Омилия

— А еще из просушенного мха можно делать… — Митчелл нагнулась и прошептала что-то мать Параскеве, седой монахине в очках, плетущей рядом четки. Та неожиданно покраснела.

— Чего можно делать? — не удержалась от вопроса мать София — самая старшая в комнате.

Мать Параскева поднесла свои губы к уху пожилой монахини.

— Ааа… — разочарованно протянула матушка, — Нам это уже с тобой, мать, не нужно. Если только сестры решаться.

— Это очень просто, — продолжала воодушевленно Митчелл. — А главное, совершенно экологически чисто. Вы хорошо просушиваете мох, делаете из него небольшие подушечки и зашиваете их в стерильные бумажные полотенца. Я сама пользуюсь с удовольствием…

Тут покраснели мы с сестрой Юлией, наконец, поняв о чем речь.

Поэма написана по сценарию одноимённого документального фильма режиссёра телеканала «Глас» Виктора Стеганцова.

Господь Всевышний для детей любимых
Красóты неземные создаёт.
Во времена потерь невосполнимых
Он в скорбях утешает Свой народ.
Он в колыбели сербской православной
Многострадальный Косово хранит.
С заботой на Балканах дух державный
И сербское сознание крепит.
В сраженьи туркам сербы проиграли –
Уж более шести веков назад.

Седеющий город, как странник с клюкой возле храма,
Бормочет молитву, и грезит о завтрашнем дне.
Святой простотою исполнен, и верит упрямо,
Что мир не сгорит в безрассудном холодном огне.

Беспечная молодость, мысли шальные и злые
Безбожные годы - безумный и страшный загул.
Всё минуло это, но совести раны былые
Его доконали, и город в тоске утонул.

Озябла душа, вены рек от хандры промерзают,
И стынут ладони ржавеющих рук-тополей.
Но город не спит, омывая проступки слезами…
Он выживет в чистой молитве и вере своей.

 Золотой дорогой мира,
Там, где сил земных престол,
Рассекая воздух с силой,
Улетал седой орел.

Проносились тучи мимо,
Звездный дождь разрезал ночь,
И казалось, все так мнимо,
И тоску не превозмочь.

В вечном поиске покоя
По дорогам вешних дней,
В искрах солнечного зноя
Мы увидим средь огней

Суть обещанного счастья,
и прозревшие – поймем,
не бывает легче власти,
чем Христа. К Нему пойдем

Мы дорогою тернистой,
Помолившись и приняв,
Облетают тихо листья,
Землю грешную обняв.

От века людскому роду,
Чтоб жить, попирая зло,
Господь даровáл свободу –
Свободу творить добро.

Свободу – как символ счастья,
Причастия к Небу нить, –
Средь фальши, скорбей, ненастья
Всему вопреки – любить.

Чтоб речь о святом струилась,
Где Истины глас затих, –
Свободу – возвысить милость,
Не внемля словам скупых.

Плачевна не участь нищих,
Но капищ греховных тьма.
Свобода врагов не ищет,
Не сводит людей с ума.

Не лгите! Не ту свободу,
Где злобно взбесилась плоть,
Где кровь, где мятеж народа,
Всем нам завещал Господь.

3.12.2010 г.

Я знаю, я приду.
Я снова буду там,
Где тишина,
Где Ты и я.
С Тобой наедине.
Где нет меня,
Так мало от меня,
Что нет границ Тебя во мне.
Я снова буду той,
Кто верой лишь живет
И не бросает слов,
Как бисер, напоказ.
Я снова буду той хрустальною водой
И ветром и волной,
Я буду. А пока…
Пока я здесь нужна,
И тут мой крест и боль,
И счастье и покой
и труд земной стези.
Пока я плоть и кровь
Но дух во мне живой,
А значит, я приду,
К Тебе через века…
 

Нагромождение металла
Я ощущаю за спиной,
Но этого, как видно, мало –
Металл я вижу пред собой,
А также слева, справа, сверху...
Куда, о Боже, я попал!
Как в глубине большого цеха,
Кругом металл, металл, металл…
О, металлическое время –
Жесть рук, чугун умов, сердец…
Ты чувствуешь, как метит в темя
Стального копия конец?
Ты мчишь в автобусе железном,
Тесним свинцовыми людьми,
И дуло медного обреза
К твоей приставлено груди,
И алюминьевые взгляды
Сверлят твою живую плоть,
И сотни мясорубок рады
Тебя в муку перемолоть…
Пусть бронза отливает лунно
И вьётся проволока-удав.
О, сердце, бейся не латунно!
О, ум, не превращайся в сплав!

Любовь, последняя надежда
И негасимой веры луч
На миг ушли. Гуляет между
Землёй и небом – стая туч…

Сегодня жизнь ты некрасива
Скупа, бедна в который раз.
А мы желаем позитива,
Что всякий день бежит от нас.

И мир становится продажным,
Где легче верить в чей-то культ.
Здесь всё случается однажды:
Рожденье, первый крик, инсульт.

И бесконечные мытарства,
И надо верить и любить.
С небес не падают лекарства,
А тут их не на что купить.

