МЕЖДУ ДВУХ ОТЦОВ.
«Сбавь спеси, Джек Норфольк, сдержи свой язык –
Знай – куплен и продан хозяин твой Дик».
(В. Шекспир. «Ричард Третий») (1)
Игумен Маркелл, настоятель Николо-Еланского мужского монастыря – древнейшей обители Михайловской епархии, стоял на колокольне, как Ярославна – на стене Путивля, и вглядывался в безоблачный голубой небосвод, раскинувшийся над его головой, словно шелковый шатер. И казалось ему, как когда-то в детстве, что оттуда взирает на него с ласковой улыбкой Господь, Отец Небесный. Он избрал отца Маркелла на служение Себе еще с тех пор, когда тот был еще маленьким мальчиком, не знавшим своего земных родителей. Как там, в Псалтири – «отец мой и мати моя остависта мя, Господь же восприят мя» (2) Отец Небесный вел его путем правды и осыпал великими дарами, сподобил благодати иночества и священства и, как верного раба Своего, поставил над многими. Эти храмы, чьи золоченые главы поблескивают внизу, эти старинные здания, отремонтированные его трудами, эти тщательно возделанные поля, раскинувшиеся до самого горизонта, это озеро, в котором, как в зеркале отражается небо, этот безоблачный день – все эти красота и великолепие - дары отцу Маркеллу от Отца Небесного.. Слава Богу за все!
Впрочем, сегодня Господь посылает ему еще один Свой дар. Вчера из Михайловска отцу Маркеллу позвонил сам епископ Михаил и сообщил, что Николо-Еланский монастырь намерен посетить важный гость – господин Отфрид Хаммель, богатый бизнесмен из немецкого города Мюнхена. Об этом человеке отец Маркелл был наслышан уже давно. Ведь именно герр Хаммель возглавлял крупную российско-германскую машиностроительную компанию «Роллмар», которая с давних пор регулярно жертвовала крупные суммы на возрождение Николо-Еланской обители. И, что всего удивительнее – в свое время руководство этой компании само вышло на отца Маркелла и предложило финансовую помощь. Чудо, да и только! Разве не так?
Разумеется, отец Маркелл приложил все усилия к тому, чтобы достойно подготовиться к встрече столь дорогого и важного гостя. Разве мог он черной неблагодарностью заплатить за все то добро, которое этот человек сделал для его монастыря? Тем более, что господин Хаммель – иностранец и иноверец, чья щедрость совершенно бескорыстна. Не так ведут себя михайловские бизнесмены, перед которыми приходится изрядно полебезить прежде, чем они соизволят раскошелиться на святую обитель. Да и то… зато на кутежи в ресторанах и всевозможные греховные развлечения они денег не жалеют. Зато при случае не преминут напомнить о том, что о Боге никогда не забывают, и на Церковь регулярно жертвуют. Увы, таких смиренных и бескорыстных благотворителей, как господин Хаммель, в Михайловске днем с огнем не сыскать… Поэтому в Николо-Еланском монастыре этого удивительного человека ждет радушная встреча. Тем более, что она наверняка послужит залогом его дальнейших щедрот.
Разумеется, узнав о предстоящем визите в Николо-Еланский монастырь господина Хаммеля, отец Маркелл велел провести в храмах генеральную уборку, хорошенько подмести двор, срубить сухие ветви с росшей посреди него огромной вековой ели, на которой, согласно древнему преданию, во оны времена была обретена чудотворная икона Святителя Николая (отчего обитель и получила свое название) привести в порядок клумбы с цветами и самих себя. В итоге после целого дня непрестанных трудов Николо-Еланский монастырь приобрел такой ухоженный и благолепный вид, что даже самый дотошный немец, обозрев его, удовлетворенно воскликнул бы «зер гут»! По крайней мере, сам отец Маркелл именно так и воскликнул. Разумеется, мысленно, чтобы «не давать повода ищущим повода». Проще сказать, чтобы не смущать братию иностранными словами, вместо привычных церковнославянских «добро зело» или всем известного по старому советскому фильму – «лепота». С ударением на первый слог.
Но на этом приготовления к встрече важного гостя не закончились. Отец Маркелл договорился с архиерейским водителем, Сергеем Петровичем Белугиным, более известном в церковной среде под прозвищем «Белуга», что тот известит его, когда выедет из Михайловска с господином Хаммелем. И теперь, в ожидании его звонка, с высоты колокольни с удовлетворением обозревал свои владения – двор, поросший аккуратно подстриженной травкой, вазы с пышными букетами цветов у входа в собор, и двух послушников, тянущих от монастырских врат к собору красную ковровую дорожку, как это делалось, когда в Николо-Еланский монастырь приезжал сам архиерей. А по обеим сторонам дорожки шпалерами, как солдаты на параде, выстраивалась братия в полном монашеском облачении. Разумеется, согласно рангу. Первыми – иеромонахи, потом монахи мантийные, за ними – рясофорные, а уж потом – простые послушники в черных подрясниках и скуфейках. Все причесанные, умытые, с четками в руках. Воинство духовное – любо-дорого взглянуть!
Но, словно невесть откуда взявшаяся туча, затмившая безоблачный небосвод, отцу Маркеллу вдруг вспомнилось странное послание, которое он обнаружил в почтовом ящике их старого дома, когда недавно приезжал по делам монастыря в Михайловск. В конверте с наклеенными на него пестрыми немецкими марками находилась записка, написанная по-русски на листе плотной желтоватой бумаги довольно крупным, хотя несколько неровным почерком, каким обычно пишут старики.
«Мой дорогой Мартин! – значилось в записке. – Скоро я приеду в Россию, чтобы встретиться с тобой. Твой отец».
Поначалу игумен Маркелл не поверил своим глазам. В самом деле, что за глупые шутки? Нет у него никакого отца! Впрочем, вряд ли это шутка. Таким не шутят, как говаривал его дедушка. Видимо, тому, кто был виновником его появления на свет, вдруг отчего-то вспомнилось, что в России у него есть сын. Неужели ему невдомек, что этот сын видеть его не хочет? Ведь его растили и воспитывали другие люди...
Память мгновенно перенесла отца Маркелла в те далекие времена, когда он был еще ребенком. И звали его тогда Мартином…
* * *
Родителей своих Мартин не знал. С тех пор, как он помнил себя, рядом с ним были дедушка с бабушкой. Дедушка, Евстафий Николаевич Яворский, худощавый, по-юношески стройный старик с высоким лбом и проницательными голубыми глазами, был священником, мало того – настоятелем старинного кладбищенского Успенского храма на окраине города Михайловска, больше похожей на деревню, чем на один из районов областного центра. А бабушка, Матрена Тарасовна, была при той же церкви и певчей, и просфорней, да еще и по дому успевала хозяйничать, и внучонка воспитывать. На все руки она была мастерицей! Где еще найдешь такую замечательную бабушку!
Хорошо жилось Мартину у дедушки с бабушкой! Хотя поначалу удивлялся он, отчего это у всех соседских ребятишек есть мамы, а то даже и папы, а у него их нет. Ведь не может быть, чтобы у него не было родителей! Куда же тогда они подевались?
Дедушка на эти вопросы внука отмалчивался или отвечал уклончиво: «много будешь знать – скоро состаришься». Зато бабушка Мария Тарасовна не играла в молчанку, и без обиняков отвечала внуку:
-Лучше б ты про них не спрашивал! О таких, как твои родители, и говорить-то грех. Если хочешь знать, мать твоя – не мать, а… (здесь бабушка произнесла словцо, которое Мартин видел даже в старых церковных книгах… другое дело, что во время службы его никогда не произносили, заменяя чем-то более благозвучным … зато сосед дядя Вася по пьяни на всю улицу клеймил этим словечком свою разбитную жену Любку)! Нет бы ей отца с матерью слушаться… родители-то лучше знают, как надо жить… так нет же! Хотела жить своим умом да своей волей, а нет бы вспомнить, куда своя воля-то заводит! И в Бога она не верила, и не молилась, не постилась, и в храм не ходила. Это ж отцу-то какой позор, что дочку в вере не смог воспитать! А мне-то, мне-то, матери, каково?! Да ей, что я, что отец были не указ, вот она и бегала, как коза в огород, на всякие там танцульки да на кружки спортивные. Ей, видишь ли, спортсменкой хотелось стать, гимнасткой. Да разве это хорошо – при народе полуголой бегать, прыгать, да ногами дрыгать? Вот и допрыгалась – отправили ее в Германию на какие-то там то ли соревнования, то ли сборы, а она там соблудила. Да добро бы с кем из наших, а то (тьфу!) с немцем. Видать, такой же был вертихвост, как она. Да ему что? Сделал свое дело и был таков! А ее Бог наказал – померла в одночасье, без покаяния. Сосуд у нее там в голове какой-то лопнул, что ли, оттого и померла. Вот оно как! Смерть грешников люта. Вот если не станешь нас с дедушкой слушаться, и тебя Боженька накажет, да так, что потом пожалеешь, да поздно будет. Боженька долго ждет, да больно бьет!
-Да что ты, мать, ребенка-то стращаешь? – вмешивался дедушка – Вон он, того и гляди, разревется…
-Оттого и стращаю, чтобы страх Божий имел. Как же жить без страха-то? Вон, мать его страха Божия не имела… А теперь горит в аду!
