Вы здесь

Эн минус Тэ

Был урок рисования. Нет, рисование — это никакой не урок, это ри-со-ва-ни-е. И восклицательный знак. Рисуй себе что вздумается и радуйся — это ж тебе не математика какая-нибудь и не грамматика, которые при правильном преподавании непременно превращают человека в зубра. И хуже всего, что не того зубра, что вольно щиплет лист на просторах Беловежской пущи, а зубра, который двадцать пять часов в сутки листает учебник, то есть зубрит.
 
Так вот, рисование в сто двадцать третьей средней общеобразовательной школе преподавали неправильно. Задаст тебе Сан Санна[1] тему — а ты рисуй как хочешь. Посоветовать Сан Санна может, но исправлять красной ручкой — никогда. А еще никогда у Сан Санны двойки в журнале не извиваются. Потому и не урок.
 
А в этот день пятому классу «бэ» и вовсе было не до уроков, потому что было четырнадцатое февраля, день святого Валентина. Кто такой этот Валентин, точно не знает никто. А святых Валентинов на самом деле было аж целых два, а не один. И оба умерли совсем не от любви, а за веру. Только память в этот день вовсе не их, а Кирилла и Мефодия (впрочем, кто это такие — в следующий раз). Итак, дело не в Валентине, а… в рекламе. Если плюшевые сердца и розовые открытки рекламируют, значит надо брать. И побольше. В другой раз могут не предложить[2]. В наши дни, уж извините, и любовь без рекламы — никуда. Ну скажите, кому придет в голову влюбляться, если не станет рекламы, напоминающей, что это актуально! Да все просто однажды забудут влюбиться, увлекшись выбором холодильника или туроператора! Любовь у нас и при рекламе стремительно теряет популярность, уступая деловым отношениям. Кстати, сейчас ведь ввели новый праздник — «Всероссийский день семьи, любви и верности» в день памяти Петра и Февронии (стоп-стоп-стоп, мы еще с Кириллом и Мефодием не разобрались!) — и кто, скажите, его празднует? Вот тебе и день любви! А всё почему? Потому что нет рекламы. И, соответственно, завала велюровыми и картонными сердечками. Потому что рекламу мы почитаем уж явно больше, чем каких-то там святых.

Впрочем, пятый «бэ» о рекламе не думал. Он действовал. В пятом «бэ» с самого утра шел обмен сердечками. Понятное дело, в пятом «бэ» никаким девчонкам мальчишечьи сердечки не посылались, так же как и девчоночьи — мальчишкам. (Уж не дураки!) Сердечки посылались подружкам от подружек. Только Тяпочкина и Сорокина заготовили заранее «тайные сердца» для Королёва и Рыжова (из восьмого «гэ») соответственно. Однако отправить адресатам не решались. Тяпочкина, демонстративно вздыхая, то и дело показывала в углу рекреации королёвское сердце двум самым верным подружкам, крайне ей сопереживавшим, а Сорокина рыжовское сердце не показывала никому. Это был её личный[3] секрет.

Мальчишки из пятого «бэ» относились к сердечкам философически стойко, то есть считали их чисто девчачьими предрассудками. В большинстве своем мальчишки пятого «бэ» были выше какой бы то ни было любви. Однако Носиков не удержался и засунул (на первом же уроке!) огрызок в портфель Тяпочкиной, к которой был неравнодушен с первого класса, а Синицын насобирал за школой окурки одиннадцатого «а» и набил ими учебник Гали Галкиной по природоведению, что, однако, не вызвало подозрений в курении Галкиной, потому что Галкина была самой круглейшей отличницей, круглее её было не найти во всей сто двадцать третьей школе.

Теперь вы можете вообразить, в каком расположении духа пребывал пятый «бэ» на шестом — и последнем — уроке рисования. Сан Санна, как человек всё на свете понимающий, в неравный бой с днём любви вступать не решилась и задала подходящую тему — нарисовать любовь.
Эта идея всем понравилась. За исключением Носикова. Потому что Носиков рисовать не умел, зато очень любил порассуждать вслух: «Как это, Сан Санна, мы вам любовь будем рисовать? Это же вам не муха и не сковородка, а невидимое!» — сумничал, как обычно. На что Сан Санна ответила то, что отвечала всегда: «А вот как хочешь — так и рисуй!»

Носиков погрузился в раздумья, изредка взглядывая на зигокактус, расположенный на подоконнике рядом со второй партой, где сидела Тяпочкина. Самая удивительная Вера Тяпочкина на свете. Носиков втайне вёл дневник. «Сегодня Тяпочкина написала открытку-серце Каралёву[4]» — записал он и снова уставился на зигокактус. Зигокактус отцветал.

