Омилия

«Великой рекой разливалось беспросыпное, омерзительное пьянство народа, и гибли в нем святые человеческие души, как кровавые жертвы зеленому змию.

Стоном стонала от пьянства великая Русская земля, и конца этим стонам не видно было… Зловещим пламенем пылала и горела родная страна, и в этом бушующем пламени, в этом ярком костре сгорали добрые, святые сердца, сгорало все хорошее, светлое, святое, чем вправе был годиться человек.

Надо было спешить на пожар… Надо залить ужасное пламя… Надо спасать от пьянства людские души. Ведь «пьяницы Царствия Божия не наследят», для них закрыты врата райского блаженства. Но слава и благодарение Господу Богу!»

Есть в русском православии одна особая икона Божией Матери, получившая название «Неупиваемая чаша», которая ежегодно, 5 мая почитается в РПЦ МП .

Особой икона стала, потому что целенонаправленно и необъяснимо с научной точки зрения, а по мнению церковных иерархов - промыслом Божием, избавляет людей в России от алкоголизма.

Я сегодня покаюсь пред Богом,
Помолюсь об обиженных мной,
И пойду покаянной дорогой
За небесной далекой страной.

Я сегодня покаюсь в сомненьях,
Что терзали порою меня,
Как же трудно собрать все каменья,
Дай же, Господи, в сердце огня,

Что согреет уставшее тело,
И прольется сердечной слезой,
Помолюсь пред Тобою несмело,
Богородица Дева, покрой!

И пред Девы Небесной красою
Упаду на колени, моля,
О надежде, что тихо покроет,
Недостойную счастья, меня.

Богородице Дева, молюсь я,
Благодатная Матерь Христа,
И пред Ликом Твоим приклонюсь я,
Чтоб коснуться Живого Креста.

Я сегодня покаюсь пред Богом,
И омою слезами порог,
И пойду покаянной дорогой,
Милосердный, не будь ко мне строг…
 

Боль – это медленно.
Бог – это медленно,
Медленно – это любовь.

Волна зарождается в точке,
Где камень уходит под воду,
Где море на самом пределе,
Где небо на самом пределе,
И встреча невыносима.
Камень рождает волну,
Море рождается камнем,
Небо рождается камнем –
Медленно, глухо, предельно.

Тяжесть под воду – уходит,
Море встречается с небом,
Света тугая волна
Начинается болью.

Боль – это медленно.
Бог – это медленно,
Медленно – это любовь.
 

Васuлию Дмитриевичу Юкову,
моему деду

Мой самый старый друг,
Мой самый первый
И самый позабытый среди всех,
Ушедших позже, и больней, и гopшe.
А ты yшел так рано,
Так легко,
Как падают высокие деревья,
Как тонут взорванные корабли.

И самый первый крест,
И самый первый
Лоб ледяной
(Прощальный поцелуй)
Моих пятнадцать лет не остудили.
Мой верный дрyг,
Я так тебя забыла,
Что ты не умер, деда,
До сих пор.

Ты до сих пор
Ведешь меня за руку
По снежному огромному Днепру
(Еще не обреченному, живому).
И зимний день так долог,
Как любовь,
Которою меня не отпускаешь,
Которой тайно мы освящены.

Ведешь меня по водам,
Над водою,
И берег оставляешь впереди
Непознанным,
Как старость и надежда,
Как детство или смерть.
А там, вдали,
Качaются выcoкиe деревья
И талый лед взрезают корабли.
 

Во время службы я стою около иконы и смотрю как горят свечи. Некоторые горят спокойно, ровно, как будто уверены, что молитва их будет услышана. Некоторые трещат и беспокойным пламенем то возносятся вверх, то страшаться потухнуть, а некоторые - плачут и плачут так, что восковые слезы капают на подсвечник, на пол, а иногда и на мою руку. Но и первые и вторые и третьи превращаются в огарки, я тушу их и кладу в ящик. А на подсвечнике уже новые - горят, трещат, плачут - все по-своему взывают ко Господу.
Я стираю воск со своей руки и думаю - наверное, важно не только гореть, но гореть разумно.

