СКАЗАНИЕ О ЖЕНЕ АДЕРА И О РЫЖЕЙ БЛУДНИЦЕ1.
То-то хорошо, то-то славно жилось госпоже Евлалии — любой позавидует. Род ее был одним из самых богатых и знатных в Едессе. И мужа ей родители подыскали столь состоятельного и родовитого, что стоило ей сказать — «я - жена Адера», как все ей кланялись почтительно, улыбались умильно и считали за честь ей чем-нибудь услужить. Словно по волшебству, распахивались перед ней двери тех домов, чьи хозяева привыкли делить людей на благородных и худородных, на богатых и нищебродов, на выгодных и невыгодных. И привечали там ее как гостью почетную и желанную, встречали и провожали с поклонами, с пожеланиями здравия-долгоденствия и всяческого во всем преуспеяния. Вот что значило быть женой самого Адера! Это ли не счастье? Это ли не честь великая?
Что до мужа, то он к Евлалии относился почтительно. И не то, что не учил ее никогда уму-разуму звонкой пощечиной или ременной плеткой, как это у мужей в обычае ведется, а даже голоса на нее не повысил ни разу. Странно это было Евлалии, ибо родитель ее покойный не раз вразумлял домашних своим увесистым кулаком, так что все они, едва заслышав его зычный голос, трепетали и по углам разбегались, как юркие мыши от грозного кота. Впрочем, если муж над женой свою власть не показывает, то приходится ей брать на себя тяжкое бремя главенства семейного. Так что, как нет худа без добра, так нет и добра без худа. Да что о том…
И детками их Бог наградил. Да не дочками, от которых дому одно разорение бывает, а тремя сыновьями. И какими здоровенькими, пригожими, умненькими — не детки, а загляденье! Что Анфимушка, что Феденька — как яблочки наливные в саду — крепенькие, ладные, смышленые. А младшенький, Иларьюшка, умнее всех уродился. В самом деле, ведь хоть мальчонке всего три годочка, а вон уже сколько молитв он наизусть знает! Хоть в церковь на крылос ставь – любого чтеца за пояс заткнет! И не в войну он играет, как его старшие братья, а в батюшку. Выпросит у Евлалии ее старый парчовый платок, накинет на плечи и затянет: «Господу помолимся! Господи помилуй!» Вот какой набожный! Не дитя, а сущий ангел, невинная душенька!
Да, хорошо жилось госпоже Евлалии! И всем-то она была довольна — и жизнью своей, и мужем, и детьми, и Богом, щедро изливавшим на нее дары и благодеяния Свои. Оттого-то не скупилась она на свечи и елей для храма и щедро оделяла нищих звонкими медяками из тугого кошеля, когда шла к службе в храм мучеников Гурия, Самона и Авива, Эдессы святых покровителей, семейного счастья хранителей. Ибо, кто ради Господа на дары и благодеяния не скупится, тому Он все возвращает сторицей. Разве не так?
Только как малая тучка на безоблачном небе предвещает подчас великую бурю, так одно событие, на вид малозначащее, в одночасье разрушило счастливую жизнь госпожи Евлалии. И за что только с ней такая напасть приключилась? Чем прогневала она Бога?
Ведь они же в тот день в храм Господень шли...
* * *
Да, по дороге в храм все и случилось. День-то был воскресный, который благочестивому человеку по заповеди надлежит Богу посвятить. Вот они и шли всей семьей в церковь святых мучеников Гурия, Самона и Авива. Конечно, при их богатстве и знатности уместнее им было отправиться в храм в паланкине или на колеснице, а не пешком туда идти, словно каким-нибудь простолюдинам. Да только Адер, хоть во всем по ее воле и поступал, а об этом и слышать не хотел. И твердил ей упрямо - мол, путь в Царствие Божие так узок и тернист, что ни на плечах рабов, ни на колеснице туда не въехать, туда самим идти надобно. Ну что тут сказать? Хоть и покладист был Адер, а умел на своем настоять. И если что втемяшит себе в голову, ни за что от того не отступится… у всех мужчин то в обычае, упрямы они, как быки. Волей-неволей, а приходилось Евлалии перед ним смиряться. Как-никак, муж, глава семьи…
Впрочем, ходить в храм можно по-разному. Можно туда плестись, как ветхие старички и старушки… или как те великовозрастные лоботрясы, которых набожные родители гонят в церковь, чтобы научились они там благочестию и уму-разуму… вот и стоят они там, едва сдерживая зевоту, а мыслями на ипподроме или еще где похуже витают, подтверждая всем известную истину – невольник – не богомольник… Можно в храм и просто идти, словно на рынок или в бани. А можно шествовать, как полагается людям знатным и богатым, которые соизволили почтить Божий дом своим посещением. Вот они так всей семьей в церковь и шествовали. Впереди, разумеется, шел Адер, ведя за руки двух старших сыновей. За ними следовала Евлалия. Ну, а маленького Иларьюшку несла на руках его нянька, старая Мавра. Вот как они в храм ходили! Так и в тот злосчастный день шли…
Разумеется, ради святого дня надевала на себя Евлалия самые лучшие, самые богатые наряды свои. Ведь не пристало ей, при ее-то знатности и богатстве, идти в Божий храм словно какой-нибудь простолюдинке, которая и в пир, и в мир в одной и той же одежонке ходит, ибо другой у нее просто-напросто нет. Не с Адера же пример брать, который одевается как простой горожанин…. Ведь не зря говорится — по одежке встречают… Зато уж она в грязь лицом не ударила — нарядилась, что надо. В шелк и парчу, на руках золото, в ушах золото, на шее — золотое ожерелье, на каждом пальце золотое кольцо, а то и несколько сразу. Сразу видно, что она - знатная госпожа!
Так вот, идут они в храм, а эта девка непотребная им навстречу! Бедрами виляет, серебряными побрякушками звенит, патлы свои рыжие распустила… нет бы платком их прикрыть, как приличной женщине подобает! Глядит на них и щербатым ртом улыбается! И таким праведным гневом вспыхнуло сердце госпожи Евлалии, что невольно вырвалось у нее:
-Ишь, тварь бесстыжая! Бога не боится, людей не стыдится! Как только таких земля носит!
Тут Адер обернулся и тихо промолвил;
-Не суди ее, Евлалия. Что худого она тебе сделала?
-А ты что ее защищаешь? – вскинулась Евлалия. - Может, она тебе нравится?
Ничего не сказал на это Адер. Только голову опустил и в землю уставился…
-Что молчишь? – вскинулась Евлалия. - Правда глаза колет? Ты ж с нее глаз не сводишь!
Побледнел Адер. А Евлалия побагровела от гнева.
-Что ж тогда ты на мне женился, если сам на девок гулящих пялишься!
-А я и не хотел на тебе жениться. - промолвил Адер. Впрочем, вздрогнув под испепеляющим взглядом Евлалии, как раб под ударом хозяйского бича, он поспешил добавить. - То есть, я вообще не хотел жениться. Я мечтал стать монахом.
-И что ж тогда не стал, а? - съехидничала Евлалия. – Рад был бы в рай, да грешницы не пустили?
-Матушка не благословила. – горько вздохнул Адер. - Только посмел я заикнуться, что в монастырь уйти хочу, как она на меня напустилась и ну бранить! Я, говорит, не для того тебя родила, кормила-поила, ночей недосыпала, во всем себе отказывала, чтобы ты черную рясу надел и все добро, для тебя мною скопленное, нищим раздал. И думать о том не смей, чтобы монахом стать! А сделаешь по-своему, смотри - Бог тебя накажет за непочтение к матери! Не будет тебе спасения ни в этой жизни, ни в будущей! От Божия гнева нигде не скроешься! Куда мне после этого было деваться? Пришлось жениться… А святые отцы говорят, что неженатый подобен невольнику, лишь по рукам скованному. Ноги у него свободны — может идти, куда захочет. Зато женатый все равно что по рукам и ногам скован. Никуда ему не уйти...
