ЧУДО О РЫЖЕЙ БЛУДНИЦЕ.
То-то жизнь была у госпожи Евлалии — любой позавидует. Род ее был одним из самых богатых и знатных в Едессе. И мужа ей родители подыскали столь состоятельного и родовитого, что стоило ей сказать — «я - жена Адера», как все ей кланялись почтительно, улыбались умильно и считали за честь ей чем-нибудь услужить. Словно по волшебству, распахивались перед ней двери тех домов, чьи хозяева привыкли делить людей на благородных и худородных, на богатых и нищебродов, на полезных себе и бесполезных. И привечали там ее как гостью почетную и желанную, встречали и провожали с поклонами, с пожеланиями здравия-долгоденствия и всяческого во всем преуспеяния. Вот что значило быть женой самого Адера! Это ли не счастье? Это ли не честь великая?
Что до мужа, то он к Евлалии относился почтительно. И не то, что не учил ее никогда уму-разуму звонкой пощечиной или ременной плеткой, как это у мужей в обычае ведется, а даже голоса на нее не повысил ни разу. Странно это было Евлалии, ибо родитель ее покойный не раз вразумлял домашних своим увесистым кулаком, так что все они, едва заслышав его зычный голос, трепетали и по углам разбегались, как юркие мыши от грозного кота. Впрочем, если муж над женой свою власть не показывает, то приходится ей брать на себя тяжкое бремя главенства семейного. Так что, как нет худа без добра, так нет и добра без худа. Да что о том…
И детками их Бог наградил. Да не дочками, от которых дому одно разорение бывает, а тремя сыновьями. И какими здоровенькими, пригожими, умненькими — не детки, а загляденье! А младшенький, Иларьюшка, умнее всех уродился. В самом деле, ведь хоть мальчонке всего три годочка, а вон уже сколько молитв он наизусть знает! Хоть в церковь на крылос ставь – любого чтеца за пояс заткнет! И не в войну он играет, как его старшие братья, а в батюшку. Выпросит у Евлалии ее старый парчовый платок, накинет на плечи и затянет: «Господу помолимся! Господи помилуй!» Вот какой набожный! Не дитя, а сущий ангел, невинная душенька!
Да, хорошо жилось госпоже Евлалии! И всем-то она была довольна — и жизнью своей, и мужем, и детьми, и Богом, щедро изливавшим на нее дары и благодеяния Свои. Оттого-то не скупилась она на свечи и елей для храма и щедро оделяла нищих звонкими медяками из тугого кошеля, когда шла к службе в храм мучеников Гурия, Самона и Авива, Эдессы святых покровителей, семейного счастья хранителей. Ибо, кто ради Господа на дары и благодеяния не скупится, тому Он все возвращает сторицей. Разве не так?
Только как малая тучка на безоблачном небе предвещает подчас великую бурю, так одно событие, на вид малозначащее, в одночасье разрушило счастливую жизнь госпожи Евлалии. И за что только с ней такая напасть приключилась? Чем прогневала она Бога?
Ведь они же в тот день в храм Господень шли...