-От страху пользы немного. Пусть лучше не боится Бога, а любит его. – гладил дедушка по вихрастой головенке внука, испуганно уткнувшегося ему в колени. – Пойдем-ка, Мартынушко, во двор. Я там дровец поколю, а ты их в дом носи да складывай у печки аккуратненько. Поможем бабушке… Так нам Сам Господь заповедал – трудиться и ближним помогать. А потом я тебя научу, как из дощечки разные штуки вырезать… Хочешь – ложку, а хочешь – кораблик. Бабушка нам тряпочек даст для парусов. А то скоро весна, самое время кораблики-то по лужам пускать. А, как сломается у бабушки старая деревянная ложка, которой она борщ мешает, ты ей взамен новую вырежешь. То-то она обрадуется, что внук у нее на все руки мастер…
И дедушка уводил Мартина с собой, подальше от строгой бабушки, чтобы научить его чему-нибудь полезному по хозяйству. А дедушка Мартина чего только не умел! И столярничать, и слесарничать, и шить, и штопать, и даже класть печи. Разумеется, Мартин старался не отставать от дедушки и учился у него всему в охотку. Очень он хотел быть похожим на дедушку. А отец Евстафий между делом рассказывал ему о Боге, Отце Небесном, Который этот мир сотворил. И Который так любит людей, что ради их спасения от смерти и греха принес в жертву Сына Своего Единородного. Распяли Сына Божия злые люди, но Он воскрес из мертвых и открыл верующим в Него и любящим Его райские двери. И, тот кто любит Господа, верует в Него и вслед за Ним идет, тому Отец Небесный помогает и дарует ему в этой жизни всякие блага. А по смерти примет его во Царствие Свое. Но если даже случится так, что по неразумию или по своеволию своему отречется человек от Отца своего Небесного, Он никогда его не оставит. Ибо нет выше и сильней той любви, которой всех нас любит Господь, Отец наш Небесный.
Что до Марии Тарасовны, то и она не упускала случая внуку о Боге рассказать. О том, как сидит Боженька на облаке и смотрит оттуда на землю, и все-все видит. Никуда от Него не спрятаться. И знает Боженька не только, что каждый человек делает, но даже, что он думает. И, если кто не молится, не постится, заповеди Господни не соблюдает, в храм не ходит, того Бог за это наказывает, чтобы образумился, пока не поздно, и грешить перестал. А, если он не одумается и умрет без покаяния, то гореть ему вечно в аду кромешном. Страшно Боженьку прогневать, ох, как страшно!
Слушал Мартин дедушку, слушал бабушку… и подчас казалось ему, что верят они в разных богов. Ведь не может того быть, чтобы один и тот же Бог и любил людей больше отца с матерью, и наказывал их за непослушание вечными муками. Поэтому грозного Бога, о Котором рассказывала бабушка, Мартин боялся. А Отца Небесного, о Котором говорил ему дедушка, любил всем сердцем своим. И решил, что, раз нет у него родителей, будет ему Отец Небесный вместо родного отца. Когда же он вырастет, то будет Ему служить. Как дедушка. А пока что Мартин готовился к этому. Почти каждый день вместе с дедушкой он шел на службу в Успенский храм, где, облаченный в маленький стихарь, сшитый бабушкой из старой жаккардовой занавески, подавал отцу Евстафию кадило, выносил из алтаря свечку и громко, с выражением, читал на клиросе часы и Трисвятое. Видя это, старушки-прихожанки умилялись, называли Мартина Божиим дитятком, и в один голос твердили, что быть ему священником, а, может, и монахом. А то и самим Владыкой, архиереем, он станет. Так предрекла Мартину сама Марфа, которую считали за блаженную, а кое-кто, не иначе как по маловерию своему - за пройдоху и сплетницу. А как оно на самом деле было — то лишь Бог знал. Жила Марфа милостыней, носила в вонючих, донельзя грязных лохмотьях, какие любая мало-мальски уважающая себя побирушка напялить погнушается, и ходила из храма в храм. Что в одном услышит — то в другом перескажет, да еще и от себя прибавит — поди, докажи, что сама она это выдумала! Тем более, что Марфа на язык остра была и обличать, получать и предсказывать очень любила. Даже самих батюшек подчас обличала — вот оно как! Оттого они Марфу тайно недолюбливали, да виду не показывали, чтобы народ не соблазнялся. Ведь наш народ блаженных любит и, если что, в обиду не даст…
Вот однажды, когда Мартин с дедушкой на службу в Успенский храм шли, повстречалась им Марфа. Подошла к Мартину, заулыбалась, погладила его по голове и заохала:
-Ах ты, дитятко мое сладкое, христовенькое! Будущий Владыченька…
Услышав это, отец Евстафий отчего-то нахмурился и пресек красноречие Марфы, вручив ей мелкую купюру. Пророчица местного значения тут же спрятала ее в карман и, не удостоив старого священника благодарностью, заковыляла прочь, то и дело оглядываясь через плечо и что-то ворча. Тем все и кончилось… вот только слова ее запали в сердце Мартину. Да и как иначе! Ведь бабушка Матрена Тарасовна считала Марфу прозорливицей. Вот она ему и напророчила...
А Владыкой быть хорошо… еще лучше, чем батюшкой! Ведь он не пешком в храм ходит, как дедушка, а привозят его туда на машине. И встречают его колокольным звоном, и специальную дорожку ковровую для него расстилают… поди, ступи на нее ненароком, сразу зашипят церковные старухи, как гусыни, зашикают, прогонят, как наглого мышонка, забравшегося на стол, в вазочку с печеньем А еще архиерею все кланяются и руку ему целуют… даже дедушка так делает, когда у них в храме Владыка служит. Нет, лучше всего быть Владыкой! Тем более, что это предрекла ему прозорливая старица Марфа…
Мартин так уверился в этом, что, когда прихожанки Успенского храма спрашивали у него, кем он хочет стать, когда вырастет, то, не задумываясь отвечал:
-Я буду Владыкой.
Старушки умиленно кудахтали, хвалили Мартина, гладили по головке, угощали карамельками. И этим еще больше укрепляли его желание стать Владыкой. В самом деле,
разве это не лучший удел на свете? И достается он лишь избранным, любимцам Отца Небесного. Таким, как он.
Бабушка тоже одобряла желание Мартина стать Владыкой. Правда, по своей природной суровости, бурных восторгов по этому поводу она не проявляла. А прихожанкам говорила так:
-Призрел Господь на наше горе. Утешил хоть внуком. Может, и впрямь монахом станет. А ведь монаху такая благодать дана, что он весь свой род до седьмого колена вымаливает. А уж Владыке такая благодать дана, да такая, что и помыслить страшно. Вот оно как!
Однако отец Евстафий, похоже, имел на сей счет совсем другое мнение. И когда однажды Мартин проговорился ему, что хочет стать Владыкой, дедушка недовольно сдвинул к переносице седые кустистые брови и пробурчал:
-Ты что, сдурел?
-Мне так Марфа обещала… - принялся оправдываться Мартин.
-Нашел, кого слушать! Бабы наскажут… Ты, небось, думаешь – хорошо, когда тебе все кланяются да ручку целуют. А ты о другом подумай, о том, что Господь наш сказал – «кому дано много, много и потребуется, и кого много вверено, с того больше взыщут» (3). И думать не смей, чтоб Владыкой стать! Знай себя и будет с тебя! Понял?
-Понял, дедушка. - послушно произнес Мартин. Разумеется, он был не в силах расстаться со своей мечтой стать Владыкой. Но, чтобы не огорчать дедушку, сделал вид, что послушался его. Ведь своего дедушку он любил больше всех на свете… даже больше, чем строгую бабушку. Кого же еще ему было любить? Не отца же с матерью, которых он в глаза не видел!
Что до отца Евстафия, то и он любил своего внука Мартынушку, как отец и мать, вместе взятые. Учил его всему, что знал сам, причем не только словом, но и собственным примером. И за внука готов был стоять горой. Именно так случилось, когда Мартин пошел в школу и среди его одноклассников пронесся слух, что вместе с ними учится внук попа, да еще и сын немца. Разумеется, после этого Мартин сразу же стал изгоем. Какими только обидными прозвищами и кличками не награждали его одноклассники! Что до учителей, то они молча наблюдали за этой травлей, не спеша пресечь ее и тем самым молчаливо поощряя обидчиков Мартина. Тем более, что этот поповский внучонок наотрез отказывался снять нательный крестик и вместо него надеть пятиконечную красную звездочку с кудрявой головенкой вождя всех племен и народов. Почуяв свою безнаказанность, наиболее ретивые гонители Мартина от слов перешли к делу, и на каждой перемене всем классом с яростными криками гонялись за ним по школьным коридорам, как безжалостные гончие за затравленным зайчонком. И горе было Мартину, когда они настигали его… Однажды, после очередного избиения, Мартин прибежал домой в разорванной рубашке, с кровоподтеком под глазом, и. плача навзрыд, заявил дедушке с бабушкой, что больше ни за что не пойдет в школу. Матрена Тарасовна, по привычке, начала призывать на головы обидчиков все кары небесные и сулить им по смерти адские муки. Зато дедушка, подробно расспросив и успокоив плачущего Мартина, на другой день сам отвел его в школу. При этом он облачился в свою лучшую рясу, надел серебряный наперсный Крест, украшенный разноцветными блестящими камешками, похожими на леденц\овые карамельки. Этот Крест Мартин не раз видел на дедушке в храме. Но вслед за этим отец Евстафий повесил себе на грудь то, что никогда не показывал внуку - два ордена Боевого Красного Знамени и медаль «За боевые заслуги». Разумеется, Мартин слышал от Матрены Тарасовны, что во время Великой Отечественной войны его дедушка служил на полуострове Рыбачий, а до того – еще на какой-то «финской войне». И там, на войне, случилось с ним некое чудо, после которого он дал Богу обет стать священником. Но сам отец Евстафий никогда ничего не рассказывал о тех временах. И в тот день, отправляясь с внуком в школу, он в первый и единственный раз надел свои фронтовые награды. Осенний день был теплым, и дедушка шел без пальто, спокойно и величественно, как на параде, и проходившие мимо взрослые и дети с изумлением косились на седобородого старика, на его рясу, Крест и боевые награды. Войдя в школу, отец Евстафий решительно направился в сторону кабинета директора, а Мартин робко перешагнул порог класса, ожидая очередного шквала оскорблений и насмешек. Однако, класс встретил его гробовым молчанием. А на первой же перемене к Мартину подошел его самый главный недруг, Серега Белугин, и сказал:
-А я и не знал, что твой дедушка - не просто поп, а еще и герой! Теперь пусть только кто попробует тебя обидеть – я первый ему задам!