Я иду еле-еле,
тщательно продумывая свои шаги:
– я не хочу упасть.
Нет – страха нет. Я спокойна.
Я стала очень спокойна.
Но во мне живет Боль -
Боль падений и шрамы на крыльях.
Я не бегу,
не летаю,
не парю,
как раньше.
Теперь - я иду не спеша,
не оглядываясь назад,
не смотря по сторонам.
Я – просто иду.
Я иду, потому что знаю – надо идти,
и потому что идти может быть тоже очень интересно.
А о том, что я иду Домой, и что меня очень ждут
– об этом я стараюсь не думать,
или хотя бы не думать постоянно,
иначе начну волноваться
и снова захочу побежать,
полететь,
помчаться,
а мне нельзя.
Нельзя бежать -
скользко.
Нельзя летать –
Боль оживает, скручивает,
цепенеют мои крылья.
Я теряю равновесие и ….
Нет! удержалась.
Сложила крылья.
замедлила ход.
Просто иду.
Осторожно.
Иду.
Мудрая и спокойная.
Иду
шаг за шагом
Иду
Иду
Иду…

Однажды вечером поэт
Предстал перед земным судьею,
Чей суд жестокий много лет
Довлел над подданных судьбою.

От милосердия свободный,
Не зная страха и сомненья,
Правитель жалкий и холодный,
Карал он мир без сожаленья.

И царь спросил тогда поэта:
«Что скажешь ты, презренный раб,
Ведь говорят, на все ответы,
Ты дать любому песней рад.

Ты бродишь по миру, как нищий,
В лохмотья ходишь, как в шелках,
Скажи же мне, чего ты ищешь
В своих причудливых словах?»

И молвил странник так смиренно,
Как говорят порой с дитём:
«Все в этом мире грешном бренно,
О том с гитарой мы поем».

И попросил он вдруг с надеждой,
о том, чтоб здесь царю сыграть,
о чистоте, как пел он прежде,
чтоб тот сумел его понять.

И пораженный дерзкой просьбой,
Царь разрешил гитару взять,
Сказав, что фруктов летних гроздья,
Ему приятно обрывать.

Высокомерие истца,
Прищур, и губы сжаты плотно…
Какая скука – без Творца
Писать великие полотна.

О, выраженье без лица!..
Хоть кисть опущена в палитру,
Какая скука – без Творца
Носить скуфью и даже митру.

Подобьем снежного дворца – весь мир,
Заледенело утро…
Какая скука – без Творца
Жить долго, счастливо и мудро.
 

        Лягушонок

Приснился лягушонку сон,
Что кушать кашу должен он.
Малыш от страха закричал
И сразу к маме поскакал.

«Я ква-ква-квашу не хочу,
Я лучше муху проглочу!»

Смеётся мама: «Бре-ке-ке,
Откуда каше быть в реке?
Не бойся, каши я не дам,
А муху ты поймаешь сам!»

        Светлячок

Как-то раз в лесу густом,
Под малиновым кустом,
Познакомились жучок
И малютка-светлячок.

Говорит жучок: «Темно,
Мне домой пора давно.
Только как же мне идти?
Ночью я собьюсь с пути!»

Улыбнулся светлячок:
«Помогу тебе, дружок.
Темноты я не боюсь –
Сам, как лампочка, свечусь!»

     Чашка-бедняжка

Мы с сестрёнкой чай попили –
Чашку на пол уронили.
Ручка отломилась,
Чашка рассердилась:

- Злые дети бьют посуду!
Убегу сейчас отсюда!

Царице моя преблагая,
Как дивны Твои образа!
В молитвах к Тебе прибегая,
Встречаю родные глаза.

С тоской и сердечною болью
Тебя о спасеньи молю,
И Ты исцеляешь любовью
Смятенную душу мою.

Христа на руках Ты носила,
Кормила своим молоком, -
И нас, словно странных и сирых,
Согрей материнским теплом.

Родившая Свет невечерний,
Явившая Солнце звезда,
Молись о рабах твоих верных -
Да минет нас скорбь и беда.