* * *
Да, по дороге в храм все и случилось. День-то был воскресный, который благочестивому человеку по заповеди надлежит Богу посвятить. Вот они и шли всей семьей в церковь святых мучеников Гурия, Самона и Авива. Конечно, при их богатстве и знатности уместнее им было отправиться в храм в паланкине или на колеснице, а не пешком туда идти, словно каким-нибудь простолюдинам. Да только Адер, хоть во всем по ее воле и поступал, а об этом и слышать не хотел. И твердил ей упрямо - мол, путь в Царствие Божие так узок и тернист, что ни на плечах рабов, ни на колеснице туда не въехать, туда самим идти надобно. Ну что тут сказать? Хоть и покладист был Адер, а умел на своем настоять. И если что втемяшит себе в голову, ни за что от того не отступится… у всех мужчин то в обычае, упрямы они, как быки. Волей-неволей, а приходилось Евлалии перед ним смиряться. Как-никак, муж, глава семьи…
Впрочем, ходить в храм можно по-разному. Можно туда плестись, как ветхие старички и старушки… или как те великовозрастные лоботрясы, которых набожные родители гонят в церковь, чтобы научились они там благочестию и уму-разуму… вот и стоят они там, едва сдерживая зевоту, а мыслями на ипподроме или еще где похуже витают, подтверждая всем известную истину – невольник – не богомольник… Можно в храм и просто идти, словно на рынок или в бани. А можно шествовать, как полагается людям знатным и богатым, которые соизволили почтить Божий дом своим посещением. Вот они так всей семьей в церковь и шествовали. Впереди, разумеется, шел Адер, ведя за руки двух старших сыновей. За ними следовала Евлалия. Ну, а маленького Иларьюшку несла на руках его нянька, старая Мавра. Вот как они в храм ходили! Так и в тот злосчастный день шли…
Разумеется, ради святого дня надевала на себя Евлалия самые лучшие, самые богатые наряды свои. Ведь не пристало ей, при ее-то знатности и богатстве, идти в Божий храм словно какой-нибудь простолюдинке, которая и в пир, и в мир в одной и той же одежонке ходит, ибо другой у нее просто-напросто нет. Не с Адера же пример брать, который одевается как простой горожанин…. Ведь не зря говорится — по одежке встречают… Зато уж она в грязь лицом не ударила — нарядилась, что надо. В шелк и парчу, на руках золото, в ушах золото, на шее — золотое ожерелье, на каждом пальце золотое кольцо, а то и несколько сразу. Сразу видно, что она - знатная госпожа!
Так вот, идут они в храм, а эта девка непотребная им навстречу! Бедрами виляет, серебряными побрякушками звенит, патлы свои рыжие распустила… нет бы платком их прикрыть, как приличной женщине подобает! Глядит на них и щербатым ртом улыбается! И таким праведным гневом вспыхнуло сердце госпожи Евлалии, что невольно вырвалось у нее:
-Ишь, тварь бесстыжая! Бога не боится, людей не стыдится! Как только таких земля носит!
Тут Адер обернулся и тихо промолвил;
-Не суди ее, Евлалия. Что худого она тебе сделала?
-А ты что ее защищаешь? – вскинулась Евлалия. - Может, она тебе нравится?
Ничего не сказал на это Адер. Только голову опустил и в землю уставился…
-Что молчишь? – вскинулась Евлалия. - Правда глаза колет? Ты ж с нее глаз не сводишь!
Побледнел Адер. А Евлалия побагровела от гнева.
-Что ж тогда ты на мне женился, если сам на девок гулящих пялишься!
-А я и не хотел на тебе жениться. - промолвил Адер. Впрочем, вздрогнув под испепеляющим взглядом Евлалии, как раб под ударом хозяйского бича, он поспешил добавить. - То есть, я вообще не хотел жениться. Я мечтал стать монахом.
-И что ж тогда не стал, а? - съехидничала Евлалия. – Рад был бы в рай, да грешницы не пустили?
-Матушка не благословила. – горько вздохнул Адер. - Только посмел я заикнуться, что в монастырь уйти хочу, как она на меня напустилась и ну бранить! Я, говорит, не для того тебя родила, кормила-поила, ночей недосыпала, во всем себе отказывала, чтобы ты черную рясу надел и все добро, для тебя мною скопленное, нищим раздал. И думать о том не смей, чтобы монахом стать! А сделаешь по-своему, смотри - Бог тебя накажет за непочтение к матери! Не будет тебе спасения ни в этой жизни, ни в будущей! От Божия гнева нигде не скроешься! Куда мне после этого было деваться? Пришлось жениться… А святые отцы говорят, что неженатый подобен невольнику, лишь по рукам скованному. Ноги у него свободны — может идти, куда захочет. Зато женатый все равно что по рукам и ногам скован. Никуда ему не уйти...
На это Евлалия ничего не ответила. Да и что тут скажешь? Все правда. Волей или неволей, а никуда от нее Адер не денется. Скованы они друг с другом крепкими цепями – золотыми кольцами. И только смерть не оковы разорвать может.
Разве не так?