Так и жил Мартин у дедушки с бабушкой, помогая им по дому и в храме. Ни в пионеры, ни в комсомол он не вступал, но во всем остальном ничем не отличался от одноклассников. Также ходил с ними в походы и на экскурсии, собирал макулатуру и металлолом, участвовал в самодеятельности, занимался в разных кружках при Михайловском доме пионеров. А в девятом классе по совету дедушки поступил на водительские курсы. Школу он окончил одним из первых учеников, чуть-чуть не дотянув до серебряной медали, и собирался поехать в Загорск, в семинарию, чтобы выучиться на священника. Тем более, что его дедушка старел и сдавал здоровьем, так что уже с трудом мог удерживать в ослабевших, дрожащих руках причастную Чашу. Однако отец Евстафий настоял на том, чтобы перед поступлением в семинарию внук отслужил в армии. И не раз говаривал ему – тот, кто не пройдет армейскую школу – тот не мужчина.
Убежденный в этом, Мартин служил не за страх, а за совесть. А так как, благодаря дедушкиной выучке, был он умельцем на все руки, да еще и с машинами управлялся так же ловко и умело, как цыган — с конем, определили его при штабе, командующего возить. Разумеется, Мартин регулярно писал дедушке с бабушкой о ом, как идет его служба. И получал от отца Евстафия ответные весточки с благословением, отеческими напутствиями и поклонами от бабушки. Увы, старый священник не дождался возвращения внука из армии. Он умер незадолго до того, как Мартин демобилизовался. Умер, как жил, достойно и праведно, отслужив свою последнюю Литургию и причастившись Святых Таин. Не довелось старику увидеть своего внука – подросшего, возмужавшего. Не довелось и дожить до тех времен, когда «Мартынушко» сменит его у Престола. Царство Небесное, вечный покой!
Вскоре после смерти отца Евстафия парализовало Матрену Тарасовну. Еще недавно бойкая, жизнерадостная, властная, теперь она лежала пластом, с отнявшейся левой половиной тела, безучастная ко всему вокруг, и лишь время от времени заходясь в том жутком, беззвучном рыдании, каким по поводу и без плачут люди после инсульта. Увы, смерть отца Евстафия сразила наповал и ее… лишь забыла забрать вместе с ним. Так что теперь Мартину, взявшему на себя заботы о бабушке и хлебе насущном, пришлось расстаться с мечтой о поступлении в семинарию, и уж тем более — об архиерействе. Да и стоило ли растравлять душу несбыточными мечтами? Тут, как говаривал дедушка Мартина, только и остается, что положиться на Бога и молиться, чтобы Отец Небесный Сам все к лучшему управил. А там — слава Богу за все.
И что же? Этот мудрый дедушкин совет оказался как нельзя кстати. Господь и впрямь управил все к лучшему. Как раз в эту пору епископу Михайловскому и Наволоцкому Исидору, которого старухи-прихожанки за глаза звали по-простому – «Владыкой Сидором» понадобился водитель. И вскоре Мартин, поминая добром своего дедушку, который в свое время посоветовал ему выучиться на водителя, уже сидел за рулем архиерейского автомобиля. А, как известно, быть водителем у Владыки не только почетно, но и перспективно. Ведь многие из архиерейских шоферов со временем вырулили в священники, а то и повыше. Если не верите, то спросите об этом, например, протоиерея… впрочем, он об этом уже давно позабыл... или сделает вид, что позабыл. В самом деле, стоит ли почтенному протоиерею вспоминать о таких подробностях своей биографии? Негоже… а ведь было...
Вот Мартин и возил Владыку Исидора... А епископ по дороге беседовал с ним о том, о сем, просто так, для собственного развлечения. Ведь архиерей — тоже человек. И, бывает, что ему хочется покалякать с кем-нибудь по душам. Так сказать, не по-архиерейски, а по-человечески. Увы, священнослужители, привыкшие испытывать священный трепет при одном виде своего Владыки, для этой цели не годятся. Ведь ему что-нибудь не так скажешь — и пиши пропало. Всем памятна история о том, как некий священник, пожелав последовать примеру своего собрата по алтарю, который снискал расположение Владыки, устраивая в каждый его приезд обильное угощение, вместо милости впал в опалу и чуть не угодил под запрет. А почему? Да всего лишь потому, что, когда Владыка осушил рюмочку, самым вежливым образом поинтересовался, не желает ли его преосвященство вторую… Казалось бы, что тут особенного? Однако архиерей вспылил, ибо счел в вопросе священника намек на его пристрастие к выпивке. А нет бы незадачливому батюшке спросить просто - «Владыко, по единой?» Поэтому болтать по душам с епископом для священника — дело опасное. А Мартин был простым мирянином, и, при всем уважении к архиерею, не заискивал перед ним, стремясь поскорее добиться рукоположения в священный сан, как это делали его предшественники, а держался просто и искренне, как с детства привык держаться с людьми. Епископу это нравилось. Вдобавок, Мартин, будучи парнем хозяйственным, да еще и мастером на все руки, без дела сидеть не привык. Поэтому в свободное от работы время он не бил баклуши, а занимался ремонтом старого деревянного здания епархиального управления, больше похожего на деревенскую избу-пятистенок, чем на место, где вершились все церковные дела в Михайловской области - починил покосившиеся ворота, настелил во дворе новые деревянные мостки, к высокому крыльцу приладил удобные перильца, а рядом поставил скамейку, которую сразу облюбовали архиерейские сибирские коты Мурзик и Барсик. Ведь на этой скамейке им было так удобно греться на солнышке и поджидать в гости соседских кошек…
А однажды, перед Праздником Рождества Христова, Мартин соорудил во дворе епархиального управления ледяной вертеп. Внутри вертепа, устланного сеном, еловыми ветками и зеленым мхом, находились выпиленные из фанеры и ярко раскрашенные изображения Святого Семейства, точь-в-точь, как на софринской поздравительной открытке. Рядом расположились бычок и ослик, почти как живые. У входа красовались фигуры коленопреклоненных пастухов и волхвов с ларцами в руках. Сверху вертеп был украшен елочной гирляндой с разноцветными лампочками и Вифлеемской звездой изо льда. А по бокам зеленели две пушистые елочки, увешанные блестящей мишурой. Владыка на этот вертеп налюбоваться не мог. Ведь в тех южных краях, откуда он был родом, Праздник Рождества Христова не обходился без вертепа, и ему казалось странным, что на Севере такой традиции не было. А так как Михайловск, хоть и областной центр, но, в сущности, большая деревня, где все друг друга знают, и любая новость разносится во мгновение ока, то на Святках во двор епархиального управления началось самое настоящее паломничество. Взглянуть на вертеп приходили не только священники из городских храмов и те, кто нес в них послушание, но даже те люди, которые в церковь отродясь не заглядывали. Говорят, будто в ту пору дорожка к епархиальному управлению была так широко вытоптана ногами любопытных, что хоть на машине по ней езди. И что именно с тех пор в михайловских храмах на Рождество стали ставить вертепы. И Владыке удовольствие, и детям радость.
Но вершиной хозяйственной деятельности Мартина стал ремонт архиерейского дома, тоже одноэтажного, деревянного, и к тому времени изрядно обветшавшего. Разумеется, на этот раз он работал не в одиночку, а собрал строительную бригаду. Между прочим, руководил той бригадой его давний школьный приятель Серега Белугин, за громкий голос прозванный «Белугой». За этот ремонт Владыка Исидор на Пасху наградил Мартина архиерейской грамотой.
Как раз в это время, в начале девяностых годов теперь уже минувшего века, Михайловской епархии были возвращены два мужских монастыря - Свято-Троицкий Наволоцкий и Николо-Еланский, названный так потому, что в стародавние времена пустынник Иона, искавший уединения в непроходимых северных лесах, обрел на одной из тамошних елей икону Святителя Николая, а рядом — святой источник с целебной водой. Иона, посчитав это за Божие знамение, построил под елью часовенку и келейку для себя. Однако, зажегши свечу, не ставят ее под спудом, но на подсвечнике, и светит всем…. (4). И к старцу Ионе стали один за другим приходить все новые искатели иноческого жития. Они построили себе кельи, а на месте часовенки возвели деревянный храм с колокольней. А потом принялись просить старца Иону стать их игуменом. Однако, как повествовало предание, он по смирению своему отказался принять тяжкое бремя начальствующего. Когда же монахи надумали отвезти старца в Новгород для рукоположения в священники и возведения в игуменский сан, Иона тайно покинул монастырь и безвестно исчез в дремучих северных лесах, предпочитая пустынное уединение бремени власти.
Разумеется, столь ответственное дело, как возрождение монастыря, не каждому под силу. Но, так как Мартин уже успел зарекомендовать себя отличным хозяйственником и организатором, Владыка Исидор решил поручить ему возрождение Николо-Еланского монастыря. Ну а потом, если Мартин успешно справится с этим трудным послушанием… В самом деле, чем не будущий игумен? Внук священника, церковный устав знает с детства, по-церковнославянски шпарит так, что только от зубов отскакивает, умеет и в колокола звонить, и петь на клиросе, не путая распевы и гласы (5). Вот только согласится ли Мартин стать монахом? Ведь в этом выборе ему не указ даже сам Владыка. А он еще так молод… в эти годы юноши мечтают о любви, о семейном счастье, о детях. Тем более, что многие михайловские священники почтут за честь иметь Мартина своим зятем. Человек, к которому благоволит архиерей – жених завидный. Разве не так?
Однако, вопреки опасениям архиерея, Мартин без колебаний заявил, что готов принять монашеский постриг. Ибо желает безраздельно служить одному лишь Отцу Небесному. Ибо сказано в Священном Писании – «неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женившийся заботится о мирском, как угодить жене» (6). Разумеется, Владыка Исидор отнесся к его словам с известной долей скептицизма, потому что хорошо помнил старую поговорку, грубую, но весьма справедливую - «монах-то монах, кабы не что-то в штанах». Возможно, юноша недооценивает те искушения, которые испытывают монахи… впрочем, дело прежде всего. Николо-Еланский монастырь должен быть возрожден. И Мартин с этим справится. Что до остального, то это его выбор.