До четвёртого урока Тяпочкина обдумывала план пересылки своего сердца Королёву. Просто подойти и вручить было, разумеется, глупо (мало ли что подумает?) Во время четвёртого урока у Тяпочкиной появилась идея — передать с Носиковым! «Носиков сделает ради меня всё!» — рассуждала она и была, к сожалению, права. Носиков молча взял посылку и сам не свой вышел из класса прямо во время звонка на урок, невзирая на оглушительный рёв русички. Пятый урок он просидел на чердачной лестнице, заставленной старыми стенгазетами и декорациями из актового зала к позапрошлогоднему спектаклю «Морозко». Разумеется, он давно подозревал, что с Тяпочкиной творится что-то неладное, но что именно — определить однозначно не мог. Теперь всё прояснилось. Королёву придётся набить морду, а письмо сжечь. Или хуже: показать всему классу! Потому что Тяпочкина… нет, она просто издевается! Тяпочкина — предатель. Кто он ей — почтальон Печкин?!

Носиков вспоминал. И перекись водорода, за которой он в третьем классе бегал в медпункт к Ларис Иванне (Ларисе Ванне), когда Тяпочкина разбила нос при неудачном метании мяча, и Бульку… Воспоминания о Бульке были самыми тяжёлыми. Булька был пожилым бульдожкой, с которым Тяпочкина не расставалась с самого дня своего появления на свет. Булька был другом Тяпочкиного детства. Этим летом его сбила машина-поливашка. Носиков совершенно случайно оказался рядом, а не на даче. Именно он побежал с Булькой на руках в ветеринарную лечебницу, Булька был ещё жив, но врачи решили его усыпить. О чём Носиков, конечно, никогда не скажет Тяпочкиной. Или скажет?! Вот прямо сейчас, прямо на перемене, разорвав её любовное послание!

Вспоминалась Носикову и украденная Тяпочкиной скрипка. Скрипка лежала на стенде в кабинете музы́чки Музы Модестовны. Тяпочкина любила скрипку больше всего на свете, но в музыкальную школу Тяпочкинские родители отдавать дочь не хотели, поскольку инструменты стоили дорого да и слуха у Тяпочкиной не было[5]. Именно поэтому во втором классе Тяпочкина похитила скрипку, задумав играть на ней, спрятавшись в ванной, или когда никого не будет дома. Пропажу обнаружили на второй перемене. Разумеется, первой в числе подозреваемых была Тяпочкина. Она тупо глядела на директрису, завуча и незнакомого милиционера и ничего не говорила. Только думала. Думала прежде всего о гневе мамы. И испорченных весенних каникулах. Жизнь кончилась. «Это не я, это Носиков», — вдруг неожиданно для себя самой соврала Тяпочкина. Ей было ужасно стыдно за такую подлость, но страх был сильнее стыда. «А мальчишки, — рассуждала Тяпочкина, — ничего не боятся. К тому же им всегда достаётся, они привыкли. Ничего, Носиков спасёт. Иначе он предатель».

Носиков удивился, однако всё понял. Теперь он не меньше Тяпочкиной боялся директрису, завуча и незнакомого милиционера (вызванного зачем-то музычкой). И всё же Носиков принял решение защитить Тяпочкину. Он взял вину на себя. Загвоздка была только в одном: он не знал, куда Тяпочкина спрятала скрипку. Поэтому на вопросы о местонахождении ценного инструмента отвечал мычанием. Делу помогла сама Тяпочкина, заявившая, что она, мол, всё видела и всё знает. Скрипку нашли именно здесь, на чердачной лестнице, среди старых стенгазет и стендов. Носикова выпорол отец, а ещё милиционер пригрозил учётом в детской комнате милиции. И всё же правда была на стороне Носикова. А правду знал весь класс. Поэтому Тяпочкиной объявили бойкот. Целых две недели и все весенние каникулы с ней никто не разговаривал. Кроме самого Носикова. Который, хотя и не сразу, но сумел простить.

Теперь же Носиков отковыривал кнопки, которыми были прикреплены стенгазеты, и безжалостно колол ими мизинец правой руки[6]. Захотелось разбежаться, вдребезги разбить окно последнего этажа и улететь прочь. Навеки. «Прощай, Тяпочкина. Будь счастлива». То-то Тяпочкина взвоет на его могиле! Что-то протворечивое ёрзало в Носикове, скребло его изнутри наждачной бумагой. Тяпочкина влюблялась и раньше, но не так обидно: первой её любовью был герой одной книжки, которую Носиков так и не сумел дочитать до конца. Но этот самый герой был только поводом лишний раз с задней парты поплеваться в Тяпочкину из трубочки замусоленными из бумаги пульками. Потом Тяпочкина безответно влюбилась в популярного исполнителя Макса Ярого, это задевало Носикова только потому, что сам он предпочитал более серьёзные музыкальные стили. Но Королёв — это уже слишком. Носиков понял, что Тяпочкина уже давно и по-настоящему влюбилась. Неспроста же она совсем недавно после физ-ры плакала в девчачьей раздевалке. (Что-то вострепетало в Носикове, заскулило). Ведь Королёва тайно любили все девчонки из восьмого «гэ»[7].