* * *
Говорят – утро вечера мудренее, и новый день, как текучая река, уносит прочь горести и заботы дня минувшего. Да только на сей раз не так вышло. Ибо с того злополучного дня стал Адер сторониться Евлалии, словно не женой она ему была, а чужой женщиной. И детей своих перестал привечать. Ходит по дому, как тень, и молчит, словно какую-то тайную думу думает. И так владеет им эта дума, что ни до чего другого ему дела нет. Уж не приворожила ли его часом та рыжая блудница? Видимо, так оно и есть…
А может, все еще хуже? Может, солгал ей Адер, что монахом стать хотел? А на самом деле он до женитьбы по гулящим девкам бегал… Вот мать его и сосватала за Евлалию, чтобы остепенился он, пока не поздно… Кто знает, уж не из прежних ли его зазноб и эта рыжая? Почему бы и нет? Ведь явно неспроста он ей когда-то рассказывал, как в некотором царстве-государстве жила-была одна красавица… всем хороша, только гуляла почем зря, стыда не ведая. Однако тамошний царь, не посмотрев на это, посватался к ней. Впрочем, предупредил – если она ему изменит, пусть пеняет на себя – живой ей тогда не быть. Согласилась красавица женой царя стать… да кто бы от такого счастья отказался? Однако прежние дружки царицы, соскучившись по ее ласкам, пробрались во дворцовый сад, и ну свистеть под ее окнами, как у них когда-то условлено было. Думали – услышит она знакомый посвист и выбежит к ним, как бывало, страх и стыд позабыв… Да только не так глупа была красавица, чтобы по первому свисту короной и жизнью рисковать. И потому, чтобы избежать соблазна, поспешила она со всех ног в покои к царю, мужу своему законному. А свистуны распутные так и остались ни с чем. Правда, Адер ей к тому эту повесть рассказывал, что, если, мол, приходят на ум человеку мысли греховные, то нужно ему поскорее к Богу, Царю Небесному, с молитвой обратиться, тут искушение и пройдет. Да только, может, он лишь для отвода глаз все это говорил? А сам свою любовницу рыжую вспоминал, к которой он под окошко бегал да свистом ее на свидание вызывал… Нет, тут не молиться надо, а Адера из ее сетей вызволять. Как говорится – на Бога надейся, да сам не плошай. Что ж, не оплошает она… И первым делом все про эту рыжую ведьму выведает…
-Эй, Мавра! – крикнула Евлалия. И из глубины дома эхом откликнулось:
-Бегу, госпожа, уже бегу!
* * *
Хоть и стара была годами Мавра, чернокожая рабыня, в свое время вынянчившая саму госпожу Евлалию, а потом, одного за другим, пестовавшая троих ее сыновей, явилась она к хозяйке по первому зов, как девчонка расторопная. Встала перед ней, как лист перед травой, приказаний ждет.
-Вот что, Мавра! - распорядилась Евлалия. - Сбегай-ка да приведи ко мне Виталию-странницу. Да поживее!
-Да где ж я ее сыщу? – заохала Мавра. – Она ведь витает, как птица перелетная – нынче здесь, завтра – там… Оттого, знать, ее так и зовут…
-Цыц, дура! Где хочешь, там ее и ищи. Только без Виталии возвращаться не смей. Не то выпороть велю. Ясно?