Увы, даже такому мудрому человеку, как Владыка Исидор, было невдомек, что Мартина побудило стать монахом вовсе не желание посвятить свою жизнь служению Господу. Точнее, не только оно. И монашеский постриг был одним из залогов исполнения его давней, детской мечты. Точнее, пророчества, которое когда-то давно сделала Марфа.
Вскоре в Спаси-Преображенском кафедральном соборе Владыка Исидор лично постриг Мартина в монахи с именем Маркелла, в честь одного из римских епископов, принявших во времена гонений на христиан мученическую смерть за веру. Через неделю после этого монах Маркелл был рукоположен во диакона, затем — во иеромонаха. После чего был отправлен возрождать Николо-Еланский монастырь.
За это послушание отец Маркелл взялся с присущими ему ответственностью и пунктуальностью, с головой погрузившись в хлопоты, как добытчик жемчуга — в морские глубины. Он искал благотворителей, открывал в Михайловске иконные лавки и ездил в Софрино за товарами для них и церковной утварью, нанимал строителей, следил за ремонтными и строительными работами, не забывая, по примеру основателя обители, старца Ионы Еланского, лично участвовать в них, собирал братию. Разумеется, за всеми этими делами в Николо-Еланском монастыре он бывал лишь наездами. Однако в его отсутствие молитвенная жизнь в Николо-Еланском монастыре не прекращалась и уставные Богослужения совершались своим чередом. Потому что отец Маркелл заблаговременно позаботился об этом, отыскав в Михайловске двух одиноких, перебивавшихся с хлеба на квас, заштатных стариков-священников, знавших еще его дедушку, и предложил им переехать в Николо-Еланский монастырь. Разумеется, те согласились и не пожалели об этом. Ведь в монастыре они жили на всем готовом, окруженные всеобщим уважением и ни в чем не нуждаясь. Компанию им составляла бабушка Матрена Тарасовна, которую отец Маркелл перевез из Михайловска в Николо-Еланский монастырь, поручив уход за парализованной старушкой одному из послушников, в прошлом медбрату. И, то ли благодаря заботливому уходу, то ли по некоей иной, сверхъестественной причине, которую мы обозначаем кратким, но звучащим сурово и правдиво, как «аминь», словом «чудо», Матрена Тарасовна, после смерти мужа лежавшая пластом и не проявлявшая интереса к жизни, воспряла телом и духом. Теперь она важно расхаживала по монастырю, опираясь на резную клюку, похожую на игуменский посох, и с присущей ей суровостью наставляла братию, чтобы не смели они гневить Бога не токмо словом или делом, но даже помышлением, ибо Господь долго ждет, да больно бьет, и уж, если покарает, то так, что мало не покажется. Разумеется, монахи и послушники с самым почтительным видом выслушивали наставления Матрены Тарасовны, хотя нельзя с достоверностью утверждать, что ее слова, влетая им в одно ухо, тут же не вылетали в другое. Разумеется, Матрена Тарасовна была чрезвычайно довольна всеобщим вниманием и почетом, которыми она была окружена в Николо-Еланском монастыре. Когда же отец Маркелл, заботясь о душе своей любимой бабушки, постриг ее в монахини с именем Мастридии и подарил ей облачение, которое привез самой Москвы, а в придачу - аметистовые четки, старушка впервые за свою долгую жизнь признала, что, хотя от осины не родятся апельсины, однако из этой поговорки все же иногда случаются исключения…
Когда у матери Мастридии случился повторный инсульт, отец Маркелл был в Москве, в командировке по делам монастыря. Однако, узнав о случившемся, он, бросив все дела, вылетел в Михайловск. Увы, ему не довелось застать бабушку живой. Он смог воздать Матрене Тарасовне лишь последний долг – лично отпеть ее и похоронить на монастырском кладбище, среди вековых елей и сосен, возможно, помнивших самого старца Иону Еланского…
* * *
...Под оглушительный и торжественный колокольный звон, от которого, казалось, содрогалось само небо, архиерейский автомобиль въехал в распахнутые ворота Николо-Еланского монастыря медленно и торжественно, как триумфальная колесница императора — во врата великого Рима. Важного заграничного гостя встретила стройная череда монахов и послушников, выстроившаяся шпалерами справа и слева от красной ковровой дорожки, протянутой от ворот к крыльцу монастырского собора. Этот смотр духовного воинства в черных одеждах возглавлял сам отец Маркелл в полном облачении, с серебряным наперсным Крестом и игуменским посохом в руке. Белуга проворно выскочил из автомобиля, распахнул дверцу… и оттуда вышел человек средних лет, в неброском, но явно очень дорогом, и, как сказали бы в старину, ловко пошитом костюме серо-стального цвета. В руке гость держал кожаный портфель с золочеными уголками. Разумеется, неискушенный человек принял бы незнакомца за господина Хаммеля. Но за годы послушания у епископа отец Маркелл научился отличать подлинное от поддельного. Поэтому он сразу понял — перед ним всего-навсего секретарь. Что до портфеля, то он из настоящей крокодиловой кожи, а блестящие уголки – серебряные, с позолотой. Вот бы ему такой… А где же господин Хаммель?
Секретарь почтительно склонился, помогая своему хозяину выйти из машины. И отец Маркелл увидел невысокого худощавого старика с бледным, гладко выбритым лицом. Одет он был с такой же изысканной простотой, что и его секретарь. И держался с тем царственным достоинством, что отличает власть имущего от простых смертных, величественного короля – от простого слуги. На мизинце у него поблескивало тонкое серебряное колечко.
Как ни странно, черты лица господина Хаммеля показались отцу Маркеллу знакомыми… Неужели он где-то уже видел этого человека? Нет, исключено! И все же отчего он не мог отвести взгляд от этого лица, одновременно знакомого и незнакомого? Странное дело – его тянуло к этому человеку, причем так властно и неудержимо, словно они были родными друг другу. Неудивительно, что отцу Маркеллу невольно пришло на ум, что вскоре ему предстоит встреча с еще одним гостем из Германии. С его отцом. Ишь, объявиться вздумал! Век бы ему не видеть этого человека! Незваный, нежеланный гость… не то, что этот господин Хаммель, живое воплощение благородства и порядочности. Конечно, отцов не выбирают… но он бы почел за счастье иметь своим отцом этого человека, а не какого-то там… Впрочем, зачем ему земной отец? Ведь у него есть Отец Небесный, Податель всех и всяческих благ. Разве лучший из земных отцов может сравниться с ним?
Приятной неожиданностью для отца Маркелла оказалось то, что господин Хаммель прекрасно говорил по-русски. Разумеется, он произносил слова и фразы с акцентом, присущим иностранцу, но все же настолько хорошо, что могло показаться – он прожил в России много лет. Он уже приготовился рассказать господину Хаммелю историю Николо-Еланского монастыря, показать ель, на которой некогда был обретен чудотворный образ Святителя Николая, а также саму эту икону, и наконец, святой источник, бьющий из чаши, выложенной цветными камешками. Ну, а потом, разумеется, будут прогулка по лесу, посещение заповедной грибной полянки (а на самом деле, плантации, устроенной хозяйственным отцом Маркеллом, где выращивались белые грибы), прогулка на лодке по озеру… Гость будет доволен…точно также, как те иностранцы, которых отец Маркелл уже не раз принимать в себя в монастыре. Ведь они так любят пресловутую «русскую экзотику»…
Однако, к изумлению отца Макелла, господин Хаммель повел себя иначе. Прогулка по лесу, посещения грибной полянки и катание по озеру не произвели на него никакого впечатления. Не заинтересовал и его святой источник под вековой елью, на ветвях которой, словно новогодние игрушки, были развешаны новенькие латунные корцы (7) с крестами на ручках. Зато он чрезвычайно внимательно, с присущей немцам пунктуальностью, осмотрел мраморные иконостасы и гранитные полы в храмах, новехонькие колокола на звоннице, не забыв поинтересоваться их стоимостью. Обозрел хозяйственные постройки, содержавшиеся в образцовом порядке, тщательно возделанные поля и огороды, скотный двор с ухоженными породистыми коровами… и при этом был явно удовлетворен увиденным. Казалась, с его тонких, бескровных губ вот-вот сорвется довольное «зер гут». При этом господин Хаммель держался так, словно в Николо-Еленском монастыре отец Маркелл был лишь управляющим. А хозяином - он.
Осмотр обители затянулся на несколько часов, однако господин Хаммель не выказывал ни малейшего признака утомления и держался на удивление бодро и уверенно. Зато отец Маркелл, не ожидавший от своего гостя столь живого интереса к хозяйственным и финансовым делам монастыря, изрядно устал. Поэтому он мысленно вздохнул с облегчением, когда затянувшаяся экскурсия по Николо-Еланской обители наконец-то завершилась и важного гостя с почетом провели в игуменский корпус, к столу, уставленному изысканными постными угощениями – от заливного из сига, выловленного в монастырском озере, до крохотных соленых рыжиков и исходящих ароматным жиром кулебяк с палтусом. Впрочем, были тут и знаменитая сметана с монастырской фермы, и соперничавшие с ней в густоте и жирности сливки, и румяный пирог с морошкой, а ароматный ноздреватый хлеб... чего там только не было!!
-Все это наше, монастырское! – не преминул похвалиться отец Маркелл. Но господин Хаммель лишь одобрительно кивнул в ответ, не удостоив его даже кратким «зер гут». После этого они некоторое время они сидели молча, словно между ними, как говорили в старину, «тихий ангел пролетел».
Впрочем, затишье длилось недолго…
* * *
-Ну, здравствуй, сынок…
Отец Маркелл вздрогнул. Кто это сказал? Да кто это мог сказать? Сегодня он слишком много думал о своем отце… неудивительно, что ему почудилось…
-Вот мы с тобой и встретились. – закончил начатую фразу господин Хаммель. И отец Маркелл понял – ему не почудилось. То, чего он всей душой хотел бы избежать, свершилось. Этот господин Хаммель – его отец. Вот почему его лицо казалось отцу Маркеллу таким знакомым! Он видел эти черты, когда смотрел на себя в зеркало. Как же они похожи друг на друга… И все же разве между ними может быть что-то общее, кроме внешнего сходства? Ведь это - тот самый немец, с которым согрешила его покойная мать. Наверняка, он и ввел ее в грех… Мало того – этот человек за столько лет ни разу не поинтересовался судьбой своего сына! Хотя наверняка знал о его существовании. Разве так поступают настоящие отцы?!