Или январь сгущает краски?
Не знаю, думаю, молчу.
Но будет время светлой Пасхи –
Я очень этого хочу!
20012

ЦИКЛ «ЧЕЛОВЕК»

Человек – это город, объятый войной.
Человек, это горы, восходящие в небо.
Он в избытке заполнен грехом и виной,
Просветляясь в исканьях духовного хлеба.

Человек – это ты, человек – это я.
И мы помним о смерти своей неизбежной.
Наш олень придет в срок. Упряжкой звеня,
Позовет из-за леса ослепительно нежно.

Обернемся назад, прощаясь светло,
Озаренные светом уходящего мира.
Вспоминая с любовью свое ремесло,
Уходящие с песней всенародного клира.

Если вверх ты посмотришь - увидишь корабль,
Окруженный сияньем, по небу проходит.
То душа поднялась как большой дирижабль.
Высочайшее счастье в полете находит.

01. 01. 2012
 

Долго не хотел печатать, зная, что обычно такого рода рассказы, вызывают сомнения, подозревая тривиальность и выдумку. Но решился, потому что это быль, её я слышал от одной из сестёр, рассказавшей мне эту историю. Имена изменены, художественно оформил рассказ ваш покорный слуга.

Врач, близко наклоняясь к бумаге, что- то долго и быстро писал. Анна молчала и ждала, когда он закончит писать. Не поднимая глаз от бумаги, врач будничным голосом сказал: «У вас, девушка, опухоль».
Анна почему-то улыбаясь, спросила у него:
— Что же мне теперь делать, доктор?
Врач ответил не сразу. Он дописал, поправил сползшие очки на переносицу, подвинул исписанный неопрятным почерком лист Анне и, посмотрев ей в глаза, устало сказал:
— Вот вам направление. Надо будет отщипнуть от опухоли кусочек и исследовать его в лаборатории. Частенько бывает, что опухоль оказывается просто бесполезным куском мяса, так что шансы всегда есть.

 Преблагословенная Владычице,
Утоли печали, успокой!
Разреши к ногам Твоим приблизиться,
Разреши беседовать с Тобой!

Ты ведь слышишь вздохи наши тяжкие,
Видишь слёзы, боль и скорбь в глазах,
Как бредут к Тебе, от бед уставшие,
В ризах плоти – грешных телесах.

Уплотнились давними пороками
Так, что даже дух отяжелел.
И какими нам идти дорогами,
Чтоб вернуться в Твой Святой Удел?

Распахни навстречу нам объятия,
Материнской лаской обогрей.
От рожденья ищем бессознательно
Тёплые лучи любви Твоей.

Утоли печали нам, Всепетая,
И молитвой слёзы иссуши.
Лишь с Тобой поделимся секретами,
Тайнами измученной души.

Лишь с Тобой и с Сыном Твоим – Господом
Будем откровенны и честны,
И расскажем, как страданий россыпи,
Забирают тёмной ночью сны.

Нам осталось верить и надеяться
Только, Всеблагая, на Тебя –
По Твоим молитвам жизнь изменится,
Новый мир откроем для себя!

Когда оно приходит, то не в гости, а на побывку к родной сестре, живущей на чужбине. Родина — место встречи родных — находится где-то глубоко внутри, куда вход посторонним воспрещён. Там говорят без слов или словами неведомого здесь языка, похожего на птичье пение...

Я слышу этот голос — такой родной, близкий, почти мой, но какой-то иной, отличный от меня — голос горней родины. Он заставляет трепетать узнаванием стеснённое сердце, и сердце начинает петь с ним в унисон, отзываясь.

Но шум, нескончаемый шум окружающего мира мешает. Мы вынуждены перекрикиваться сквозь этот надоедливый шум, наперекор шуму, несмотря на шум.

-Я не доверяю вам, не доверяю. Вы меня не понимаете, не хотите понять. И потому – всегда раните своими словами, вашим безразличием. В вас совсем нет любви! - разгоряченная, при последних словах я осеклась.
Мать Нина сидела с каменным лицом и смотрела на остывающий в чашках чай.
-Простите…– сказала я тихо.
-Иди спать. – Не глядя на меня, произнесла монахиня.

Это была ложь – и я знала это. Мать Нина любила меня, но любовь её была иной – любовью действенной и трезвой, мне же хотелось человеческого сочувствия и заботы.

Мне сегодня приснились стихи:
Как дыхание майского вечера –
Невесомы, воздушны, легки,
В сон ворвались открыто, доверчиво.

Разливаясь по струнам души,
Извлекали мелодию нежную…
Боже Правый, Господь мой, скажи,
Одарил вновь за что меня, грешную?

…Жизнь – качели, летящие вниз,
С неподвластным уму ускорением:
Взлёт, паденье – как будто «на бис»,
Повторяются дýшедвижения.

На подъёме, на взлёте легко,
В просветлённой душе отблеск Вечности,
От земли, от грехов далеко,
И два шáга к мечте, к бесконечности.

На секунду движенье замрёт,
И душа захлебнётся от радости,
И восторга волна захлестнёт
В высшей точке неслыханной благости.