-Ох-ох, бегу-тороплюсь…
Поплелась старая Мавра, кряхтя и охая, исполнять хозяйский приказ. Сидит Евлалия, ждет ее возвращения, а сама думает – уж Виталия ей непременно все про эту девку рыжую расскажет. Наверняка и про ее шашни с Адером ей все доподлинно известно. Ведь эта Виталия - странница. Нет у нее своего жилья, нет крыши над головой. Вот она и ходит от дома к дому, от храма к храму, Христовым именем кормится, витает, как птица, ни заботы, ни труда не знающая. И, отовсюду собирает новости, как трудолюбивая пчела – цветочный нектар. Что в одном месте услышит – в другом расскажет. Все-то знает Виталия-странница! Известно ей, что сегодня на обед у градоначальника подавали, словно она сама за его столом сидела. Знает Виталия и про то, какой сон вчера приснился жене соборного настоятеля, и к чему тот сон – ей тоже ведомо. А на днях слышала Евлалия от соседки, что в пригородной женской обители старейшая их монахинь слегла… видимо, помрет скоро, и это она-де от Виталии узнала.... А заодно под великим секретом поедала ей Виталия, какие подарки купец Филимон своим дочкам привез из далеких северных краев, где море студеное выносит на берег камень, похожий на золото, который зовется «электром», и сказывает тамошний народ, что это – обломки дворца морской царевны, на свою погибель полюбившей человека. И заплатила соседка Виталии за эти новости всего лишь каравай хлеба да жбанчик вина… Да, для каждого у Виталии-странницы найдется, что порассказать… лишь бы платили ей за это щедро. Тем и живет она, ни в чем не нуждаясь. И впрямь – Виталия, птица перелетная, которая где хочет – там и витает.
Не надеялась Евлалия, что быстро отыщет Марфа Виталию-странницу. Да, как видно, не врет поговорка, что на ловца и зверь бежит – вот она, входит к ней, кланяется почтительно, улыбается умильно, вздыхает участливо:
-Зачем, матушка, звать меня изволила? Уж не горе ли у тебя какое стряслось?
Вздрогнула Евлалия – откуда знает? Уж не прозорливая ли она часом? А Виталия смотрит на нее и сокрушенно головой качает:
-Вижу, вижу, матушка что горе у тебя великое… Кто ж тебя, золотко мое изумрудное, обидеть-то посмел? Грех ему!
Тут у Евлалии от жалости к себе слезы сами из глаз брызнули. А вслед за слезами и слова хлынули неудержимым потоком, где правда мешалась с горькой обидой, порождая ложь, в которую сама она верила… Обо всем поведала она Виталии – и про встречу с рыжей блудницей, и про то, как Адер на нее пялился, глаз не сводил, и при ней, жене своей законной, девку гулящую хвалил. Да еще и заявил Евлалии, что никогда ее не любил, и лишь силком его на ней женили. Видно, рыжая блудница ему дороже, чем законная жена, верная, заботливая, послушная, троих сыновей ему подарившая… Да где же справедливость? Да как же Господь такое допустить мог?
Слушает ее Виталия, головой сокрушенно качает, край платка головного к глазам подносит. А потом и говорит Евлалии:
- Жаль мне тебя, матушка, ох, как жаль! Но ты не убивайся так – ужо мы вдвоем твое горе размыкаем. Я про эту потаскуху рыжую все разузнаю, и кто такая, и где живет. И про те шашни, которые она с твоим муженьком крутит, все доподлинно разведаю. А тебе мой совет – сходи-ка ты к нашему градоначальнику и попроси его, чтобы велел он эту девку из Эдессы прочь изгнать, чтобы она добрых людей в грех не входила. С твоей-то знатностью, с твоими-то связями ты это без труда сделаешь. И, помяни мое слово, за это тебя по всему городу славить будут, как добродетели и благочестия ревнительницу. Только… сделай милость, матушка, дай мне деньжонок, сколько не жалко будет. Серебро-то людские языки хорошо развязывает… а мне, чтобы все про эту рыжую разузнать, много-кого порасспросить придется… Уж не поскупись, матушка, ведь я для тебя стараться буду, ради того, чтобы все у тебя хорошо стало. Ведь я тебя, алмазная ты моя, так жалею, уж так жалею, что и слов нет…
Дала ей Евлалия полный мешочек серебра. А сама порешила завтра же поехать к градоначальнику. И потребовать, чтобы изгнал он из Эдессы рыжую блудницу, вносящую раздор в семьи благочестивых и благонамеренных горожан. В самом деле, разве пристало в городе, где почивают святые мощи мучеников Гурия, Самона и Авива, семейного очага покровителей, держать тех, кто между мужьями и женами раздор сеет, себе на потеху, врагу рода людского в угоду? Уж она добьется того, чтобы и ноги этой девки гулящей в их Элессе не было!
(оконочание следует)