На это Евлалия ничего не ответила. Да и что тут скажешь? Все правда. Волей или неволей, а никуда от нее Адер не денется. Скованы они друг с другом крепкими цепями – золотыми кольцами. И только смерть те оковы разорвать может.
Разве не так?
* * *
Говорят – утро вечера мудренее, и новый день, как река текучая, уносит прочь горести и заботы дня минувшего. Да только на сей раз не так вышло. Ибо с того злополучного дня стал Адер сторониться Евлалии, словно не женой она ему была, а чужой женщиной. Ходит по дому, как тень, и молчит, словно какую-то тайную думу думает. И так владеет им эта дума, что ни до кого и ни до чего ему больше дела нет. Уж не приворожила ли его часом та рыжая блудница?
А может, все еще хуже? Может, Адер солгал, будто монахом стать хотел? А на самом деле он до женитьбы по гулящим девкам бегал… Вот мать его и сосватала за Евлалию, чтобы остепенился он, пока не поздно… Кто знает, уж не из прежних ли его зазноб и эта рыжая? Почему бы и нет? Ведь явно неспроста он когда-то Евлалии рассказывал, как в некотором царстве-государстве жила-была одна красавица… и всем-то хороша была, только гуляла почем зря, стыда не ведая. Однако тамошний царь, не посмотрев на это, посватался к ней. Однако предупредил – если она ему изменит, пусть пеняет на себя – живой ей тогда не быть. Понятное дело, красавица согласилась царицей стать — да кто бы от такого счастья отказался? Да только аукнулись ей прежние забавы — раз слышит она под своими окнами знакомый посвист, глядь — а в саду среди кустов дружки ее прежние хоронятся, руками ей машут, к себе зовут, как прежде между ними водилось... Да только не так глупа была царица, чтобы по первому свисту короны и жизни лишаться И потому, чтобы избежать соблазна, поспешила она со всех ног в покои к царю, мужу своему законному. А свистуны остались с носом. Правда, Адер ей к тому эту повесть рассказывал, что, если, мол, приходят на ум человеку мысли греховные, то нужно ему поскорее к Богу, Царю Небесному, с молитвой обратиться. Тут искушение и пройдет. Да только, может, он лишь для отвода глаз все это говорил? А сам свою любовницу рыжую вспоминал. Поди, тоже свистел под ее окошком, к себе на свидание вызывая… Нет, тут не молиться надо, а Адера спасать Как говорится – на Бога надейся, да сам не плошай. Что ж, не оплошает она… И первым делом все про эту рыжую ведьму выведает…
-Эй, Мавра! – крикнула Евлалия. И из глубины дома эхом откликнулось:
-Бегу, госпожа, бегу-тороплюсь!
* * *
Хоть и дородна телом, хоть и стара была годами Мавра, чернокожая рабыня, в свое время вынянчившая саму госпожу Евлалию, а потом, одного за другим, троих ее сыновей, прибежала она к хозяйке по первому зов, как девчонка расторопная. Встала перед ней, словно лист перед травой, смотрит на нее, как собака верная, приказаний ждет.
-Вот что, Мавра! -распорядилась Евлалия. - Сбегай-ка да приведи ко мне Виталию-странницу. Да поживее!
-Да где ж я ее сыщу? – заохала Мавра. – Она ведь витает, как птица перелетная – нынче здесь, завтра – там… Поди ее отыщи!
-Цыц, дура старая! Где хочешь, там ее и ищи. Только без Виталии возвращаться не смей. Не то выпороть велю. Ясно?
-Ох-ох, бегу-тороплюсь…
Поплелась старая Мавра, кряхтя и охая, Виталию искать А Евлалия сидит, ждет ее возвращения, а сама думает – уж теперь-то она все про эту девку рыжую узнает. И про ее делишки с Адером - тоже. Кому это знать, как не Виталии! Ведь она — странница, ходит от дома к дому, от храма к храму, Христовым именем кормится, витает, как птица, ни заботы, ни труда не зная. И, отовсюду собирает новости, как трудолюбивая пчела – цветочный нектар. Что в одном месте услышит – в другом расскажет, да еще и от себя толику прибавит, чтобы занятнее было. Все-то знает Виталия-странница! И что сегодня у градоначальника на обед подавали, и какой сон вчера приснился жене соборного настоятеля, и что он сулит и ей самой и всей Эдессе. И о том, что в пригородной женской обители старейшая их монахинь слегла… видимо, помрет скоро... и о том, какие подарки купец Филимон своим дочкам привез из далеких северных краев, где море студеное выносит на берег камень, похожий на золото, который зовется «электром», и сказывает тамошний народ, что это – обломки дворца морской царевны, на свою погибель полюбившей человека. Чего только не услышишь от Виталии…. потому что такое у нее ремесло — новости везде и отовсюду собирать да рассказывать тем, кто платить за них готов. А от желающих отбою нет — горожане наперебой ее к себе зазывают, кормят-поят, деньгами одаривают, слушают с любопытством то, что она им рассказывает. И лишь немногие честят Виталию пройдохой и сплетницей… не иначе, как из зависти к ее славе. Ведь Виталию в Эдессе все знают... не то, что их!
Не чаяла Евлалия, что быстро отыщет старая Мавра Виталию-странницу. Да, как видно, не врет поговорка, что на ловца и зверь бежит – вот и она, входит к ней, кланяется почтительно, улыбается умильно, вздыхает участливо:
-Зачем, матушка, звать меня изволила? Уж не горе ли у тебя какое стряслось?
Вздрогнула Евлалия – откуда знает? Уж не прозорливая ли она? Похоже, что так… А Виталия смотрит на нее и сокрушенно головой качает:
-Вижу, вижу, матушка что горе у тебя… Кто ж тебя, золотко мое изумрудное, обидеть-то посмел? Грех-то какой таких хороших людей, как ты, обижать!
Тут у Евлалии от жалости к себе слезы сами из глаз брызнули. А вслед за слезами и слова хлынули неудержимым потоком, где, как вино со смертельным ядом, правда мешалась с горькой обидой, порождая ложь, в которую сама она верила… Обо всем поведала Евлалия участливой страннице – и про встречу с рыжей блудницей, и про то, как Адер на нее пялился, глаз не сводил, и при ней, жене своей законной, девку гулящую хвалил. Да напоследок еще и заявил, что не хотел жениться на Евлалии, да вот, заставили, о чем он теперь горько жалеет. Видно, эта рыжая блудница ему милее и дороже, чем законная жена, верная, заботливая, благочестивая. Да как он мог? Да как посмел? Да как же это Господь его за это не наказал?
Слушает ее Виталия, головой сокрушенно качает, охает да вздыхает, край платка к сухим глазам подносит. А потом и говорит Евлалии:
- Жаль мне тебя, матушка, ох, как жаль! Но ты так не убивайся – мы вдвоем твое горе размыкаем. Уж про эту девку гулящую все разузнаю, и кто она такая, и где живет, и часто ли у нее твой муженек бывает. Только… сделай милость, матушка, дай мне деньжонок,
сколько не жалко будет. Серебро-то людские языки хорошо развязывает… а мне, чтобы разузнать все доподлинно, много-кого порасспросить придется… Не поскупись, матушка, ведь я для тебя стараться буду, ради того, чтобы все у тебя уладилось. Ведь я тебя, алмазная ты моя, так жалею, уж так жалею, что и слов нет… А тебе мой совет – сходи-ка ты к нашему градоначальнику и попроси его, пусть он эту девку из Эдессы изгонит, как собаку паршивую, чтобы она впредь добрых людей в грех не входила. Тогда воротится к тебе твой Адер, да еще прощения просить будет. Помяни мое слово, воротится как миленький..