2008

Вопрос, словно тяжесть Креста
Непросто он мне даётся.
Ужель и стихи суета,
И их поглотит пустота
Растают они под солнцем.
Сгорят, превратятся во прах,
Являя мирскую бренность,
Но их бытие на устах,
Должно превозмочь мгновенность.
Нет тайному смыслу границ,
До той незримой границы
Где должно всему проявиться
И пасть пред Господом ниц.
Их голос не пропадёт
Ничто не забыто у Бога
Ещё потерпи немного
И к строкам звучанье придет.
2007 г.
 

Боязливый человек не может быть хорошим оружейником, его боязнь непременно передастся металлу, и клинок не будет годен к битве.
«Чуть было не испортил все дело», - подумал Тинри, раскручивая в руке меч до шелеста. Солнце склонялось к холмам, окружавшим город, ложилось на белые ноздреватые плиты дворика, заглядывало в распахнутую дверь мастерской, и каштановые волосы Тинри отливали красным. Он стоял, сосредоточенный, высокий и нескладный, с порхающим вокруг мечом, предназначенным иноземцу, остановившемуся две недели назад в таверне «Старая Площадь».
Странный был иноземец – непонятно из каких краев, но говорил по-здешнему без акцента, имени своего не назвал. Судя по одежде, был роду знатного, при нем Тинри испытывал необъяснимую робость и самому себе казался ниже ростом. Какая уж тут может быть чистая работа…
«Но нет, вроде бы не испортил. Хотя, кто его знает…» Тинри, хмурясь, отправился прибирать мастерскую.

Нет на кладбище этом
Незабвенных имен.
Время года – не лето,
Состоянье – не сон.
Не чеканят солдаты
Шаг у красной плиты.
Здесь зарыты таланты
И забыты мечты.
Здесь лампада не тлеет
Голоса не звенят,
Паруса не алеют,
Маяки не горят,
Не наждачит напильник,
Не стучит молоток,
Здесь трескучий будильник
И надсадный звонок.
Теснота, как в могиле,
Чистота, как в гробу.
Здесь любовь не дарили,
Не пытали судьбу,
Не ходили в походы,
Не срывали цветы,
На бурлящие воды
Не спускали плоты,
Не пытались к вершине
Протараниться лбом.
Здесь стиральной машины
Нержавеющий лом.
Здесь наличники – редкость,
Нет резного крыльца.
Здесь естественна бледность
На челе мертвеца.
Здесь по пашне не ходят,
Не целуют земли,
Электронные всходы
Над полами взошли.
Здесь компьютер надгробьем
Неизбежным стоит,
Холодильник утробно
Белым чревом урчит.
Здесь уют непреложен.
Вместо двери – броня.

Случилось это ранним летним утром. На улице шёл моросящий дождь, погода была совсем не летней. Серые тучи заволокли небо и нависли низко над маленьким Зелёным городком.
По тротуару шла странного вида высокая и худая женщина, плотно закутанная в чёрный плащ. Было видно, что женщину что-то беспокоит. Она словно кого-то искала на пустынных улицах. Но было ещё слишком рано. Даже булочники ещё не выходили из своих домов со своими горячими булками.
Женщина свернула за угол, прошла несколько метров торопливым шагом, резко остановилась, повернувшись направо. Ее взору предстал небольшой уютный и ухоженный садик, где было очень много цветущих роз. Можно было только удивиться, как на таком небольшом участке земли смогло уместиться столько растений. Причём они не боролись за «место под солнцем», а мирно соседствовали друг с другом, всем хватало влаги, тепла и света. Лишние ветки были удалены и все растения имели правильную красивую форму. Весь садик словно дышал любовь и красотой. И хотя было пасмурно, и цветы спрятали свои головки от дождя, они всё же были прекрасны.

Сказал оклеветанный священноинок: "Слава Богу! Ни дел, ни подвигов не имею. Хотя бы за напраслину грехи мои многие простятся".

***
Сказал пятидесятилетний священник: "Все сказки кончаются свадьбой. После свадьбы -- сказка о рыбаке и рыбке".

***
Сказала девяностолетняя монахиня Анатолия: «Должно внимать себе: блудный бес не престает искушать человека до самой смерти».

***
Утешал врач восьмидесятилетнюю Веру и обещал еще двадцать лет жизни. Внушали надеяться на долголетие и дочка, и внуки.
- Будем снисходительны к ним! - сказала Вера, когда родные ушли, и достала из-под подушки «Слово о смерти», - они еще молоды и неразумны.