Игумен Маркелл гневно сверкнул глазами… и тут же опустил их, не выдержав проницательного, властного взгляда господина Хаммеля. А тот спокойно пояснил:
-Не удивляйся. Я давно интересуюсь тобой и твоими делами. Но теперь нам пришло время познакомиться. Ты ведь получил мое письмо? Вот я и приехал. Хотя непохоже, что ты рад меня видеть.
-Откуда вы узнали обо мне? –растерянно пробормотал отец Маркелл.
-От твоего деда. Я много раз писал Маше… твоей матери. Но она не отвечала. Я решил, что она на меня в обиде… Но потом мне пришло письмо от твоего деда. Из него я узнал, что Маша умерла. И что у меня в России есть ты.
-Тогда почему вы вспомнили обо мне только сейчас?
Отец Маркелл чувствовал, что теряет контроль над собой, но не мог сдержаться. Ведь теперь он видел в господине Хаммеле не благотворителя, перед которым нужно заискивать, а отца, который… (да что тут говорить?) который столько лет не хотел знать собственного сына. А теперь вдруг соизволил вспомнить о нем. С какой стати?
-Я всегда помнил о тебе. – невозмутимо ответил господин Хаммель. - И, будь моя воля, каждый месяц посылал бы тебе самые дорогие подарки. Но твой дедушка не разрешил мне это делать. Он написал мне, что его внук должен считать себя русским и ничем не отличаться от своих сверстников. Иначе те будут завидовать ему и считать чужаком. Твой дед был очень мудрым человеком, Мартин. Возможно, он был прав, что не рассказывал тебе обо мне. Но поверь, я очень хотел увидеться с тобой. Но прежде в этом еще не было надобности…
-А теперь я вам понадобился… Зачем?
-Хороший вопрос. – тонкие губы господина Хаммеля скривились в усмешке. Как говорят у вас в России, не в бровь, а в глаз. Я вижу, ты унаследовал не только мою внешность, но и деловую хватку… Да, Мартин, ты мне понадобился. Я хочу передать тебе свое дело. Свой бизнес. Свои капиталы. В свое время я получил все это в наследство от деда по матери. Моим наследником станешь ты.
-Но мне от вас ничего не надо! – воскликнул отец Маркелл так решительно, словно перед ним сидел не его отец, а сам Мефистофель, коварный покупатель людских душ, никогда не остающийся внакладе. – Все, что нужно, мне дает Отец Небесный!
-Не горячись, сынок! – снисходительно усмехнулся господин Хаммель. - Ты просто не понимаешь, ЧТО я тебе предлагаю. Взгляни на меня. В своей стране я - один из самых крупных, самых богатых, самых влиятельных бизнесменов. Любое мое желание – закон не только для моих подчиненных, но и для самых влиятельных политиков, для так называемых деятелей культуры (эти слова он произнес с нескрываемым презрением), для самых известных журналистов и отборных красавиц всех мастей, которые продают себя за столь высокую цену, что слывут неприступными. Да что там! Многие из тех, кто утверждает, будто служит Богу, без зазрения совести готовы нарушить все Его заповеди, лишь бы угодить мне. Я доволен жизнью, как если бы был королем. И хочу поделиться с тобой своим могуществом. Став моим наследником, ты получишь все, что ни пожелаешь. Неужели тебе этого не хочется? Не верю.
-Замолчите! – не выдержал отец Маркелл.- Вам не удастся купить меня!
Господин Хаммель нахмурился, помолчал немного… А потом произнес:
-Я не сержусь на тебя, сынок. Тебе внушили, что человек должен во всем полагаться лишь на Бога. Но придет время, когда ты поймешь – я был прав. И хочу тебе только добра. Но пока нет смысла доказывать тебе это. Скоро ты во всем убедишься сам… В этом портфеле ты найдешь то, что тебе понадобится для приезда ко мне в Германию. Я жду тебя. До скорого свидания, сынок.
С этими словами герр Отфрид резко встал и царственной походкой направился к двери. Отец Маркелл последовал за ним, от волнения забыв даже перекреститься.
Вместе они вышли на улицу. Но если на лице отца Маркелла читались растерянность и тревога, то господин Хаммель выглядел таким же бесстрастным и надменным, как всегда. Лишь его тонкие губы кривились в едва заметной улыбке, словно он уже принял какое-то решение и мысленно говорил сам себе: «зер гут».
* * *
Спустя две недели отец Маркелл был вызван в епархиальное управление, к Владыке Иринарху, уже третий год как сменившему на Михайловской и Наволоцкой кафедре переведенному куда-то в теплые края престарелого епископа Исидора. Вслед за тем по всей епархии разнеслась весть – отец Маркелл лишен сана и разжалован из игуменов в рядовые монахи. За что? Епархиальная пресса не давала никаких разъяснений на этот счет. Зато оппозиционная газета «Правда-матка», редактором которой был известный охотник за скандалами Ефим Абрамович Гольдберг, из номера в номер потчевала читателей всевозможными историями о порочных наклонностях и позорных деяниях отца Маркелла, причем настолько занятными, что по сравнению с ними печально известная скабрезная поэма про секс-гиганта Луку Мудищева казался невинной книжкой для дошколят. Номера с этими статьями раскупались во мгновение ока, увеличивая тиражи газеты и доходы господина Гольдберга в Интернете шли оживленные обсуждения личности и поведения отца Маркелла, открывались новые факты, обнаруживались очередные свидетели, пустое переливалось в порожнее, участники дискуссий изливали друг на друга пресловутые словесные удобрения, по обилию своему превосходившие воды Ниагарского водопада… Неудивительно, что после этого в Николо-Еланский монастырь валом повалили любопытные, желавшие поглядеть на пресловутого двуногого волка в овечьей шкуре, как теперь, с нелегкой руки ушлых газетчиков, величали бывшего игумена Маркелла. Однако, к их великому разочарованию, экс-настоятель после своего низложения как сквозь землю провалился. Куда он подевался – не знал никто из братии. Разумеется, в людских глазах исчезновение отца Маркелла стало еще одним свидетельством его виновности и его нераскаянности. Впрочем, людской интерес к перемыванию чужих костей не бесконечен. Так что вскоре об отце Маркелле забыли. И хорошо, что так.
А в это время несчастный отец Маркелл, затаившись в полузаброшенном дедушкином доме, как затравленный зверь – в укромной норе, оплакивал свою горькую участь и терзался догадками - за что на него обрушилась столь жестокая и несправедливая кара? Ведь, видит Бог, он невиновен. Тогда почему Отец Небесный, помогающий несправедливо осужденным и оклеветанным, не поможет ему? Ведь отец Маркелл с детских лет всегда и во всем поступал по Его воле. Что же ему теперь делать? Как быть? Ведь по всему видно, что Господь отверг его…
Вернуться в Николо-Еланский монастырь и, под видом покаяния в грехах, терпеливо нести бремя незаслуженного позора? Или собственной рукой оборвать нить своей жизни без будущего? Нет, только не это! Что ж, придется ехать в Германию, к господину Хаммелю. Ведь из двух отцов – Небесного и земного, у бывшего игумена Маркелла теперь остался лишь один отец – чужой и чуждый ему, встреча с которым оказалась столь роковой…
Приняв это решение, отец Маркелл стал готовиться к отъезду со спокойствием самоубийцы, деловито проверяющего, насколько крепка намыленная веревка и выдержит ли перекладина, к которой он привязал этого пенькового удава, тяжесть его тела... Впрочем, будучи человеком практичным, отец Маркелл надумал первым деклом продать старый дедушкин дом. Не бросать же его просто так… Увы, это оказалось не так просто, как он думал поначалу. Потому что немногочисленные покупатели, будучи столь же практичными людьми, предлагали за дом, по их словам, ветхий и годный только на дрова, лишь жалкие гроши. Разумеется, отец Маркелл не соглашался продавать родовое гнездо за бесценок, сделки срывались одна за другой, отчего его отъезд в Германию грозил затянуться надолго. Но тут бывший школьный товарищ отца Маркелла, Сергей Белугин, в свое время по его протекции ставший личным архиерейским водителем, единственный, кто время от времени навещал низложенного игумена в его тайном убежище, принося ему в качестве утешения бутылку своей любимой водки «Белуга» и настойчиво, но неизменно безуспешно сопровождавший свой дар советом «пей, тоска пройдет», явился к нему с хорошей новостью – он нашел покупателя. Точнее, этот человек сам отыскал его. А откуда он узнал, что у Белуги есть приятель, который продает дом – и вовсе непонятно. Впрочем, на ловца и зверь бежит. А по виду и по выговору он не из местных, чужак какой-то. И цену за дом он предлагает очень хорошую… да за такие деньги можно новехонький коттедж купить, со всеми удобствами! Что ж, грех не облапошить дурака! Подфартило тебе, Мартин, одно слово, подфартило!
-Кстати, у нашего епархиального секретаря, отца Геннадия, новый «Мерседес» появился. – сообщил Белуга. – А ведь еще месяц назад жаловался, что хочет приобрести новую иномарку, да только купишек нет. Клад, что ли, нашел?
Отец Мартин пропустил его слова мимо ушей. У этого Белуги на уме лишь машины да выпивка. Что до отца Геннадия… то после того, как с ним поступили его бывшие собратья по алтарю, он их больше знать не хочет.
Вскоре дом был продан. А перед тем, как навсегда покинуть родные края, отец Мартин снес в Успенский храм семейные иконы. И сжег в печи все памятные вещи, оставшиеся от дедушки с бабушкой - их документы, немногочисленные фотографии, пачку исписанных поздравительных открыток, перевязанных синей атласной ленточкой, вышитые Матреной Тарасовной полотенца, хранившиеся в недрах старого комода, как золотые монеты – в сундуке скупого рыцаря, и густо пропахшие нафталином и душистым мылом. Пусть чужая рука не коснется этих дорогих для него вещей. А память о дедушке с бабушкой навсегда останется в его уме и сердце. И умрет вместе с ним.