-Как же я к градоначальнику пойду? - охнула Евлалия. - Он же сарацин, басурман2! Что люди скажут?
-А ты, матушка, вспомни Юдифь, которая ради спасения родного города не побоялась в стан врагов отправиться. Потому что великую веру и великую любовь к своему народу имела… Пошла она к самому полководцу ихнему и обольстила его хитрыми речами и ласками притворными. А когда заснул он, срубила ему голову, и тем свой город спасла, а себе великую славу перед Богом и людьми стяжала. Неужели ты убоишься за Божие дело постоять и очистить Эдессу от этой твари гулящей? Неужели допустишь, чтобы муж твой Адер, душу свою погубил, к ней бегая? Да за этот подвиг тебя по всему городу славить будут, как поборницу добродетели и благочестия. И новой Юдифью назовут.
Подивилась Евлалия — экая мудрая женщина эта Виталия! В самом деле, без помощи градоначальника тут никак не обойтись. Лишь в его власти эту девку рыжую-бесстыжую из Эдессы выдворить навсегда, чтобы и духу ее там не осталось. А уж она непременно этого добьется, будь он хоть сам халиф басурманский!
Дала Евлалия страннице полный мешочек серебра, а сама порешила завтра же к градоначальнику поехать. Ибо не пристало в городе, где почивают святые мощи мучеников Гурия, Самона и Авива, семейного очага хранителей, супружества честного покровителей, терпеть тех, кто между мужьями и женами раздор сеет, себе на потеху, врагу рода людского в угоду!
Так что она не только мужа своего, но и всю Эдессу от этой рыжей блудницы спасет!
* * *
Легко дело замыслить, да трудно свершить. Всю ночь не спала Евлалия, все о своей завтрашней поездке к градоначальнику думала. Конечно, хорошо прослыть новой Юдифью… да только эта Юдифь к тому времени, как осадили враги ее город, вдовой была. А Евлалия — мужняя жена. Не пристало ей, с супругом своим законным не посоветовавшись, ему не сказавшись, к басурману ехать. Да только лишь тайком это и можно сделать. Иначе Адер помешает... Впрочем, для него можно какой-нибудь предлог благовидный придумать… Проще говоря, наврать ему с три короба. Только ведь прежде ничего не скрывала Евлалия от Адера. А уж чтобы врать ему — о том и помыслить не смела. Это же грех-то какой... Да только ради благого дела все средства хороши. Ужо отмолит потом… Как говорят — не согрешишь — не покаешься...
Только не пришлось Евлалии хитрить и лгать. Потому что Адер еще спозаранку ушел куда-то из дому. Так ей старая Мавра сказала. Обрадовалась Евлалия — уж теперь она к градоначальнику без всяких помех съездит. И никто об этом не узнает… как же все хорошо-то получилось! Вот слава-то Богу!
Разумеется, полагалось бы Евлалии при ее-то знатности и богатстве к градоначальнику в паланкине поехать, да еще и слуг с собой взять для охраны и почета ради. Да не доверяла она слугам — чего доброго, проболтаются, что госпожа их зачем-то к сарацину ездила. И пойдет болтовня — зачем бы это, да к чему бы? Потом и по всей Эдессе о ней молва пойдет… А ну как Адеру скажут… ох-ох, не дай-то Бог! Стало быть, придется ей к градоначальнику одной идти, без свиты, без охраны, да еще и пешком. И одеться попроще, не так как в храм, чтобы воры да досужие сплетники на нее ненароком внимание не обратили и никакого лиха ей не причинили. Только… что если тогда градоначальник ее за простолюдинку примет и говорить с ней не захочет? Ведь по одежке встречают...
Напрасно боялась Евлалия — встретил ее градоначальник с любезной улыбкой, с великим почтением, как желанную гостью:
-Мир тебе, хатун3. Рад тебя видеть...
Тут бы Евлалии в свой черед с ним поздороваться да столь за радушный прием поблагодарить. Только она словно язык проглотила. Потому что градоначальник не один был. Стоял рядом с ним увидела богато одетый мальчик лет десяти, что похож был на него, как сын — на отца. А она-то надеялась с градоначальником наедине побеседовать… Но тут сарацин сказал мальчишке что-то на своем языке, и тот, отвесив отцу почтительный поклон, вышел прочь
Тогда градоначальник сказал Евлалии:
-Присядь хатун, дозволь тебя попотчевать, как гостью дорогую. А потом расскажешь, зачем ко мне пожаловала.
Хлопнул он в ладоши, и вошел в приемную слуга с серебряным подносом. А на том подносе чего только нет! И виноград отборный, да такой сочный, что сам в рот просится, и лукум, и рассыпчатая халва, и медовая пахлава, и золотистые финики, и какой-то благоуханный коричневый напиток в маленьких расписных чашечках!4 Вот бы отведать! Только… ведь, поди, грешно это - басурманскую еду пробовать! Вдруг она какая-нибудь там… поганая?
Отвернулась Евлалия от сарацинских яств, чтобы не соблазниться ненароком. Оттого и не заметила, как гневом и презрением полыхнули глаза градоначальника…. Впрочем, в следующий миг обратился он Евлалии учтиво и приветливо, как к важной и желанной гостье:
-Так что у тебя за дело ко мне, хатун? Говори. У здешних стен ушей нет.
-Пришла я тебя просить, чтобы велел ты изгнать из Эдессы одну… злодейку…
-В чем ты ее обвиняешь, хатун?
Молчит Евлалия. Да и что ей сказать? Нет у нее доказательств — одни лишь подозрения. И подтвердить их нечем.
Может, она у тебя что-нибудь украла? - спрашивает сарацин, а сам смотрит на Евлалию… ох, не по себе ей от его проницательного взгляда! Словно насквозь ее видит этот басурманин...
-Нет…
-Может, она тебя чем-нибудь оскорбила?
-Нет…
-Тогда чем она перед тобой провинилась?
-Гулящая она. Мужей законных у жен уводит. Разве это хорошо? Разве это хорошо - по девкам гулящим при законных-то женах бегать?
-Вот оно что… - глубокомысленно промолвил градоначальник и усмехнулся в бороду, черную, как вороново крыло. - Похвально, хатун, что ты так радеешь о супружеской верности. Кстати, как зовут твою обидчицу?
-Не знаю…
-Тогда какова она из себя?
-Рыжая. Щербатая. Молодая еще… тьфу!
-Благодарю тебя, хатун. По таким приметам ее быстро отыщут. Не беспокойся. Я приму меры… Больше ты этой злодейки не увидишь., хатун. Ступай с миром в дом свой. Рад был видеть тебя.
Как только Евлалия, рассыпаясь в благодарностях, удалилась прочь, градоначальник трижды хлопнул в ладоши и из-за пестрого ковра на стене вышел богато одетый мальчик лет десяти, похожий на него, как сын — на отца.
-Все ли ты слышал, Юсуф? - спросил его градоначальник.
-Да, отец моя, я все слышал. - ответил мальчик, сурово сдвинув черные брови.
-Я вижу, сын мой, что ты не только слышал все, но и понял - с проницательной улыбкой промолвил градоначальник. - Да, таковы эти неверные. Неведомы им ни учтивость, ни почтение. Их жены горды и спесивы. Без стыда бегают они по чужим мужчинам и жалуются им на своих мужей, чернят их перед каждым встречным, позабыв о том, что жена мужу верность и покорность хранить должна. Оттого неверные охотнее проводят время с непотребными девками, чем с такими женами.... Вот каковы они! И после этого они презирают нас и называют погаными басурманами! Разве мы ведем себя так, как они?! Разве так ведут себя наши жены? Поэтому никогда не знайся с неверными, сын мой., и не уподобляйся им, дабы не гневить Всевышнего. Со свиньей якшаться — грязью замараться Улыбайся им и будь с ними любезен, одной рукой протягивай им сладкий лукум, а другой держи наготове острый кинжал, чтобы… Понял ли ты, сын мой Юсуф?
