Вы здесь

Галина Ефремова. Произведения

Тебе есть золотой канон...

                  *  *  *

Тебе есть  золотой канон -

тот, что сомнения лишен,

проверен на крови,

и  вместе с кем-то или врозь,

когда уверенность – насквозь,                               

не подойдут  враги;

когда болезненный аршин

от узелков не помнит длин:

спиралью от основ

закручен  на такой оси,

что помнишь беды всей Руси

и жизнь отдать готов;

когда готов принять пролог,

и родниковый льется слог

в мороз и на ветру,

родятся  снова смельчаки 

стоять  у пламенной реки

в каком-то там году…

 

19-20.06.2017г.

Все труднее и легче...

                                     

                       *  *  *

Всё труднее и легче говорить и молчать,

сил так много и нет их иногда, чтобы встать;

вот уж все запятые, двоеточия все

вбиты в память и снятся на листочке во сне,

убедить очень просто, и совсем нету слов

для ответа на детский гениальный вопрос.

Всё значительно проще, всё гораздо сложней,

мир, усвоенный сердцем, прорастает вовне,

и никак не иначе, как бы ты ни хотел

развернуть вспять однажды ход запущенных дел;

обозначено это где-то там наверху,

знают все и  у всех нас  эта весть на слуху;

при свободе и воле обязателен плен,

и глупец возопит лишь: Боже мой, а зачем?

Если  так  всё двояко, обоюдоостро,

Сто лет прошло...

              *  *  *

Сто  лет прошло, а мы всё те же,
болят рубцы и  раны  свежи,
столетний  слышен плач;
и все бежит солдат по полю,
его окопная неволя
не кончится никак;
дни пулями свистят, мелькают,
и воронья - всё те же  стаи-
крылами  метят  в грудь
и разбиваются на поле
об это мирное раздолье,
где их совсем не ждут.
Вчера еще все  живы  были,
костры, как память, не остыли,
весь век алеет дым,
а мы проститься не успели
за все столетние недели,
"глаза в глаза" - стоим…

11-12.02.2017 г.

Казался миг вечным...

Казался миг вечным, но время упрямо
льет воды и катит в сердечное пламя,
незримо и властно вздыхая наречьем,
жжет кожу и холодом дует на свечи.
Шаг вынужден, кажется прежнее странным,
нет сил затянуться открывшимся ранам,
нет воздуха, почвы, основы и права,
и сохнут, и гнутся деревья и травы.
Сама по себе, без усилий, «свобода»,
играя, меняет и смыслы, и коды,
все в том же порядке, украдкой, пунктиром
рисует и чертит скелет(ие) мира.

Куст...

Куст на год приютил  платок, опал и выцвел,
одна земля, ни слов, ни строк,  полоска ситца…
И как об этом, как нам всем, — я все болею,
мне не озвучить  смертных тем,  я не умею;    
сад Гефсиманский не взрастет, мир не увидит
ни трав, ни камня, ни цветов, ни в море мидий,
тех, что слезой окроплены   Его кровавой,
взалкавшие ее (войны)  просить  не вправе.
Перемещение  стихий — крылам  волненье,
кричали и кричат: “Убий”  без мук смятенья;
язык мне будто не родной,  слезам – вольнее,
стенает мир…  О, Боже мой, молчу и  верю!

Сомненья...

Сомненья до сих пор живучи
на всякий,  кто же знает, случай,
на запасной тропе
опасливо и друг за другом,
все тем же проторенным кругом
по смертушке — черте.
И круговерть, и вереница…
Подняться надо! Часто снится,
о, Господи,  тот стыд.
И не картины, не сюжеты, —
те окровавленные меты,
так грех Тобой омыт.
О, как легко, расправив крылья,
без всякого на то усилья
взлетел, оставив все,
простил: не ведали, не знали
Кого и мучали, и гнали
на крест в венце, за что... 

Все стоишь — и глухой, и «нищий»...

Все стоишь — и глухой, и «нищий», топчешь манну... Глаголет небо,
знать не знаешь, как с тебя взыщет Подающий тебе. Сыт хлебом,
славишь горечь земной пшеницы, позабыл, как рыдает Слово,
как уста, шевелясь молитвой, нас бросают наземь... И снова
манна эта летит, не видно ни конца, ни края. Наука,
за громадой теорий, обидно, не откроет, откуда мощь звука,
струи света, любви, прощенья... В «нищете» и до самого края,
до болезни сердечного зренья опускаемся вспомнить о рае...
Может быть, как о шансе спасенья?..