Прозвенел звонок. Носиков спокойно и твёрдо спустился в спортзал, где только что закончился пресловутый урок у пресловутого восьмого «гэ» и протянул Тяпочкинское сердце Королёву. И внезапно прибавил: «Будешь смеяться — в зубы получишь». Королёв, естественно, удивился подобной наглости, но отчего-то промолчал и остался серьёзным.

А потом был урок рисования. Долгий, как зубная боль, урок рисования. «Она должна быть счастливой. Иначе чем любовь отличается от ненависти?» — записал Носиков в дневнике. И пошёл набирать воду в стаканчик для рисования.
В конце занятия Сан Санна собрала все рисунки и сразу же открыла «выставку», развесив их в рекреации на стенде. Первым, как и ожидалось, бросался в глаза рисунок Гали Галкиной: Галя Галкина, помимо нормальной «человеческой» школы, посещала ещё спортивную школу, музыкальную школу и художественную школу. Поэтому выполнила рисунок в технике акварели согласно правилам классической живописи — то есть изобразила богиню любви Венеру в сопровождении златокудрого сына Амура и тем самым навела Сан Санну на мысль о направлении Галкиной на межшкольную олимпиаду по изобразительному искусству.

Несомненно, выделялся и рисунок Васи Синицына. Вася, несмотря на то, что не учился в художественной школе, практиковался ежедневно в росписи заборов и арок под руководством Гарика из девятого «вэ», известного мастера граффити. Что изображала композиция в целом — сказать сложно. Однако в центре её прочитывались замысловато переплетенные буквы э-т-о-л-ю-б-о-в, мягкий знак Синицын забыл, видимо, в порыве вдохновения.
Лыскова, как и ожидалось, нарисовала фломастерами розовое сердце со стразами и кружевом, Ладьина, Берёзина и Шкнут изобразили нечто в этом же духе (только у Шкнут сердце было пронзено жёлтой стрелой и истекало кровью). Куропаткина нарисовала семью. Видимо, свою, потому что только у Куропаткиной было восемь братьев. Рюрикова нарисовала жирные и корявые губы по всему листу. И подписала: «Рюрикова Света. Поцелуйчики».
Зайнутдинов, Хохленко и Стоеросян почему-то нарисовали свою любимую собаку — Рокса, Тима и Арчибальда соответственно. Коростылёва изобразила цветочный дождь, Либурда — влюблённую пару, сильно смахивающую на Рыжова из восьмого «гэ» и Сорокину. Лохмановский ухитрился нарисовать саму Сан Санну, чем немало повеселил одноклассников[8].

А Тяпочкина долго, прикрывая лист ладонью, выводила черты любимого Королёва, но в конце урока рисунок был скомкан в драке с любопытствующими до полной неузнаваемости изображённого на нём объекта и на стенд не попал. Денис Редискин, сославшись на выступление Носикова в начале урока, продемонстрировал чистый лист и вошёл в историю сто двадцать третьей средней общеобразовательной школы тем, что стал первым учеником, получившим «двойку» по рисованию. В журнал[9]. Мистически настроенная Матросова нарисовала популярный чёрно-белый значок «инь-янь». А Носиков…
– Что это, Носиков?
На белом листе были всего две линии.
– Минимализм, — рассудила Галкина, которая всегда всё знала.
– Перпендикулярные прямые, — предположил Яша Ямкин, весь урок рисования увлечённо изучавший учебник математики… для девятого класса. Ибо математика для Ямкина, совсем-не-зубра, была наивысшей формой искусства.
– Плюс? Кто плюс кто? — загоготал вдруг Редискин. — Э-эн… плюс-с…
Носиков был задумчив и невозмутим.
– Это крест, — сказал Носиков. — Любовь — это крест.
________________________________________
[1] Да-да, бывают не только Сан Санычи, но и Сан Санны, то бишь Александры Александровны Санины.
[2] «Дамочка, взвесьте мне полкило, пожалуйста!»
[3] Именно «личный», подчёркивала Сорокина.
[4] Носиков совершенно искренне считал, что «Королёв» — это от слова «кара», то есть «Каралёв» — и никак иначе. А в слове «сердце» пропустил «д» исключительно из-за чрезвычайного волнения.
[5] По крайней мере, именно так говорила музычка.
[6] Да, Носиков, как назло, был ещё и левшой!
[7] За исключением Лизы Юрской, которая принципиально никого не желала любить.
[8] Впоследствии этот рисунок Сан Санна сделала своей аватарой на странице «ВКонтакте».
[9] Правда, карандашом.

Комментарии

Экспериментируете, Юля. И правильно )
Что-то есть в ваших пробах пера