Но опять вниз качели летят
По привычной для всех траектории.
Как всегда, то вперёд, то назад,
Всем знакомы повторы истории.

Задержалось движение вверх,
Я сижу на земле, я в отчаяньи.
Птицей взмыть не даёт тяжкий грех –
Мой сознательный грех и нечаянный.

История это случилась в далекие теперь уже 80-е годы прошлого века. Был я тогда безусым юнцом, алтарником или, как называли тогда, пономарем одного городского прихода. Настоятелем был иерей Александр, молодой священник, а вторым священником – иерей Петр*.

Сейчас этого батюшку непременно обвиняли бы в модернизме, да и он, вероятнее всего, был бы очень прогрессивным священнослужителем. Хорошее образование, прекрасное знание греческого и латыни батюшка Петр никогда не скрывал, поэтому мог вести богослужение попеременно на трех языках. Да и за столом цитировал Писание и святых отцов безошибочно и не краткими высказываниями, но пространными отрывками.

Вообще, и настоятель, и второй священник отличались образованностью, умом, способностью логически мыслить и доказывать свои убеждения. Очень хороший приход, очень добрые и интересные пастыри.

Было это на святках. Возбужденный отец Петр заскочил в алтарь и с немалым удивлением воскликнул: «Чудит отец Спиридон, на святки своих монашек причащаться благословляет!» Все мы: пожилой старший пономарь, настоятель и я – повернулись к отцу Петру с неподдельным интересом.

Ночь тиха и невесома,
Звёзд весёлая страна.
На соседней крыше дома,
Призадумалась луна.

Вдоль серебряной дорожки,
Курят два снеговика.
Кто-то пьяненький немножко
Пошутить хотел слегка…

Воском свеч пропахли святки
И еловою смолой…
Не до сна мне, чай несладкий
Пью с грузинской мушмулой.

Никого средь зимней ночи,
Лишь собачяя брехня,
Да игрушка-ангелочек
Молча смотрит на меня…
2012

Одарил нас Господь,- в наказанье за сладость,
Чудным даром зачать, и вынашивать радость.
И любовь расцветает прекрасным цветочком,
А на свет появляются сын или дочка.

На груди моей спишь, ты чудесный комочек,
Ты посланец небес, наш прекрасный цветочек.
Ты так сладко заснул, под крылом Ангелочка.
Спи родной мой, усни, мой сынок, или дочка.

Ты так нежно сопишь, и зеваешь так сладко.
Ты так сильно подрос, маловата кроватка.
Ты бежишь, ко мне ручки как к солнышку тянешь,
В твоих глазках испуг, вдруг меня потеряешь?

Вот и школьные дни пролетели как ветер.
И большие совсем, стали взрослыми дети.
И опять меня Бог наградит, иль накажет?
Как вы будете жить в этом мире, кто скажет?

И стою пред окном, и любуюсь картиной,
Как по жизни идут мои дочери с сыном.
И бегут ко мне, ручки как к солнышку тянут,
Мои внучки и внучек – наш небесный подарок. 

 Голубка белая по небу проносилась,
живой волной врезалась в высоту,
и таяли, сгорая, птичьи силы
и в глубине небес печально тух

Огонь уставшего сияющего сердца.
Быть может, плакала и мучилась она,
томилась в клетке, солнечное скерцо
ей слышалось, как талая весна.

Над городом плыла сияющая высь,
и каждый звук казался громогласным,
за всех, кто от пути не отреклись,
вставало солнце в облаке прекрасном.

В молчанье рушились и падали каменья,
и ложных истин жался прах к земле,
и лишь небес укромные селения
сверкали отрезвляюще во мгле.

Голубка белая по небу проносилась,
и светлый луч спускался в дивный сад
где купола церквей и дали золотились,
и каждый путник был покою тихо рад.

Когда мы слышим о чудесах, произошедших где то, какие чувства возникают в нас? Удивление? Да. Недоверие, сомнение? Определенно. Зависть? И такое бывает — как же, в том вот храме местночтимого святого видели, в этом икона мироточит, а у нас нет! И нет в нас, грешных, зачастую, и тени настоящего христианского чувства радости за единоверцев, ликования при известии об очередном проявлении Божией милости к людям.
А может, это вовсе и не повод для ликования, а предупреждение о надвигающейся опасности? Что вообще такое — чудо — в православном понимании, о чем оно нас может предупреждать? Наконец — зачем оно? Об этом мы попросили рассказать настоятеля храмов в честь иконы Божией Матери «Утоли моя печали» и святых апостолов Петра и Павла игумена Нектария (Морозова).

— Давайте попробуем уточнить определение. Что же такое чудо с точки зрения Православной Церкви?

— Строго говоря, понятию чуда трудно дать общее определение. Почему? С одной стороны, под чудом мы подразумеваем какое-то действие Божие. С другой стороны, кто дал нам право одни действия Божии считать чудом, а другие нет? Действием Божиим является сотворение этого видимого мира, причем — сотворение из ничего. Считать ли это «просто действием Божиим», или чудом? Наверное, все-таки чудом.