Весеннее

Прорастает и вверх, и вниз,
словно маятник на ветру,
корни — змеи, серьгами — лист,
вся земля в помощь этому рту;
от горошины до небес,
от вершка и до гибких струн —
стон и шорох. Аукнет лес, —
то ли музыка, то ли шум;
живо запахом вещество,
на ладони клейкая смесь,
в ней — не тысяча, и не сто...,
исчисление Божье есть.

Сна наважденье...

Сна наважденье: позвонок,
живая цепь генома,
как на ладони... Тайна строк —
свечением у дома,
развоплощенный завиток
сокрытого рассвета,
мгновения сожжёный срок
в груди и еще где-то,
блеснувшие пары росы,
слепое вдохновенье...
Слова по Фрейду — чушь. Стихи —
не мера, а явленье,
тоска и высь, и зов её,
насмешливые ноты
и тишина, и ничего
того, о чем бы мог ты...

Солнце беззвучно...

Солнце беззвучно, сколько же страсти
                                           сердце его хранит,
медленно, долго рвется на части,
                                         вспыхивает гранит;
плачи возносятся кратно не времени, —
                                            темному бытию
с этим безумным его тяготением
                                   ко  многоточию “у”…
Не доискаться пущенной формы,
                                     не прояснить чутьем,
солнце безгласно, ночь… Все нормы
                                      миру диктуют днем.
Так “невесом” удар тяготения
                                  в медленном бытие,
только бы не утратить терпения
                                   ангелам на земле…

Исход...

Исход летальный у пришлой зимы,
осенней сталью глаза холодны,
свинцовым пухом покрыт небосвод,
кто мчится на запад, а мне — на восток;
осенний призрак стонет в груди:
о Слове, об окрике позади,
о доме худеньком, звоне в саду,
о тайне крови, текущей по рву...
Боязнь касания стен, полотна:
там край зияет, темень до дна,
легко взлетает невинного смерть,
покинув птицей черную твердь...

Мозаика сюжетная...

Мозаика сюжетная — головная боль,
навязанно — разверстая в пространстве голубом,
иллюзия причастности к текущей, не живой,
мое несоучастие — сердечных мыслей строй.
Сквозь призму перекошенно глаза листвы горят,
расцвеченные стелются — осенний маскарад,
прожилки света тщетные сквозь мертвую листву,
законные, запретные, взрывают пустоту.
И неотступно в памяти — пространственная даль,
где тех же юных мальчиков уродовала сталь,
те летние багровые, кровавые цветы
умноженно оттиснулись на желтизне листвы.

Звуком станет строка...

Звуком станет строка,  лишь ступив через век,
угол зрения тихо меняет  земля,
и откроется плёс всех разлившихся  рек,
засверкают, носясь, голосов  жемчуга;
и поднимется плач до сердечных глубин,
о, как надо  бы это туда  все  вместить:
очищающий крик нас распявших картин,
чтобы  вновь умереть, чтобы снова ожить,
отряхнуть всю свободу надуманных  трат
и пленением стать в тишине облаков,
где в свечение тысяч и тысяч лампад,
наконец-то себя различить между слов…

Воздух, линия, цвет...

Воздух, линия, цвет, пятно —
так врастает прикосновенье,
ниспадает небесное дно
и касается сферой зрения.
Так, дыхание затаив,
водопада страшится сердце,
тайный, вечный, живой мотив
ждет его неуёмное тельце,
прозревая в ударах. Слепым,
без тепла и впотьмах поначалу,
оживляясь рассудком одним,
не предвидя огня и пожара,
оно жило и нé жило... Дни
будут впредь и больнее, и тише,
и страшнее, быть может. Они
сквозь него станут видеть и слышать.

День, с утра рассеченный крыльями...

День, с утра рассеченный крыльями, напоённый свежестью неба,
и лиричен, и светел и, кажется, раздражает «ценителей хлеба»,
проносящихся мимо или же параллельно его мгновениям,
существующим независимо от слепого людского мнения.
Всё, что долго «глазами — в землю» или вечно «спиною к солнцу»,
неминуемо больно рвется, жёстко, как древесные кольца;
и, приняв оживление сердца, шевеление, скрытое в темени,
ужаснется потерям и страхам далеко зашедшего времени;
так безжизненно ждет касания семя, в лоно земли упавшее,
и трещит, разгадавши коды, прибавляясь в размерах и массою,

Страницы