-Понял, отец. - с почтительным поклоном ответил мальчик.
-Тогда ступай.
Когда же ушел Юсуф, градоначальник снова хлопнул в ладоши. И приказал явившемуся слуге:
Вот что, Али. Отыщи-как ты в городе одну неверную, из тех, что собой за деньги торгуют, и приведи ее ко мне. Хочу ее допросить… с пристрастием. Из себя она рыжая да щербатая. Любопытно взглянуть на эту птицу-чаровницу, к которой неверные от своих жен законных бегают, как козлы — в огород.
-Будет исполнено, господин! - с поклоном промолвил верный слуга.
А тем временем Евлалия с триумфом возвращалась домой, чувствуя себя новой Юдифью, спасительницей Эдессы от пагубы греховной. И целый день от гордости за себя как на крыльях летала. Не ведая, что собирается над ее головой беда, еще горше прежней...
* * *
Наутро, едва проснулась Евлалия, а Виталия-странница уже тут как тут!
-Ох, матушка я моя золотая, что я узнала! Что я узнала-то! Ты и представить того себе не можешь, что я узнала!
-Так что же ты узнала? - недовольно спросила Евлалия. - Не тараторь, дело сказывай!
-А то и узнала, что к этой девке рыжей-бесстыжей, почитай, вся Эдесса бегает. И купец Филимон, и сапожник Савелий, и пекарь Викторин…
-Ничего, больше они к ней не походят… - буркнула Евлалия.
-Как так, матушка?
-А так, что скоро выгонят ее взашей из нашего города! Мне так градоначальник пообещал.
-Ох, матушка моя золотенькая! Да неужто ты у самого градоначальника побывала? У басурмана этого?
-Да, побывала. И добилась своего.
-Ох-ох, Юдифь ты наша… героиня… спасительница! А как он тебя принял-то? С почетом подобающим, или как? Ведь ты не кто-нибудь там, а жена самого Адера…
Тут Евлалия, напыжившись от гордости, как мышь на крупу, и рассказала Виталии, как ее сарацин встретил-приветил, как яствами разными басурманскими угощал с серебряного блюда, и как обещание дал рыжую блудницу из Эдессы выгнать прочь, как собаку паршивую. Слушает ее странница, затаив дыхание, охает и похвалами осыпает:
-Ох, матушка, какая же ты смелая! Какая же ты мудрая! Да ты же всю нашу Эдессу от греховной погибели спасла!
Только тут (вот незадача-то!) прервала их беседу старая Мавра:
-Госпожа, тут такое дело… как и сказать, не знаю…
-Говори, дура! Что у тебя стряслось?
-Если бы у меня, госпожа, я б тебе докучать не посмела… Господин-то наш… Он ведь, как ушел вчера, так до сих пор и не воротился….
-Что же ты мне раньше о том не сказала:
-Да я думала, авось еще придет… а он и не пришел… Кто ж знал-то, что так будет...
-Выпорю!
Тут Виталия вмешалась:
-Не волнуйся ты так, матушка, золотко мое червонное! Что с этой старой дуры взять? Отыщу я твоего мужа. Вот сейчас и побегу искать. Уж ради тебя не пожалею, ноженек, весь город обегу, а сыщу его… яне я буду, коли не сыщу! Только дай мне еще деньжонок — те-то твои я уже все истратила, А мне придется людей расспрашивать — вот серебрецо-то и пригодится, чтобы языки им развязать…
Снова дала ей Евлалия кошель серебра, еще больше и тяжелее вчерашнего. Ушла Виталия и вернулась лишь затемно. Да только никаких вестей об Адере не принесла.
-Уж я так старалась, матушка, так старалась, что и слов нет! Весь-то улицы, все переулочки и закоулочки обежала-обшарила, кого только о твое Адере не спрашивала… Да только все напрасно — пропал, словно вовсе не бывал. Ну да ничего, завтра спозаранку я снова на поиски пущусь. Человек ведь не иголка в стоге сена — найдется, помяни мое слово, найдется. Только, сделай милость - пусти меня к себе пожить, да постоловаться.. Я ведь странница бездомная, от людских щедрот пищу и кров имею. А уж я ради тебя так радеть буду, словно о родной…
Махнула Евлалия рукой — шут с тобой, живи, столуйся! Только мужа моего отыщи! Да побыстрее!
* * *
День проходит, другой проходит… И каждый день спозаранку уходит отъевшаяся и отоспавшаяся Виталия-странница с очередным кошелем серебра на поиски Адера, а к вечеру приходит с пустыми руками и без вестей. Поначалу надеялась Евлалия, что отыщется Адер. Но, чем дальше, тем меньше ей в это верилось. Может, его и в живых нет… У кого бы узнать? Может, к гадалке сходить — пусть на бобах раскинет, жив Адер или нет и где его искать?
Впрочем, грех это — к гадалке ходить. Что ж, в таком случае, не сходить ли ей к столпнику, отцу Феодосию? Ведь говорят, будто он прозорливый. Может, он ей поможет Адера найти?
А гадалка… гадалка подождет… Сначала нужно побывать у столпника.
Завтра же съездит она к старцу Феодосию. А дальше… видно будет.
* * *
Много имелось в Богоспасаемом граде Эдесе всевозможных святынь и достопримечательностей. Разумеется, самой главной из них был собор, где почивали мощи мучеников Гурия, Самона и Авива, семейного счастья хранителей, честного супружества покровителей. И пещера, где подвизался Преподобный Ефрем Сирин. И чудотворный образ Царицы Небесной, перед которым молился сам преподобный Алексий, человек Божий, когда нес подвиг добровольного странничества и нищеты. И привезенные из далекой Индии мощи Святого Апоостола Фомы, некогда крестивышего и исцелившего от проказы эдесского царя Авгаря. А уж историю Нерукотворного образа, подаренного оному Авгарю Самим Спасителем, каждый православный знает! Да целого дня не хватит, чтобы перечислить все достопамятные места преславной Эдессы! Но столпник Феодосий, живший неподалеку от пригородного монастыря Святого Георгия, был не простой, а живой достопримечательностью Эдессы. О нем даже поговорку сложили — кто столпника не видал — тот в Эдессе не бывал.
С чем только не шел народ к столпнику Феодосию! Шли к нему и за духовным советом — как душу свою спасти, как молиться, как поститься, как детей своих сызмальства в вере и благочестии воспитывать, чтобы на старости лет за них не стыдиться. Хотя чаще шли люди к старцу за советами житейскими — как сына женить или дочь замуж выдать повыгоднее, какое дело открыть, чтобы разбогатеть побыстрей, как мужа от запойного недуга вылечить, как потерянную вещь отыскать, как соседку сварливую укротить... Иные и просто так, из любопытства, приходили поглазеть на столпника — ведь не каждый день такого подвижника увидеть можно... Никому не отказывал старец Феодосий в совете, в помощи, в утешении — всех принимал, всех жалел, за всех молился. Одно слово — Божий человек!
Сколько лет было столпнику — о том никто не знал. Поговаривали, что он, в отличие от простых смертных, которые, на свет появившись, сперва растут, потом взрослеют, а затем старятся, как человеку по его природе подобает, сразу стариком родился. Вот и Евлалия, впервые увидевшая отца Феодосия, когда ей было лет пять, если не меньше, запомнила его с тех далеких времен седовласым старцем. Да, ту, самую первую свою встречу со столпником ей никогда не забыть... Потому что крепко тогда ей досталось от матери за то, что по дороге к старцу посмела она спросить — почему столпник так прозывается? На столбе он, что ли, стоит? А как же он оттуда не упадет? Это же так неудобно — на столбе стоять, как журавль или аист…
Ох, и дурочка же она тогда была! Ведь на самом деле столпник не на столбе стоит, а на столпе, вроде той вышки для караульщика, которую иные хозяева посреди своих полей-огородов ставят, чтобы урожай от воров уберечь. Вот и отец Феодосий стоял на таком столпе, как свеча на подсвечнике, дабы весь мир благочестием своим освещать да в безмолвии за грешный род людской молиться.