Несколько дней отец Маркелл приносил семейные реликвии в жертву всепожирающему пламени старой русской печки, в которой когда-то его бабушка Матрена Тарасовна пекла хлеб и пироги. И хотя сердце его при этом обливалось кровью, руки бестрепетно делали свое дело… Между прочим, в одном из ящиков комода, под рубашками дедушки, которые старый священник занашивал до дыр, чтобы на сэкономленные деньги получше приодеть любимого внука, он нашел синюю жестяную коробку с белыми собачками на крышке. В таких коробках люди обычно хранят самые дорогие для себя вещи. Вот и у его бабушки имелась похожая коробка, где лежали золотые сережки и перстенек с зеленым александритом, которые Матрена Тарасовна не надевала никогда. Потому что это был подарок, который сделал ей отец Евстафий, когда у них родилась дочь. Что до жестяной сокровищницы отца Евстафия, то в ней отец Маркелл обнаружил маленький золотой, судя по всему, крестильный крестик с оборванной цепочкой, а также письма на немецком языке, подписанные «Отфрид Хаммель». Было там и тонкое серебряное колечко, на котором было выгравировано то же имя… Отцу Маркеллу показалось, что точно такое же кольцо он видел на мизинце у господина Хаммеля… Впрочем, ему было не до того, чтобы размышлять и строить какие-то догадки на сей счет А еще на самом дне коробки обнаружилась половинка выцветшей фотографии с беззаботно смеющимся молодым парнем, в котором трудно было узнать сурового старика с надменным лицом, господина Отфрида Хаммеля. И все-таки это был он… Впрочем, в следующий миг отец Маркелл, подобно грозному ангелу, ввергающему в вечный огонь грешную душу, бестрепетно швырнул в пылающую печь и фотографию и колечко…
На другой день он навсегда покинул Михайловск.
* * *
В отличие от отца из Евангельской притчи, господин Хаммель встретил сына весьма сдержанно. И не устроил веселого пира по случаю его приезда. Впрочем, и не упрекнул сына ни в чем. Хотя его тонкие губы кривила едва заметная довольна улыбка…
Впрочем, отец Маркелл не заметил этого. Пережитые потрясения надломили его, отняв волю к жизни. Словно пойманная и посаженная в золотую клетку вольная птица, он был безучастен ко всему, и часами молча сидел в своей комнате, невидящим взглядом уставившись в окно. Что до господина Хаммеля, то он не стремился сблизиться с сыном, однако внимательно наблюдал за ним. Впрочем, однажды, зайдя к нему, как бы ненароком произнес:
-Неужели ты так тоскуешь по родине сынок? Странно мне это… ведь она тебе не мать, а мачеха. Кстати, видишь вон тот дом с витражными окнами? Рядом с ним есть русская церковь. Не хочешь ли сходить туда? Повидаешь своих соотечественников, помолишься своему Богу…
Отец Маркелл не ответил. Лишь молча встал и подошел к окну. Заметив это, господин Хаммель поспешил уйти. Придя в свой кабинет, угол которого занимал массивный старинный сейф с латунными накладками в виде орлов, он взял в руки мобильный телефон, набрал номер… И, с довольной усмешкой глядя из окна, как его сын выходит на улицу, произнес:
-Отец Симеон!
После чего заговорил отрывисто и властно, словно король, отдающий приказание своему слуге.
Когда он закончил, в ответ послышалось:
-Я все понял, господин Хаммель. Не извольте беспокоиться Я сделаю все, как вы хотите. Надеюсь, вы останетесь довольны. И впредь не оставите меня своими щедротами. А я всегда к вашим услугам.
* * *
…Епископ Маркелл, в новой шелковой рясе, с бриллиантовой панагией на груди (8), стоял у стрельчатого окна своей резиденции и гордо, словно покоритель горной вершины, взирал на раскинувшуюся внизу аккуратно подстриженную лужайку, похожую на пушистый бархатный ковер, на клумбы, пестреющие яркими цветами, на парк с вековыми деревьями, помнившими те далекие времена, когда между ними, беседуя со знатными дамами на душеспасительные темы, совершал променад прежний хозяин этих владений – кардинал из древнего рода немецких баронов фон… да не все ли равно. Ведь теперь все это принадлежало ему, викарию самого первоиерарха Истинной Русской Зарубежной Церкви, архиепископа Архелая!
Сегодня ему позвонил отец, господин Отфрид Хаммель, и заявил, что намерен приехать к нему. Видимо, оттого епископу Маркеллу и вспоминался сейчас тот день, когда он, в ту пору всего лишь игумен захолустного русского монастырька, стоял на колокольне, поджидая гостя из Германии. И ему еще было невдомек, что этот человек окажется его отцом. Тот день разделил жизнь епископа Маркелла на «до» и «после». Не раз ему казалось, что встреча с земным отцом была катастрофой, подобной извержению вулкана для раскинувшегося у его подножия древнеримского городка, о котором им рассказывали когда-то, на школьном уроке по истории. Как же он заблуждался! Отец Небесный никогда не оставлял его. Он лишь послал ему испытание, чтобы наставить на путь истинный. А потом прославил великой славой. Разве не так?
Мог ли он, жалкий беглец из России, спеша в тот русский храм, притаившийся между домов, как жемчужина в раковине, знать, что приход туда станет для него началом новой жизни? Но именно так и случилось. Едва он вошел в эту церковь, с любопытством рассматривая иконы и росписи на стенах, как навстречу ему из алтаря вышел высокий седовласый священник в полном облачении, с тремя наперсными крестами, в сверкающей митре. Вылитый Святитель Николай со старинного образа! Он назвался настоятелем этого храма, протоиереем Симеоном. И, сразу же признав в отце Маркелле человека из России, с истинно русским гостеприимством пригласил в свою келью на чашку чая. При этом он был так приветлив, так участлив, что отец Маркелл сразу же почувствовал к нему доверие. Тем более, что этот отец Симеон был чем-то похож на его покойного дедушку. Вот только в глазах его светилось лукавство… впрочем, возможно, это ему просто показалось. Ведь этот отец Симеон – поистине человек Божий!
О чем они тогда говорили, отец Маркелл забыл. Запомнил лишь одно, самое важное. Пристально глядя на него, отец Симеон поинтересовался, уж не является ли он священником? А может, он еще и монах? Когда же изумленный отец Маркелл спросил, откуда он об этом догадался, отец Симеон лишь загадочно произнес в ответ:
-Знаменася на нас свет лица Твоего, Господи…
И тогда отец Маркелл понял – перед ним не простой священник, а прозорливый старец. Разумеется, он не раз слышал о старцах, даже читал о них в книгах. Но одно дело – читать о старцах, и совсем другое – самому встретиться с одним из них. В таком случае, ему необходимо рассказать старцу о себе. Наверняка он подскажет отцу Маркеллу, как ему жить дальше. Ведь все прозорливые старцы обычно так и делают. По крайней мере, в книгах.
Разумеется, он тут же поведал отцу Симеону свою печальную историю. Старец был так растроган услышанным, что даже прослезился. А потом с сочувственным вздохом промолвил:
-Нет, отче, Господь не отвернулся от вас, а сподобил пострадать за Него от тех, кто, в отличие от вас, не имеет духа Христова. А, как сказано в Писании, «кто духа Христова не имеет, тот и не Его» (9). Грешники всегда гнали праведников. Сам Спаситель наш был распят по вине книжников и фарисеев… Перенесите же это испытание, как подобает верному рабу Божию, и благо вам будет. Уповаю, что велика будет мзда ваша, не токмо в жизни будущего века, но еще и сей, временной жизни. Пока же положитесь во всем на Господа, не скорбите и не унывайте. И, ради вашей любви к Отцу Небесному, чтите вашего земного отца, слушайтесь его и помогайте ему во всем. Ибо сказано в Писании – благо будет тому, кто чтит своих родителей. Я же буду молиться, чтобы Господь, Отец наш Небесный, управил пути ваши.
После этой беседы с прозорливым старцем отец Маркелл воспрял телом и духом. Теперь его было не узнать. Он с головой погрузился в работу над собой, постигая то, что было необходимо для сына господина Хаммеля, немца, будущего бизнесмена. Учил немецкий язык и то, что принято называть светскими манерами. Вникал в тонкости отцовского бизнеса, и настолько преуспел в этом, что вскоре стал правой рукой своего отца. Теперь в этом преуспевающем молодом бизнесмене в дорогой одежде, с безукоризненными манерами и царственной осанкой, знатоке лучших автомобилей, изысканных яств и дорогих вин, невозможно было узнать простодушного и пылкого игумена Маркелла. Тем более, что отец Симеон не видел ничего греховного в этой метаморфоз, медленно, но верно происходившей с его духовным сыном. И уверял отца Маркелла, что одежда не делает ни монахом, ни королем. И сам Святитель Игнатий (Брянчанинов) говаривал, что можно носить фрак и при этом в душе быть иноком, чуждым мирских соблазнов. Таким, как отец Маркелл.
Между прочим, прозорливый старец убедил отца Маркелла в том, что его отъезд из России был вовсе не вынужденным. Сам Господь извел его из этой нечестивой страны, запятнавшей себя кровью бесчисленных мучеников за веру Христову, как праведного Лота из Содома и Гоморры. Ведь Русская Церковь – безблагодатная, и со времен недоброй памяти Патриарха Сергия (10) сотрудничала с богоборной властью. А некоторые священнослужители, включая даже кое-кого из церковных иерархов, и вовсе были агентами КГБ. Считать таких иуд своими собратьями по алтарю равносильно пресловутому «участию в бесплодных делах тьмы» (9). Впрочем, и Русская Православная Зарубежная Церковь со времени своего вхождения в состав Московского Патриархата, лишилась благодати Божией. Ибо если ложка дегтя портит бочку меда, то что будет с ложкой меда, вылитой в бочку с дегтем… Зато Истинная Русская Зарубежная Церковь (12), во главе с архиепископом Архелаем, к которой отец Симеон имеет честь принадлежать, свята и благодатна. Ибо они не имеют ничего общего с теми, кто запятнал себя служением гонителям веры, или якшается с таковыми, тем самым предавая память святых Новомучеников и Самого Христа.
