозные и сам Бог были большевиками отменены; как там у них пелось: « …мы наш, мы новый мир построим: кто был никем, тот станет всем? Культура стала обслуживать новые революционные «ценности», под контролем новой власти, разумеется…

—Это, да! Проходили университетский курс и Маркса с его «действительность не дана Богом. Она производится самим человеком, и она им же преобразуется». Был ещё Ницше, который проповедовал, что христианская цивилизация — мещанская надстройка и надо бы призреть мораль и заняться самоутверждением.

— И что же? И большевики самоутверждались, строя новый порядок, обещая светлое «завтра», а теперь новые хозяева страны самоутверждаются, обещая прекрасное «завтра», причём это «завтра» наступит не иначе, как под воздействием рынка — священной либеральной коровы, и сомнений в неудаче нет абсолютно. А по Розанову «завтра» может обмануть и стать «послезавтра», капитализм — кризисами славен. Самоутверждаемся. Строим капитализм. Принцип: «Боливар не выдержит двоих» или, лукаво корректное — «Ничего личного — это просто бизнес», усваивается народом быстрее, чем ожидали либеральные строители. Но вернёмся к теме нашей беседы. Бурный энтузиазм культурной революционной прослойки длился недолго, многие увидели в такой свободе рабство худшего порядка, одних скосила безжалостная рука НКВД, другие не стали ожидать всемирного счастья — покончили с собой, третьи отдали Богу душу в лагерях. Трагическое было время. Потом война… победа, возвращение к жизни, появилась яркая плеяда писателей и поэтов фронтовиков, на себе познавших тяготы войны. И хотя идеология не изменилась, но менялась сама жизнь, мы не погибли, мало того, мы были победителями в битве с дьявольской машиной фашизма, мы стали державой, мировыми лидерами. Это время, можно сказать, стало рождением «хомо советикуса», не худшего представителя человеческой общины, самого читающего и образованного человека на планете. Отбросив социалистическую накипь, идеологические издержки, скажем прямо — наше тогдашнее искусство не было аморальным, хотя уже проклюнулись ядовитые всходы либеральной флоры, они вживались в среду корифеев литературных орденоносцев, лауреатов сталинских и ленинских премий, вроде Марриэты Шагинян, патриархов, безбедно проживших, от Ильича до Ильича». По закону жанра они начинали с писанины о счастливом «завтра», время показало их фарисейство … куда они глядели с замиранием сердечным.

— Абсолютно с вами согласен! Не аморальным, — но гуманистическим было искусство! Странное дело, мы народ быстро схватывающий, впитывающий в себя всё новое, инородное, мы любознательны, общительны, быстро перенимаем чужую культуру во многом прагматичную и менее духовную. Взаимопроникновение культур происходило, но в равных пропорциях, наша литература шла на Запад, но она, в общем-то, была там доступна специалистам, интеллигенции, университетам, литературоведам. Опросы показывали, что там обычные люди успели крепко впитать навязанный им образ России — матрёшка, водка «Столичная», икра, Распутин, медведи, Гагарин, Большой. На вопрос, кто такой Сергей Есенин вряд ли кто-то смог бы там ответить, тогда, как наш старшеклассник знал Ремарка, Хемингуэя, Джека Лондона, Шекспира, Байрона. Наш самый читающий народ выписывал массу журналов, в которых своевременно появлялись произведения западных писателей, опять мы переводили тонны западной литературы, издавали многотомные сочинения их писателей. Процесс взаимопроникновения культур шёл как бы по двум трубам разного сечения. И дело не в том, что там жил народ не интересующийся культурой других стран,— после атомной бомбы они стали жить ощущением близкой всемирной катастрофы, сама культура свои посылы адресует теперь подсознанию, напрягать волю и мозги, новому поколению тяжело: живя в комфорте, оно стремится к наслаждениям, появились «искатели дхармы», возникло повальное увлечение индийской культурой и буддизмом, хиппи, тоталитарные секты, развилось скептическое отношение к этическим ценностям, но Запад, которому великие умы давно предрекли закат и кризис, продолжал горделиво упиваться своим «величием. А к нам через трубу огромного сечения лилось западное варево. В итоге: меньше Ключевского, Хомякова, Достоевского, Лескова, — больше Пруста, Кафки, Маркеса, Хемингуэя, Драйзера, Диккенса. Многотомные большие тиражи Мопассана, Золя, Цвейга, Бальзака, Фейхтвангера. Но школа начальная у нас ещё жила, ещё был в программе Пушкин, Крылов, Островский, Толстой, Маяковский, были всезнайки-учителя и любой школьник мог ответить кто такой Толстой или Пушкин. Сейчас уже не все уже ответят на этот «трудный вопрос» — приходилось мне беседовать со школярами. В Европе же нынешней опрос на улице показал бы полное незнание нашей, да и своей культуры