Зато за невысокой каменной оградой, которой был окружен столп, иное творилось. Толпились там люди, желавшие попасть к старцу за советом и благословением, а то и просто поглазеть на него. А потому, как везде, где людская толпа собирается, царили там суета и гомон, толчея и ропот. Но весь этот шум перекрывал зычный, как иерихонская труба, голос послушника Онисима, ученика старца:
-А ну, не галдите! Ишь, разжужжались, словно мужи навозные! Вы же старцу молиться мешаете! Да не толпитесь, как бараны, становитесь друг за другом! В очередь, в очередь! Чего ворчишь? Где твое смирение? Господь как заповедал — ударят тебя в мор… то есть, в щеку, так ты не сдачи давай, а другую щеку подставь! Куда вперед лезешь! А ну, осади назад! Подумаешь — ноги у тебя болят! Вспомни мучеников, как они за Христа страдали… а ты тут ноешь, что стоять устала! Устала, так дома сиди! Да не торчите вы у старца подолгу, не надоедайте ему своими глупыми просьбами. Он же за весь мир молится, а вы к нему со всякой ерундой тащитесь. Разве так надо к старцу ходить? Вот как надо - вошли, поклонились, благословения попросили, опять поклонились и назад. Старец прозорливый — сам поймет, что вам от него надо... Пожертвуйте, христолюбцы, на ремонт столпа… надо бы еще один ярус надстроить, чтобы старец еще ближе к небу поднялся, тогда его молитвы до Бога доходчивее будут… А ну, посторонись! Пропустите к старцу госпожу Евлалию, жену господина Адера!
Не пришлось Евлалии, чтобы попасть к старцу Феодосию, целый день за оградой на палящем солнце стоять, как всем прочим людям. Получив от нее золотой, Онисим и толпу растолкал своими пудовыми кулачищами, и сам ей калитку отворил и под руку подвел к подножию столпа. Поклонилась Евлалия старцу, промолвила учтиво:
-Благослови, отче!
-Бог благословит. - откликнулся со столпа отец Феодосий. - Какая нужда тебя ко мне привела, дочь моя?
-Что мне делать, отче? Муж мой пропал неведомо куда. Скажи мне, где он? Что с ним?
-Не тревожься, дочь моя, о муже своем. Благую часть он избрал.
-Что это значит? - встрепенулась Евлалия.
-Ушел он в Святую Землю, в обитель святого Саввы, чтобы постриг монашеский там принять.
-Вот как! Значит, он в монастырь удрал? Да как он посмел? Что ж ему в миру-то не хватало? Ведь у него все было, что душеньке угодно! Дом — полная чаша, я, дети...
-Послушай, дитя мое, иные блага — мирские, иные — духовные. И кто духовных благ желает, тот блага мирские ни во что вменяет. Вот и муж твой, Адер, так же сделал. Пришел он ко мне и сказал, что хочет не просто в храм на службы ходить, а за Христом последовать. А ведь Христос, Спаситель наш, как сказал - кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня (Мф.10.33). И потому ради Господа хочет он оставить все — и семью, и богатства свои, и Ему Одному служить во иноческом чине.
-И ты его не удержал?
Покачал головой старец:
-Не только не удержал, а похвалил за столь доброе намерение. Ведь благо человеку, если хочет не просто жить, а Богу служить. Спросил только — уверен ли он, что по силам будет ему монашеский подвиг? Ведь лучше не давать обета, чем потом его нарушить. Только он на своем стоял — мол, воля Господня да будет. Тогда благословил я его…
-Как же ты пос… - на полуслове осеклась Евлалия, не решившись закончить начатую фразу. И заплакала… от жалости к себе.
-Возверзи на Господа печаль твою...5 - промолвил старец Феодосий, сокрушенно качая седой головой. Только Евлалия уже его не слышала — пошла прочь, заливаясь слезами. И даже благословение у него позабыла взять.
Вот ведь горе-то какое! Ни вдова она теперь, ни мужняя жена. А что-то еще ждет ее впереди?
* * *
В ту ночь долго не могла заснуть бедная Евлалия — то плакала, то честила беглого мужа самыми злыми словами. А заодно и блудницу рыжую почем зря кляла. В самом деле, разве не она в их семью раздор внесла? Вот Адер сгоряча и надумал от жены законной в монастырь сбежать… Мало ли, что он там болтал, будто давно хотел в монахи податься, да мать не позволила… Да что о том! Как ей теперь жить одной, без Адера? Как домом управлять в одиночку, как без отца детей растить да в люди выводить? А самое главное — что про нее люди говорить станут? А то и скажут - мол, до того она мужа довела, что он от нее в монастырь сбежал. И кто во всем этом виноват? Рыжая блудница! НЕ встреться они тогда с нею, жили бы и дальше вдвоем, в мире и согласии...
И тут… ( что за чудо?) вдруг видит Евлалия, что стоит перед ней Адер в монашеской одежде. Смотрит на нее и улыбается ласково, словно утешить хочет.
-Адер? - в изумлении воскликнула Евлалия. - А мне старец сказал, будто ты…
-Нет больше Адера. Теперь я инок Афанасий…
От этих слов радость Евлалии мгновенно сменилась гневом на бывшего мужа:
-Значит, старец мне правду сказал! Монах ты теперь! Тоже мне, спасенная душа… Да что с тебя взять? Ты всегда лишь о себе и думал! А на меня тебе было наплевать! Тебе эта девка рыжая гулящая дороже была, чем я! Да ладно я — о детях своих ты подумал, когда в монастырь удирал? Как они без тебя жить будут?
-О детях не тревожься. - печально промолвил Адер. - Скоро я их к себе заберу. А ты позаботься о спасении души своей. Ибо внезапно Судия приидет, и коегождо деяния обнажатся...6
-Легко тебе говорить… А мне каково?!
Ничего не ответил на это Адер, лишь покачал головой… и исчез. Тут Евлалия и проснулась.
Долго она думала, к чему бы ей этот сон приснился. Да так ничего и не придумала. Зато Виталия (вот уж ума палата!) ей сразу все объяснила:
-Пустой твой сон, матушка моя золотая, одно слово, пустой! Думаешь ты о своем Адере день и ночь, вот он тебе и приснился. О детках своих скорбишь, что остались они при живом отце сиротами — вот тебе и пригрезилось, что Адер их к себе забрать пообещал. А на самом деле ему до них и дела нет. Ведь бросил он вас, как пить дать бросил! Что до его совета — так ты, голубушка моя, и так свою душеньку спасаешь. В храм ходишь, постишься, молишься, милостыню подаешь… чего еще для спасения души надо? В монастырь уходить? Да туда одни грешники идут, грехи свои замаливать. Может, и за Адером твоим какие-нибудь тайные прегрешения водились, вот он и надумал их замолить, пока не поздно. А тебя, голубица моя чистая, праведница моя безгрешная, мученица моя кроткая, на безвинные страдания обрек! За это не видать ему прощения ни в этом веке, ни в будущем! Аминь! Аминь! Аминь!
И, услышав это, зарыдала Евлалия. Ох, и тяжелый крест достался ей на долю! И добро бы, если за грехи — за жизнь праведную она страдает. А еще говорят, будто Бог милосерден и справедлив…
Где там!