Отец Маркелл с пылом неофита, которому наконец-то открылась истина, слушал слова отца Симеона, и верил им так же безоговорочно и без сомнений, как Священному Писанию. Тем более, что книги о Новомучениках и Царственных Страстотерпцах, которые он пристрастился читать на досуге, укрепляли его веру в то, что, служа в Русской Православной Церкви, он шел прямиком к погибели. Как же вовремя Отец Небесный остановил его и направил на путь истинный! Этими мыслями он делился с отцом Симеоном, не замечая, что прозорливый старец выслушивает его признания с той довольной ухмылкой, какую можно увидеть на лице опытной кухарки, следящей за тем, как подрумянивается в печи состряпанный ею пирог…
Вскоре произошло событие, которое отец Маркелл счел за чудо, за знак благоволения к нему Отца Небесного – его пригласил к себе сам архиепископ Архелай, глава Истинной Русской Зарубежной Церкви. О подобной чести бывший игумен не смел и мечтать. Ведь, по рассказам отца Симеона, Владыка Архелай был великим архипастырем, происходившим из древнего царского рода Рюриковичей, духовным наследником и крестником самого Первоиерарха Русской Православной Зарубежной Церкви, Митрополита Антония (Храповицкого) (13), мудрым и ревностным архипастырем, подобным великому Святителю Филарету Московскому… Поэтому получить у него аудиенцию удостаиваются лишь избранные, лишь самые достойные…
Разумеется, отец Маркелл был несказанно рад, что оказался избранным и достойным. И вместе с отцом Симеоном отправился в Берлин, где была резиденция Владыки Архелая.
Войдя в увешанную иконами приемную, где в резном деревянном кресте, похожем на трон, восседал благообразный седовласый архиерей в муаровой рясе, с массивной панагией на груди, с гранатовыми четками в руке, словно сошедший со старинного портрета, отец Маркелл был настолько потрясен его видом, смиренным и величественным одновременно, что, забыв о том, сколь за время своего житья в Германии успел стать богатым и влиятельным бизнесменом, господином Хаммелем-младшим, упал перед ним на колени и благоговейно, как святыню, облобызал пухлую руку архиерея, благоухающую розовым маслом и ладаном. В ответ Владыка Архелай одарил его любезной улыбкой и удостоил краткой беседы, после которой заявил:
-Я много наслышан в тех страданиях за Христа, которые вы претерпели в России. Но мы вменяем ни во что несправедливо наложенные на вас прещения и готовы принять вас к себе… с возведением в сан архимандрита.
Ни одна успешная торговая сделка не доставила отцу Маркеллу столько радости, как это предложение. Отец Симеон был прав! Вот Господь и вознаградил его за страдания, перенесенные на бывшей родине. Он привел его в истинную Церковь и сподобил великой чести не только принадлежать к ней, но и быть ее служителем.
Увы, ликующий, ослепленный радостью, он не заметил, как наблюдая за ним, многозначительно переглянулись архиепископ Архелай и отец Симеон.… И улыбнулись друг другу той вошедшей в поговорку лукавой усмешкой авгуров, древнеримских жрецов и гадальщиков, поднаторевших в искусстве дурачить доверчивых простаков (14).
* * *
После возведения в сан архимандрита отец Маркелл был вне себя от радости. Впрочем, радость его длилась недолго. Да, теперь он мог служить в храме вместе с отцом Симеоном. Он обзавелся целой ризницей дорогих облачений, на которые его прозорливый духовник взирал с нескрываемой завистью, как кот – на запретную сметану. Хотя вскоре отец Маркеел купил себе новые, еще более роскошные ризы – бархатные, парчовые, златотканые, в которых он выглядел не монахом, а сущим королем. А старые великодушно презентовал отцу Симеону, на задумываясь о том, обидит ли это старика. Он не знал, что отец Симеон был более чем доволен… но не его подарком, а совсем по иной причине…
Впрочем, когда архимандриту Маркеллу наскучило покупать себе все новые и новые облачения, у него, как у старухи из сказки о рыбаке и рыбке, появилась новая забота. Ведь он служил в храме, настоятелем которого был не он, а отец Симеон. Неудивительно, что отец Маркелл в беседе с отцом Симеоном однажды посетовал… разумеется, не на это, а на то, что приходов Истинной Русской Зарубежной Церкви не так уж много. Вот и в Мюнхене им принадлежит всего лишь один-единственный храм. Как же они будут нести людям свет Истины?
-Увы, отче. – вздохнул отец Симеон. – Наше избранное стало невелико, как и наши доходы… Нам остается лишь уповать на помощь Божию и молиться, чтобы Господь помог нам возвещать людям истину и правду Его.
И что же? Не прошло и недели после этого разговора, как к архимандриту Маркеллу явился некий старик-немец, который предложил ему в дар старинную усадьбу в окрестностях Мюнхена. По словам старика, этот дом принадлежал его семье, ведущей свой род от немецких баронов. Впрочем, одним из его владельцев был кардиналом. И перед кончиной предсказал, что в будущем его жилище поселится бискуп (15). Однако он решил расстаться с родовым гнездом, поскольку уже не в силах содержать усадьбу в должном порядке. Вдобавок, дети, живущие в Америке, приглашают его переехать к ним. Разумеется, он пытался продать усадьбу, но за нее ему предлагали сущие гроши. Поэтому он надумал подарить ее отцу Маркеллу. Ведь отец Маркелл – священник, а со временем наверняка станет епископом, как предсказывал его предок-кардинал.
Когда архимандрит Маркелл осмотрел подаренную усадьбу, радости его не было конца. Какое великолепие! Какая роскошь! Старинная резная мебель из мореного дуба и черного дерева, драгоценные фламандские гобелены с вытканными на них сценами из Ветхого Завета, сводчатые галереи, картины и портреты кисти великого Альбрехта Дюрера. А еще – капелла, которую можно перестроить в православный храм. Не усадьба, а самая настоящая архиерейская резиденция, гораздо лучше той, в которой живет в Берлине архиепископ Архелай!
Разумеется, отец Маркелл, он же господин Мартин Хаммель, не пожалел средств на ремонт старинной усадьбы. Тем более, что его отец, давно и безуспешно сражавшийся с неизлечимой болезнью, носящей грозное название «канцер» (16), к тому времени уже отошел от дел, передав ему свою фирму и все свои капиталы. Что до капеллы, то отец Маркелл превратил ее в православный храм в честь Святых Царственных Страстотерпцев, и служил в нем по выходным и Праздникам, посвящая остальное время бизнесу. Что до прихожан, то отец Маркелл под угрозой увольнения обязал всю свою прислугу присутствовать на этих службах. В самом деле, разве от не был полновластным владыкой этих полностью зависящих от него людей, имевшим право требовать от них все, что ни пожелает? Другую часть прихожан его храма составляли нищие, которые за присутствие на Богослужении получали пару бесплатных гамбургеров и стакан чаю. Подобная благотворительность не стоила отцу Маркелл почти ничего – для раздачи нищим он по дешевке скупал из окрестных закусочных нераспроданные вчерашние бутерброды и спитой чай. Выдавались они по специальным пластмассовым жетонам, раздававшимся при входе в храм, причем лишь тем из нищих, кто полностью отстоял службу. Кое-кто благословлял за это отца Маркелла, а кто-то втихомолку проклинал сквозь зубы. Однако в его храме никогда не было недостатка в желающих утолить если не духовную жажду, то хотя бы обыкновенный голод. Чем отец Маркелл несказанно гордился.
Вскоре его вновь пригласил к себе Владыка Архелай. И, когда отец Маркелл, войдя в его кабинет уже без прежней робости, смиренно, но с достоинством склонил голову под благословение, архиерей смерил его довольным взглядом и промолвил:
-Я наслышан о ваших трудах во славу Божию, отче. Безусловно, они заслуживают награды. Тем более, что мы стареем и нуждаемся в преемниках. Таких, как вы. Я хочу предложить вам принять на себя бремя архипастырского служения и стать моим викарием.
Отец Маркелл понимал, что он что-то должен ответить Владыке Архелаю. Но от радости мысли в его голове путались, так что он пылко и поспешно… пожалуй, даже слишком пылко и поспешно, произнес первое, что пришло ему в голову:
-Приемлю и нимало вопреки глаголю!
Архиепископ Архелай довольно усмехнулся. К счастью, будущий епископ этого не заметил.
* * *
Епископскую хиротонию над отцом Маркеллом совершили два архиерея, одним из которых был архиепископ Архелай. Собственно, это был весь епископат Истинной Русской Зарубежной Церкви. Но какое до этого было дело новоиспеченному Владыке Маркеллу! Ведь его мечта исполнилась – вот он и стал Вдадыкой, как когда-то напророчила ему вещая старица Марфа.
А накануне хиротонии, в приемной Владыки Архелая, протоиерей Симеон по знаку своего архипастыря вручил отцу Маркеллу объемистый сверток, в котором оказалась роскошное, шитое золотом, архиерейское облачение.
-Прими сие, наш собрат во Христе. – торжественно произнес архиепископ Архелай. – Это облачение принадлежало самому великому Первоиерарху нашему, Митрополиту Антонию (Храповицкому), моему крестному отцу. Он завещал передать его самому достойному из своих преемников. И сейчас я выполняю его волю, ибо духовным взором своим провижу в вас достойного продолжателя архипастырских трудов великого светильника истинной веры.
Отец Маркелл принял сверток из рук архиепископа Анастасия с таким благоговением, словно это драгоценное облачение вручал ему Сам Отец Небесный…
Слава Тебе, Боже, ща все во веки! – готов был воскликнуть он. Но, вовремя вспомнив о том, что будущему Владыке негоже вести себя подобно пылкому юноше, благоразумно промолчал.