— Был ещё один момент… при всём при том, что мы печатали западных корифеев, показывая чудеса плюрализма и свободы слова. Уж, как отделы культуры, опять, как и при «проклятом царизме» кромсали большими ножницами всё, что не подходило идеологии, сколько было убито талантов и сколько было похерено прекрасных произведений! Знаете, сколько было «зажато» талантов, которые были не в «струе»? И не по идеологическим соображениям, а по «зову сердца», столичные гранды не допускали к типографиям истинно русских талантливых людей, они понимали конкуренцию, как продвижение к кормушке, к возможности проталкивать свои идеи и идеи близких им по духу, и скажем честно, по национальности. А люди, которые болели сердцем за Россию, писали правду, могли разъяснить своему народу его состояние обманутости, как всегда, были опасны и для власти, и для пробравшихся в отделы культуры, и для прихлебателей, вознёсшихся на писательский Олимп. Но эти «непечатные» люди, не получив широкой известности в стране, были хорошо известны в среде патриотов, некоторым удавалось напечатать свои произведения. Их травили — русское не допускалось, но добрые всходы пробивались всё же, сквозь заросли сорняка. И знаете, новое время, при всей его неоднозначности, — время информационной свободы и компьютерных технологий, хорошо тем, что уже нельзя будет скрыть правду и имена людей сопротивлявшихся власти, имеющих своё мнение, не тех, кто был выпровожен за границу, где их обласкали, а скромных тружеников, у которых и мысли не возникало покинуть Россию. Они эти люди ещё живы и любознательный читатель сможет найти их творения.

— Мне приходилось иметь дело с «судьями от искусства. Разве эти работники от культуры все поголовно были эрудитами, интеллектуалами, людьми с хорошим вкусом? Мне не раз приходилось с такими начальниками сталкиваться, но рукописи не горят, настоящее искусство вечно, оно не исчезнет. Я где-то читал, что муха в куче мусора непременно найдёт дерьмо, а пчела — кусочек рахат лукума. В нынешней куче мусора рахат лукум в дефиците. Сейчас не взаимопроникновение происходит, а война, диверсия, возврат к невежеству. У большинства людей мозги засорены вредным мусором, а фильтры неважно работают, и потому они легко принимают поступающую информацию, которую дельцы научились уже подавать в яркой заманчивой упаковке. Если так будет продолжаться нас ждёт духовный крах, невежество… потеря человека, застывающего в восхищении у картины великого художника — они будут восхищаться кичем, пошлыми картинками. Я — за дозирование проникающего к нам хлама, нужна воля людей ответственных за будущее нашей страны. Извините, может быть, мой пример не в тему, но его, мне кажется, можно привязать к нашему разговору. Вот… скажем, армянская семья с сохранёнными национальными традициями, она черпает из современной жизни, из хлама созданного прогрессом только самое полезное и нужное, они люди этого века, живут среди людского многообразного мира, но повторяю: чтят свои традиции, религию, историю, культуру, язык, так и детей своих воспитывают. И вот они усыновляют маленького ребёнка, который ещё не начал говорить и он, скажем, удмурт или вьетнамец, да, кто угодно! И растёт ребёночек в этой семье и вырастит он, несомненно, армянином. Я знаю не понаслышке такие случаи. Вы меня понимаете?

— Прекрасно понимаю и полностью поддерживаю вашу мысль. Вы о потере идентичности нации, о сопротивлении, о способах спасения её от распыления, о том, что семья — главный охранитель народа и его традиций. Но с семьёй в таком виде, боюсь у нас сейчас проблемы, а надеяться нам на то, что появится добрый и мудрый правитель, который исправит ситуацию, не приходится: страна во власти жадных, ненасытных выползней, которым плевать на людей, более того, им больше подходит именно раздрай народа, принцип: «Разделяй и властвуй» никто не отменял. Деньги — вот нынешняя идеология. Город, который разделится сам в себе, погибнет сказано в книге книг. Футурологи, писатели провидцы предсказывали возникновение в будущем «коллективной посредственности» и глобальный диктат, тот же Достоевский или Оруэлл, мир не прислушивался, катился в бездну. А Запад пришёл к постмодерну, который на всех парах прёт к нам, а это, мне кажется, большая опасность, подталкивающая к потере идентичности, самобытности. Это в принципе и ограничение свободы человека. Ведь эта концепция отменяет претензии на истину: любое свидетельствование о своих взглядах, как об истинных будет рассматриваться, как враждебное, потому что постмодернизм говорит, что объективная онтологическая истина не достижима. Тогда выходит, что и истина веками утверждаемая религиями безосновательна. Нет, громко не говорится: вы идиоты, что верите в некие Божьи истины, пожалуйста, контактируйте друг с другом с вашими истинами, не утверждайте это всем, живите за своим забором. Но вдумайтесь: истинно ли утверждение, что истина недостижима?! Это ли не противоречие? Утверждение атеистов, что Бога нет, по этой концепции, не будет ли тоже претензией на истину? Предтеча постмодернизма модернизм заложил бомбу под культуру, взяв на себя права религии, отринул опыт прошлого, который был каркасом культуры, фундаментом которого была христианская традиция, которая проводила границу для человека, отделяющую его от греха. Постмодернистам, знаете приятно, когда люди верят во что-то не всерьёз. Вот и катимся мы вниз, в этом новом «несерьёзном» мире, в котором разрешена любая выдумка — это ведь не серьёзно, а так… прикольно. Но последствия ожидают мир серьёзные — иногда я думаю, что мы у дверей ада стоим.

Страницы