* * *
Затворилась Евлалия в своем доме, как монашка — в келье. Только не грехи свои она оплакивает, а судьбину свою злую, счастье свое минувшее. В самом деле, кем она прежде была? Женой самого Адера. И все-то ей тогда кланялись почтительно, улыбались умильно, принимали, как гостью желанную, и считали за честь чем-либо ей услужить. А кто она теперь? Бывшая жена Адера. Ох, и горько это слово - бывшая! Ведь былому вернуться, все равно, что мертвецу из гроба встать — невозможно. Разве только чудом Божиим… Да полно, бывают ли на самом деле чудеса? А может, придуманы они хитрыми людьми, чтобы доверчивых простаков дурачить? Ведь, сколько ни живет она на свете — ни одного чуда с ней не случалось. Так что не стоит на него и надеяться — надо думать, как дальше жить, да как одной троих детей растить. Господи, кто бы подсказал ей, как быть, что делать! Да только некому. Ибо теперь закрыты перед ней, бывшей женой Адера, двери тех домов, где ее раньше привечали. Никому она не нужна, не от кого ждать ей ни помощи, ни доброго совета. Нет у нее друзей, одни знакомые, да и те теперь — бывшие. Ведь прежде она лишь с теми зналась, кто ей выгоден был, с именитыми да родовитыми, кого за ровню себе почитала. А от тех, кто друзей себе не за знатность и богатство выбирает, нос воротила. Могла ли знать Евлалия, что, едва случится с ней беда, как отвернутся от нее в одночасье все прежние знакомцы. А других-то у нее и нет!
В храм бы пойти… Да только боится Евлалия из дому выйти. Ведь теперь недобрая слава идет о ней идет по всей Эдессе… костерят ее люди почем зря, словно девку непотребную. Как заявится Виталия — таких сплетен про нее порасскажет, что аж слушать тошно!
-Ох, матушка, совсем у людей ни стыда, ни совести не стало! Ведь слышь, что они о тебе болтают — будто ты кроткой и богобоязненной только прикидывалась, людей в обман вводила, чтоб тебя за праведницу почитали. А на самом деле ты нравом — змеища лютая, и своего мужа до того замордовала, что он от тебя в монастырь удрал. А еще сказывают люди, будто ты, Бога не боясь, людей не стыдясь, распутничаешь почем зря. Да добро бы со своими, а то с иноверцами! Даже с самим нашим градоначальником-сарацином шашни крутишь... вот оно как! И что за все это мало тебя в землю живьем закопать да камнями побить. Ох, матушка, не удерживай, идти мне пора. А то, не ровен час, узнают, что я к тебе наведывалась — беда мне будет. Люди ведь злые - наплетут про мнея с три короба, опорочат почем зря. А как мне было к тебе не заглянуть — ведь я тебя, голубушку, так люблю, так жалею.... Только сделай милость, по старой нашей дружбе дай мне деньжат. А то неможется мне что-то, да горло болит — аж спасу нет. Хочу в харчевню заглянуть, съесть и выпить чего-нибудь горяченького — авось полегчает тогда. А я ведь бедна, как мышь церковная. Уж не оставь ты меня своей милостью. Ведь я за тебя всей душой, всем сердцем болею...
Дала ей Евлалия кошель серебра, сунула его странница в карман, и, не попрощавшись, шмыгнула за дверь, как вороватая мышь, урвавшая с хозяйского стола лакомый кусок. Поплакала Евлалия немного. А потом решила детей проведать. Ведь она за эти дни совсем о них забыла...
Что поделать, если каждому человеку собственное горе самым тяжким, самым неутешным кажется!
* * *
Только переступила Евлалия порог детской, как преградила ей дорогу старая Мавра, руки крестом раскинула, как наседка, что крыльями своих цыплят от коршуна защищает.
-Не входи сюда, госпожа! Ради Бога, не входи!
-Да что ты несешь, дура? - прикрикнула на нее Евлалия. - Как ты смеешь меня к детям не пускать? Кто в доме хозяйка — я или ты? Знай свое место, собака! Шкуру спущу!
-Не прогневайся, госпожа, да только тут такое дело… Архипушка, сынок твой старший, сегодня занемог. Лихорадка у него и горло болит, да так, что он аж задыхается. Ума не приложу, что делать!
-Что делать, что делать… Дура старая! Беги за доктором Асклипиодотом, да поживее!
-Ох-ох, бегу-тороплюсь...
Доктор Асклипиодот все семейство Адера с давних пор лечил. Не раз приходил он к ним в дом, кланялся учтиво, улыбался приветливо, угощал детей леденчиками мятными да пастилками фруктовыми, Адеру приносил облепиховый сироп собственного изготовления, что от всех хворей зараз излечивает, а Евлалии продавал чудодейственный крем для лица на розовом масле, помогающий сохранить свежесть и молодость кожи, которым пользовалась когда-то сама царица Клеопатра. Разумеется, за каждый визит Асклипиодот получал щедрый гонорар. И, пряча в карман очередной туго набитый кошель, клялся и божился, что всегда готов услужить почтенным господам. И, если что, придет он к ним по первому зову...
Только на сей раз долго пришлось Евлалии врача ждать. Пришел Асклипиодот лишь поздно вечером, хмурый и неприветливый. И, даже не поздоровавшись с Евлалией, изумленной такой метаморфозой, с порога засыпал ее вопросами:
-Где больной? Впрочем, сперва скажи мне, что с ним? Горло болит? Лихорадка? Задыхается? Вот что я тебе скажу, голубушка — это у него дифтерия. В народе ее еще «глотошной» называют. Нет-нет, и не проси, я его осматривать не стану. Мне жизнь дорога… А эта болезнь заразная, не ровен час, сам захвораю. И исход у нее один - «экзитус леталис». Проще сказать… готовься, голубушка, сынка хоронить. Да что ты плачешь? На все воля Божия. - Бог дал, Бог взял. Так что лучше, пока не поздно, за батюшкой пошли, чтобы напутствовал он больного, пока не поздно еще. Да что ты ревешь-то? У тебя еще двое детей есть, а теперь тебе, без мужа-то, лишний рот — лишний расход. Так что позволь откланяться… Эй, а платить кто будет? Чай, я ради тебя прием прервал… а у меня пациентов сегодня всего ничего — штук двадцать, двое с переломами, двое с параличом, да еще сам господин Филимон с запором… негоже мне его без помощи оставлять. А твой ребенок все равно умрет…
Бросила ему в сердцах Евлалия кошель серебра… в лицо его бесстыжее метила, да не попала, упал мешочек с деньгами ему под ноги — только монеты глухо звякнули. Нагнулся врач, бормоча что-то сквозь зубы, подобрал кошель с полу и ушел, даже не попрощавшись с Евлалией. А Анфимушка к тому времени уже хрипел в предсмертной муке. И к вечеру преставился.
Да только лихая беда не приходит одна — на другой день слег Феденька и, не проболев и дня, за старшим братом последовал. Остался у Евлалии лишь один, последний сынок — маленький Иларьюшка.
А он уже плачет, маму зовет и жалуется, что болит у него горлышко и дышать тяжело...
Вспомнила тогда Евлалия про то, как являлся ей во сне Адер и обещал всех детей к себе забрать… Выходит, солгала ей Виталия-странница, будто пустой этот сон и не стоит ему верить. Вот он и сбывается… Вот уже двоих сыновей отняла у нее смертельная болезнь. Откуда бы ей взяться? Уж не Виталия ли странница вместе со сплетнями ее принесла? То-то жаловалась она, что неможется ей и горло болит… Да что теперь о том? Иларьюшку спасать надо. Только как это сделать, если врач сказал — от этой болезни лекарства нет. Одна надежда — на Бога.
Последняя надежда...