Что до архиепископа Архелая и отца Симеона, то, наблюдая за ним, они вновь обменялись улыбками, не менее загадочными, чем улыбка Джоконды…
* * *
.
Шум во дворе вернул епископа Маркелла из приятных воспоминаний в не столь приятную явь. В распахнутые настежь ворота медленно, как катафалк, въезжала черная «Тойота» его отца, господина Отфрида Хаммеля. Почти, как тогда, в Николо-Еланском монастыре… И секретарь, изрядно постаревший за эти годы, так же услужливо открыл дверцу, помогая своему хозяину выйти из машины. Вот только господин Отфрид, хоть и старается держаться с былым царственным величием и невозмутимостью, едва стоял на ногах. Что ж, неудивительно – последний год он почти не выходит из различных клиник. От его врачей, самых лучших, самых дорогих и все же бессильных в борьбе с неумолимой и неподкупной смертью, епископ Мартин знал – жить его отцу осталось недолго. Впрочем, какое это имеет значение? Как говорится – король умер, да здравствует король! Господин Хаммель-младший давно уже стал полноправным владельцем и отцовской компании, и отцовских капиталов, влиятельным, сказочно богатым человеком, чьи желания – закон. Мало того – он теперь Владыка, викарий архиепископа Анастасия и наверняка – его будущий преемник. А господин Отфрид Хаммель отжил свое. Кому он теперь нужен? В таком случае, что же он хочет от Владыки Маркелла?
-Я уезжаю, Мартин. - произнес господин Отфрид Хаммель, входя в комнату и без приглашения тяжело опускаясь в массивное старинное кресло с оскаленными львиными мордами на подлокотниках.
Епископ Маркелл поморщился. Он не любил, когда этот человек называл его мирским именем. Странное упорство. Или тем самым господин Хаммель стремиться унизить его, напомнив, что всем своим нынешним богатством и могуществом сын обязан ему? Ничего, ему недолго осталось это терпеть…
Впрочем, епископ Маркелл не произнес этого вслух. А учтиво поинтересовался:
-Уезжаете? Куда?
-В Швейцарию. Я снял лучший отель на берегу Женевского озера. Решил напоследок утроить пир горой, как король из Фулы дальней… Ты знаешь эту историю? (17) Король Фулы любил одну женщину и получил от нее в дар золотой кубок…
-И надолго вы уезжаете? – прервал его епископ Маркелл, который вовсе не хотел слышать про какого-то там короля и его любовницу.
-Навсегда. – сурово произнес господин Отфрил Хаммель. - После пира мне предстоит одна процедура. Она меня вылечит… навсегда.
-Вы хотите совершить эвтаназию? – возмутился епископ Маркелл. – Но это же великий грех! Смертный грех!
-Что такое грех? – презрительно усмехнулся герр Отфрид. – Слово, придуманное для того, чтобы держать в подчинении глупцов и трусов. А я не глупец и не трус. Я пил жизнь полной чашей. И всегда добивался того, чего хотел. Любой ценой.
-Подумайте о своей душе…
-Брось. Как я решил, так и будет. Я передал все, что имел, в надежные руки. В твои руки, Мартин. Я отдал тебе все, кроме самого ценного. Но, в отличие от короля из Фулы, я не так глуп, чтобы во время своего последнего пира выбросить это в Женевское озеро. Ты должен знать, чтО мне было дороже всех моих богатств вместе взятых. Ты найдешь это в моем кабинете, в сейфе с орлами. Вот ключ от него. Тогда ты поймешь, на что я шел, чтобы сделать тебя счастливым. И я добился своего. А теперь прощай, милый мой мальчик…
Голос господина Отфрида Хаммеля предательски дрогнул. И он поспешил встать, как тогда, во время их первой встречи в Николо-Еланском монастыре. Впрочем, чуть не рухнул на пол от слабости. Но в следующий миг он выпрямился и, стараясь держаться с былым царственным величием, направился к двери, которую распахнул перед ним услужливый секретарь.
Вскоре до епископа Маркелла донесся скрип открываемых ворот и глухой шум отъезжающего автомобиля… И лишь лежащий на мраморном столике ключ от заветного сейфа напоминал господину Хаммелю-младшему о его земном отце…
* * *
Спустя три дня, получив из Женевы известие о том, что господин Отфрид Хаммель благополучно отошел в мир иной, епископ Маркелл явился в отцовский дом уже не как гость, а как полновластный хозяин, наследник господина Хаммеля-старшего. По-королевски величаво проследовав мимо прислуги, выстроившейся шпалерами у порога, и не замечая ее подобострастных поклонов, он прошел в кабинет господина Отфрида Хаммеля. Там было душно и так сильно пахло лекарствами, что епископ Маркелл распахнул окно, в которое сразу же ворвался холодный осенний ветер. Затем он открыл сейф.
К его изумлению, внутри оказались пухлая тетрадь в кожаном переплете и жестяная коробка с изображением бравого солдата, обнимающего румяную девицу. Брезгливо поморщившись, епископ Маркелл открыл ее и замер от изумления. Внутри находилось то же самое, что лежало в коробке, которую он нашел в вещах своего дедушки, отца Евстафия. Точнее, почти то же самое – тонкое серебряное колечко и половинка фотографии. Только на этой половинке был изображен не молодой смеющийся парень, каким когда-то был покойный господин Отфрид Хаммель, а девушка с букетиком цветов в руках, юная и улыбающаяся, как весна. И точно такое же серебряное колечко. Только надпись на нем была другая – «Мария». Еписком Маркелл вспомнил, что видел это кольцо на руке своего отца тогда, во время их первой встречи в Николо-Еленском монастыре. Выходит, этот хлам его отец считал самым ценным, что у него есть? Вот дурак!
Брезгливо отложив находки в сторону, епископ Маркелл раскрыл тетрадь, пробежал глазами несколько страниц…. Это был составленный с немецкой пунктуальностью перечень сумм, пожертвованный компанией господина Хаммеля на Николо-Еланский монастырь. Епископ Маркелл нисколько не удивился этому. Ведь он хорошо знал, что много лет компания господина Отфрида Хаммеля щедро жертвовала на возрождение обители, настоятелем которой он был когда-то. Не знал лишь того, что его отец ведет столь тщательный счет этим пожертвованиям. Что ж, эти немцы – известные скуердяи… Он уже хотел закрыть тетрадь, и тут…
А это что такое? На открытой им странице аккуратным почерком господина Отфпида Хаммеля было выведено – «дано епархиальному секретарю протоиерею Геннадию на покупку нового «Мерседеса». Далее следовали сумма и ехидный комментарий господина Хаммеля – «дешево же они ценят своих». А ниже стояла дата, взглянув на которую, епископа Маркелл похолодел от страшной догадки… Выходит, его осудили и лишили сана вскоре после того, как епархиальный секретарь получил от его отца крупную сумму денег. И на них приобрел тот самый новый «Мерседес», о котором ему тогда рассказывал Белуга! Впрочем, может, это всего лишь случайное совпадение? Ведь, как известно, «после», не значит «по причине».
Епископ Маркелл перелистал еще несколько страниц, пристально вглядываясь в даты, суммы и имена – отца Симеона, Владыки Архелая, какого-то Ганса Виллибальдта, купившего по поручению господина Отфрида Хаммеля старый дом, принадлежавший его дедушке с бабушкой, а потом сыгравшего роль дарителя пресловутой родовой усадьбы, обошедшейся господину Отфриду Хаммелю в кругленькую сумму. Список имен, дат и сумм завершало имя некоего Гомера Какозиди, у которого незадолго до епископской хиротонии отца Маркелла было приобретено архиерейское облачение. Вот тебе и "ризы митрополита Антония (Храповицкого)"! А он, глупец, поверил этой грубой лжи…
Потрясенный этими страшными открытиями, епископ Маркелл швырнул тетрадь на пол, словно ядовитую змею. И осенний ветер зашуршал ее страницами, словно предъявляя Мартину новые и новые доказательства того, что все, казавшееся ему благодатными дарами Отца Небесного, на самом деле было куплено для него земным отцом. И сам он был им куплен. Но для него уже нет пути назад. Ибо он будет не в силах расстаться с роскошью, к которой успел привыкнуть, к раболепию зависящих от него людей, с мишурным епископским саном, купленным за деньги, в котором благодати не больше, чем золота в бутафорской короне дешевого актера, изображающего на театральных подмостках величавого и грозного короля.
Теперь ему открылось, сколь великой и убийственной любовью любил его земной отец, который не пожалел ничего и никого, чтобы отнять своего единственного сына и наследника у Отца Небесного.
___________________________________________
1 Акт 5, сцена 3. Перевод В. Лейтина.
2. Пс. 26.10 (церковлав.)
3.Лк.12.48.
4.Мф.5.15
5.Гласы – основные распевы в Православном Богослужении. Всего их восемь.
6.1 Кор. 7.33.
7.Корец (корчик) – маленький ковшичек с Крестом на ручке, который используется в церковном обиходе.
8.Панагия – нагрудная икона архиерея
9..Рим.8.9.
10.Речь идет о Святейшем Патриархе Сергие (Страгородском), ставшем на путь лояльности к Советской власти. Рядом церковных иерархов это было расценено, как сотрудничество с богоборцами.
11.Еф.5.11
12.Истинная Русская Зарубежная Церковь – вымыленная раскольническая группировка. Ее "первоиерарх", архиепископ Архелай (это имя означает «властвующий над людьми») – лицо вымышленное.
13.Митрополит Антоний (Храповицкий) – первоиерарх Русской Зарубежной Церкви, один из кандидатов на Патриарший престол, и, по одной из гипотез, прототип Алеши из романа Ф. Достоевского «Братья Карамазовы».
14.Отсюда пошло крылатое выражение – «улыбка авгуров»
15.То есть, епископа
16.Рак – лат..
17.Балладу о короле из Фулы и его заветном кубке, полученном в дар от умершей любимой, поет Маргарита (Гретхен) в драме И. Гете «Фауст».