***
Сказала монахиня Фомаида: «Монах не должен жалеть себя».

***
Ответила блаженная Любушка жалующимся на игумению сестрам:
- На это есть покаяние.
- Но нам велят ещё отказаться от духовника!
- От духовника отказываться нельзя никогда! – крестясь, повторяла блаженная.

***
Сказала монахиня Анатолия: «Смиренному везде хорошо».

   Кормление внучки – процесс длительный, но необходимый. Чтобы не заставлять её через силу работать ложкой, жду, когда проголодается и попросит сама. Вот и в этот раз, набегавшись и наигравшись, это чудо в кудрях подошло ко мне с претензией:
- Бабушка, ты меня кормить собираешься?
- Если проголодалась, садись, а если опять за столом баловаться будешь, ходи голодной, - сделав серьёзный вид, сказала я ей.
- Ой, сильно так проголодалась, что животик разболелся.
- Садись, кушай, а я новости посмотрю, - включив телевизор, ответила я ей.
- Бабуля, у нас новости только деда смотрит, - удивилась внучка.
- Я о Японии хочу посмотреть. Там сейчас такое горе…
Пока внучка медленно пережёвывала содержимое тарелки, я как могла, рассказывала ей о страшном землетрясении, цунами.
- Понимаешь, дома рушатся, деткам жить негде, они теряют своих мам и пап…
- А бабушек и дедушек? – настороженно спросила внучка.
- И бабушек и дедушек. К сожалению, и детки многие погибли.

Слава Богу, сейчас в Почаевскую Лавру дорога открыта. Тысячи паломников, туристов, просто любопытных стекаются сюда изо всех краев – Украины, России, Молдавии, Словакии, даже Германии.

Редкий остров

А были и совсем другие времена. Это начало 80-х годов. Милицейские облавы, проверки паспортов, паломники вынуждены чуть ли не маскироваться. Никаких гостиниц и вообще никаких удобств. Музей атеизма буквально у ворот Лавры. И, хотя сам атеизм еще свирепствует, волна религиозного поиска уже подхватила интеллигенцию и вынесла на редкий остров.
Робинзоном Крузо этого острова был отец Амвросий. К нему, в Почаевскую Лавру, где он был тогда игуменом, съезжались Пятницы всех мастей за словом и утешением. Теоретически такой человек в то время был невозможен: живой, бесстрашный, увлеченный.
Как я там оказалась? Толком объяснить трудно. Это было так неожиданно. Сейчас уверенно могу сказать одно: меня вел Божий Промысел.

Ученые-филологи до сих пор спорят, откуда произошло слово «рай». С авестийского языка оно переводится как «богатство», «счастье», с древнеиндийского - дар, владение, а греческое слово «парадиз» означает сад или парк. В православной традиции рай обычно описывается как сад, как город или как небеса.
Есть такое место и на нашей земле. В Тернопольской области. Это Почаевская Лавра. Это действительно рай. Сад, город, небеса. На высокой горе, среди зеленых садов стоит град. А над ним такие небеса, что кажется, будто ангелы и сама Богородица парят над ними, в меняющемся строе облаков часто видятся их очертания и лики.

«Не имеем здесь постоянного града, но взыскуем грядущего», обращался в своем послании к евреям апостол Петр. Свято-Успенская Почаевская Лавра и кажется прообразом этого грядущего града.
И хор в храме Успения Божьей Матери звучит так, что сердце возносится прямо в горние выси. А сами монахи как будто оттуда прилетели на службу, и вот-вот вернутся к себе на родину.
Паломники говорят, что Богородица ходит здесь своими ножками.

Ни капельки в стеклянном пузырьке,
В открытом баре три десятка вин,
Расплывчатая тень на потолке
И ласковое солнышко в руке –
Оранжевый, пахучий апельсин.

Забудешься и, снова рядом он,
Мой друг, умерший, тихо просит пить,
А на столе у маленьких икон
Подаренный мобильный телефон.
И мёртвый номер, некому звонить.

Неторопливый шёпот у двери
И запах уходящего врача.
Три месяца весенних, только три,
А за окном воркуют сизари
И плачет поминальная свеча.
2011