* * *
Весь день простояла Евлалия на коленях перед иконами, умоляя Господа исцелить Иларьюшку. А тут и ночь настала, темная, безлунная, разыгралась буря-непогодушка, захлестал по окнам дождь проливной, ветер завыл, как волк голодный, и понесся по улицам, словно стая бесов, из ада вырвавшаяся, взметая дорожную пыль, срывая черепицу с крыш, ломая деревья, сбивая с ног запоздалых прохожих... В такую ночь и дома сидеть страшно, не то, что на улицу нос высунуть. Страшная, злая ночь... А в самую полночь с отчаянным криком прибежала к Евлалии старая Мавра
-Госпожа! Иларьюшка-то наш… кончается!
Вскочила Евлалия, бросилась с спаленку, где под образами, хрипя и задыхаясь, лежало умирающее дитя. Вот и все… Сбылся ее страшный сон, и ничего тут не поделать. Бог дал, Бог и забирает… Напрасно она Ему молилась… Видно, ее молитвы Господу неугодны.… тут Божий человек нужен, праведник… да где его взять? А столпник на что? Сейчас побежит она к нему, в ноги ему упадет, будет просить, чтобы вымолил он Иларьюшке исцеление! Только бы успеть!
Схватила Евлалия ребенка и выбежала на улицу. Хлестнул ее ветер по лицу, словно господин - беглую рабыню — вернись! С ног до головы окатил ее проливной дождь — вернись! Но что ей буря, что ей дождь? Только бы спасти Иларьюшку! Только бы спасти!
Мчится Евлалия в кромешной тьме, ног под собой не чуя, не слыша отчаянного крика верной старой Мавры:
-Госпожа, куда ты! Подожди! Куда же ты одна-то? Я с тобой! Ох-ох, бегу-тороплюсь...
* * *
Словно стая бесов, с победным воем несется по улицам Эдессы полночная буря., взметая пыль, срывая с крыш черепицу, ломая деревья, никого и ничего не щадя. Вздрагивают в страхе разбуженные горожане, крестятся испуганно, шепчут молитвы, просят, чтобы унял Господь злую непогоду, пока она от Эдессы камня на камне не оставила. И невдомек им, что в ветре, дожде и буре, как безумная, мчится по улице Евлалия, босая, простоволосая, бежит, не разбирая дороги, прижимая к груди свое умирающее дитя. И расступаются перед ней зловещие ночные тени, и ветер мчит ее вперед, как сорванный с ветки жалкий листок.
Только бы успеть!
Вот мелькнул впереди огонек - то в стеклянном сосуде мерцала перед входом в убогий храм тусклая лампадка, освещая скорбный лик Царицы Небесной, склонившейся над прильнувшим к Ней Богомладенцем. Тут оставили силы Евлалию, упала она на церковный порог,, взглянула на Иларьюшку… а он уж не дышит… Боже Правый! Умер! Опоздала она...
Только вдруг видит Евлалия, что идет навстречу какая-то женщина, в черное покрывало с ног до головы закутанная. Уж не монашка ли? Похоже, что так… А ведь монашеская молитва до Бога доходчива. Может, вымолит честная мать-инокиня Иларьюшку? Вся надежда на нее… Не случайно же она здесь оказалась. Не иначе, как Бог ее послал...
С плачем упала Евлалия в ноги к женщине в черном:
-Матушка, сынок мой умирает! Помолись за него!
Отпрянула женщина. Только Евлалия не отстает, ноги ей целует, протягивает ей, рыдая, бездыханное дитя:
-Помолись! Спаси его! Ради Христа!
Как смертельно раненый зверь, взревела буря, заглушив ее голос, сорвала с головы женщины черное покрывало, последний раз ярко вспыхнул и погас огонек лампадки, осветив нарумяненное лицо той, кого Евлалия приняла за монахиню, и ее огненно-рыжие волосы. Она! Опять она! Рыжая блудница! Рухнула Евлалия без памяти, а во внезапно наступившей тишине раздался плач ребенка… Ожил Иларьюшка!
Только об этом узнала Евлалия, уже очнувшись в своем доме, в тепле, на мягкой постели. Не стала рассказывать ей верная старая Мавра о том, как бежала она в ночи, под ветром и дождем, за своей госпожой, как, услышав в темноте плач Иларьюшки, нашла их обоих, лежащих на крыльце храма. Не сказала и о том, как несла она их домой, кряхтя и охая, да молясь Богу, чтобы дал ей сил дойти… В самом деле, зачем госпоже это знать? Главное, Иларьюшка жив. А раз пережил он то, что ученые врачи кризисом называют, значит пойдет теперь на поправку.
Слава Богу!
* * *
Спустя дня два, когда Иларьюшка и впрямь медленно, но верно пошел на поправку, а Евлалия уже по-хозяйски расхаживала по дому, да на старую Мавру покрикивала, пожаловал к Евлалии нежданный гость — Онисим, ученик столпника Феодосия. Вошел с важным видом, словно царский посланец, и сказал:
-Мой старец хочет тебя видеть. Велел, чтобы я тебя к нему привел.
Задумалась Евлалия — в чем бы пойти ей к старцу? Ведь негоже ей, жена самого Адера, идти к нему, одетой как попало! Впрочем, где тут наряжаться? Некогда. Ибо зовет ее к саебе сам отец Феодосий, так что медлить нельзя. Собралась она наскоро и, в сопровождении Онисима, пошла к столпнику. Интересно, с какой стати он захотел ее видеть? Ведь в прошлый раз вела она себя у него, мягко говоря, не слишком учтиво. Любой бы обиделся и знать бы ее больше не захотел. А тут, на-ка — даже ученика своего за ней послал. С чего бы это?
Всю дорогу думала Евлалия, что она старцу скажет. Даже речь заранее приготовила и наизусть повторяла, чтобы не забыть ненароком:
-Рассуди меня, отче, с мужем моим. Верной женой я ему была, во всем его слушалась, троих сыновей ему родила, ни в чем перед ним не провинилась, а он от меня в монастырь сбежал. Сколько я слез по нем пролила, не счесть! А потом явился он мне во сне и велел душу свою спасать. А деток к себе забрать пообещал, мне же велел душу спасать. Вот из них двое и умерли, а третьего от смерти лишь чудо спасло. Что же мне теперь делать? От горя умирать? Если он по твоему повелению так делает, то пусть Господь между мною и вами рассудит!
Да, складно придумала Евлалия, что старцу скажет. Только, когда подвел ее Онисим к столпу, она от волнения все слова позабыла. Тут старец и говорит ей:
-Мир тебе, дочь моя. Благослови тебя Господь! Явился мне в видении муж твой и просил о тебе позаботиться. Сказал он, что в соседней женской обители через три дня почиет о Господе одна монахиня, старица святой жизни. И хотел, чтобы послал я тебя туда…
Хотела было Евлалия возразить, что незачем ей в монастырь уходить. Ведь она и так постится, молится, в храм ходит, нищим милостыню подает. А в монастыри одни грешники уходят, чтобы прегрешения свои замаливать. Так ей и Виталия-странница говорила… Да только вспомнилась тут ей вся жизнь ее прежняя, особенно же события недавние… и поняла она, что ей в монастыре самое место. Много у нее на совести грехов перед Богом и людьми. А ведь, как сказал ей Адер в том сне вещем — внезапно Судия приидет — как бы не готовой ее смертный час не застал! Вот только...
-Как же я в монастырь с ребенком уйду? - растерянно пролепетала Евлалия. - Мал еще мой Иларьюшка, да и не выздоровел еще от своей болезни. Ведь его лишь чудо Господне спасло.
-Какое чудо? - спросил старец. А ученик его, Онисим, услышав слово «чудо», подошел поближе и ухо навострил. В самом деле, ведь не каждый день о чуде услышишь! Да еще о таком, которое не где-то там далеко случилось, а у них, в Эдессе!
Тут Евлалия и рассказала о том, как, вслед за братьями, заболел Иларьюшка смертельной болезнью. И как побежала она сюда в надежде, что вымолит ее дитя старец Феодосий. Да только по дороге умер ребенок и воскрес по молитве женщины, которую она впоотьмах за монахиню принял. А она оказалась блудницей!
-Вот оно как… - задумчиво промолвил отец Феодосий. - Дивна дела Твоя, Господи!
-Батюшка, выходит, это была она? - спросил его Онисим.
-Да, она. - подтвердил столпник.
-Записать все это надо! - засуетился Онисим. - Во славу Божию, людям в назидание. Негоже, чтобы об таком великом чуде народ не узнал. А то вон, болтают некоторые, будто чудес е бывает, а это все мы выдумали, чтобы простой народ дурачить да денежки у них выманивать. Пусть теперь посмеют такое сказать! Вот оно, самое настоящее чудо, и не где-нибудь, а у нас в Эдессе! Только (с этими словами обратился он к Евлалии) ты запомнила, какими словами эта блудница за твоего ребенка молилась?
-Нет… Не помню… Да разве мне до того тогда было?.. - пролепетала Евлалия.
Ну, не беда! Придумаю что-нибудь подходящее. Например, так — «недостойна я, Господи, по множеству грехов моих воззреть на высоту небесную и скверными устами именовать Твое святое имя, но, подобно древней блуднице, плакавшей у ног Твоих, умоляю Твое человеколюбие...» А что? Вроде, неплохо получилось, правда?
С этими словами он покосился на столпника в явной надежде на его одобрение. Но старец молчал, словно не замечая его. Как видно, он молился…
Тут Евлалия решила-таки голос подать.
-Так как же мне с Иларьюшкой-то быть? Куда я его дену, если в монастырь уйду?
-С собой возьмешь. - ответил старец. - А когда он подрастет, то, по примеру отца своего, уйдет в Святую Землю, в тот самый монастырь, где сейчас подвизается Христа ради его родитель, ныне инок Афанасий, и постриг там примет А потом за праведную жизнь поставлен он будет Патриархом Иерусалимским.
Обрадовалась Евлалия — вот ведь как премудро Господь устроил! В самом деле — кем она прежде была? Всего лишь женой Адера. Зато теперь она — мать будущего Патриарха Иерусалимского.
Дивна дела Твоя, Господи!
* * *
Стала Евлалия в монастырь собираться. Первым делом перебрала и разобрала все свое доб\ро, что хранилось в многочисленных сундуках, ларях, коробах да шкатулках, на века накопленное для деток, для внуков, для правнуков… кто же знал, что все это не им, а чужим людям достанется? Ох, и долго же разбирала Евлалия вместе со старой Маврой ткани, одежды, посуду и прочую утварь столовую, украшения, книги… Разбирала она свои былые сокровища и вспоминала минувшую жизнь счастливую в доме родительском, а потом в замужестве за кротким, безответным Адером. Бывало, и плакала она... а старая Марфа, на нее глядючи, носом шмыгала да украдкой глаза рукавом утирала. Ох, и сладки, ох, и горестны для человека о былом счастье воспоминания! Утешают они и печалят, как птицы райские Сирин да Алконост песнями своими дивными… вот и у Евлалии от них на сердце полегчало, оживать оно стало от пролитых слез, словно пустыня — под благодатным дождем. Оттого-то едва за три дня едва управилась она со своим делом хлопотным.. Ведь всякого добра у них с Адером было немерено - богато они жили, не то, что какая-нибудь голь перекатная, у которой в одном кармане — вошь на аркане, а в другом — блоха на цепи... Вот для таких голых-босых Евлалия и отобрала из своих вещей то, что похуже — как говорится, на, тебе, убоже, чего нам негоже, бери да радуйся, ибо дареному коню в зубы не смотрят. Кое-что, получше малость, она в храмы решила пожертвовать — тамошние двуногие церковные мыши мигом все подчистую разберут, даже поблагодарить забудут. А остальное, самое лучшее, в дар монастырю приготовила. Ведь это только жалкие нищеброды, у которых за душой ни гроша не водится, в святые обители просто так уходят, без подобающего вклада. Да и не велик подвиг, если кто в монастырь подастся не ради Господа Иисуса, а ради хлеба куса. Зато если идет туда человек знатный и богатый, от всех благ и сокровищ мирских во имя Господне отрекаясь — это ли не подвиг? А если он богатства свои не нищим гулеванам да выпивохам раздаст, а святой обители пожертвует — за то ему еще большая честь и слава подобает. Благотворитель — везде гость желанный, что в миру, что в монастыре. Разве не так?
Разобрав свое добро, задумалась Евлалия, что ей с рабами да рабынями делать. Может, отпустить их на волю? Так ведь раб — тоже добро, только что живое, и, в отличие от домашней скотины, даром речи наделенное. И немалых денег на рынке стоит. Разве рачительный хозяин деньгами разбрасываться станет? Поэтому рабов нужно продать. А вырученные деньги монастырю пожертвовать. Только вот незадача — как стали господские дети один за другим помирать от «глотошной», разбежались из ее дома в страхе за свои жизни все рабы и рабыни, не забыв туго набить карманы, узелки и котомки хозяйским добром. Ищи их теперь свищи! Одна Мавра осталась. Да кто ее, дуру старую, купит?! Что ж, придется ей волную дать. Ведь в свое время так и Юдифь на старости лет сделала, отпустив на свободу рабыню, с которой в стан врагов ходила, чтобы полководца их нечестивого жизни лишить. И за это доброе дело будет Евлалии от Господа награда. Шутка ли — рабыню на волю отпустить, да еще и просто так, без выкупа! Решено — быть отныне Мавре не рабыней, а свободной! Пусть идет на все четыре стороны да за добрую хозяйку Бога молит.
-Эй, Мавра, поди сюда! - крикнула Евлалия, вновь почувствовав себя Юдифью.
-Бегу, госпожа, бегу-тороплюсь!
Прибежала старая Мавра, кряхтя и охая, встала перед госпожой, как лист перед травой, смотрит на нее преданным собачьи взглядом, приказаний ждет. Тут Евлалия ей и объявила:
-Больше ты мне не надобна, Мавра Даю тебе вольную. Ступай, куда хочешь, да за меня Бога моли..
Думала Евлалия, что Мавра благодарить ее примется, руки-ноги ей целовать станет. Только вместо этого повалилась старуха ей в ноги, залилась слезами, заголосила:
-Госпожа моя добрая, не гони меня! Как же я без вас с Ильарьюшкой жить-то буду? Кому служить стану? Я же раба… только для того и живу, чтобы вам служить...
-Да что ты разревелась, дура старая! Ведь я в монастырь ухожу. На что ты там мне нужна?
-Я и там служить вам буду! Не гони меня, госпожа! Ради Христа, не гони!
Хотела было Евлалия на нее прикрикнуть да поркой припугнуть. Только вспомнилось ей вдруг, как совсем недавно сама она валялась в ногах у той, кого в ночной темноте за монахиню приняла, да Христом-Богом ее умоляла… Опять же, Мавра, хоть и старая, да работящая — отчего бы не взять ее с собой в монастырь? Есть же у монахинь служанки-послушницы… только зовутся они келейницами. Так что была Мавра ее рабыней, а теперь келейницей станет. И будет служить ей в монастыре, как в миру служила. Не за страх, а за совесть. Такую верную рабу поди поиши!
-Ладно, не реви, дура старая. Так и быть, возьму тебя с собой в монастырь.
-Ох, госпожа моя, век за тебя Бога молить стану...
(ркончание следует)
______________________________________________________-
1В основе сюжета — эпизод из жития Святителя Феодора Эсесского, жившего в 8-9 веке (память 7 июля по старому стилю)
2В ту пору Эдесса находилась под властью арабов.
3Госпожа. Почтительное восточное обращение к знатной женщине
4В ту пору кофе было еще в новинку, но уже употреблялось.
5Пс, 54.23 .
