СКАЗАНИЕ О ВАСЬКЕ БОБРЕ И О СИЙСКОМ МОНАСТЫРЕ
Васька Бобер1, крепкий, дородный мужчина лет сорока с густой огненно-рыжей шевелюрой, в которой, словно желтые листья в августовский зелени, уже предательски проглядывали серебристые нити седины, и со всклокоченной бородой, придававшей ему вид не почтенного служителя архиепископа Новгородского, а разбойника с большой дороги, сидел в своей просторной, богато обставленной горнице за массивным дубовым столом. На резных ножках стола, словно на гербах знатных иноземцев, частенько жаловавших по торговым делам в Господин Великий Новгород, были изображены звери, горделиво стоящие на задних лапах.
Правда, не какие-нибудь там львы или единороги, о которых на Руси-матушке разве что слыхом слыхали, а живьем их не видывали, а бобры. То были любимые звери Васьки. И неспроста. Ведь сам он звался Бобром. Прозвание это носили все мужчины в его роду — и отец, и дед, и прадед, и все прочие пра-пра-пра…, чьи имена канули в глубине веков, словно камень — в бездонном колодце. Неудивительно, что своим прозвищем Васька Бобер гордился не меньше, чем знатный иноземец — фамильным гербом. Ибо оно свидетельствовало о древности и величии его рода. Ведь бобер — зверь почтенный, домовитый, смышленый. А хитрость бобра и вовсе в поговорку вошла. Опять же, шубы и шапки из бобрового меха носит не какая-нибудь голь перекатная, а князья, бояре и иные богатые и именитые люди. Такие, как он. Поэтому и на мебели, и на печных изразцах, и на дверных притолоках... даже на черенках ложек — везде, где только можно, в Васькином доме были изображены бобры, да такие грозные и зловещие, что при виде их даже могучий лев обратился бы в бегство, со страху поджав свой украшенный кисточкой хвост, словно жалкая дворовая собачонка. Впрочем, и сам Васька сейчас был мрачнее тучи. Любой из его слуг или подчиненных, узрев хозяина в столь отвратительном настроении, затрясся бы от страха, как осиновый лист и поспешил спрятаться, чтобы ненароком не угодить под его лихую руку Однако рыжеволосый полный мальчишка лет 13, стоявший сейчас перед Васькой, смотрел на него бесстрашно, даже с вызовом, словно кулачный боец перед поединком. И этим юным храбрецом был единственный сын Василия Бобра — Гордейка по прозванию Бобренок.
-Что ты на меня так уставился, щенок? - рявкнул Васька, возмущенный столь вызывающим поведением сына, и хватил по столу кулаком, могучим и тяжелым, как кузнечный молот. Стол содрогнулся, словно могучая сосна под топором лесоруба, отчего стоявший на нем чеканный серебряный кувшин с заморским вином чуть не опрокинулся, а две чарки венецианского стекла жалобно зазвенели. Однако мальчишка даже бровью не повел. Побагровев от гнева, Васька вскочил с резного кресла (разумеется, тоже украшенного изображениями зубастых бобров) и схватил одну из чарок, явно намереваясь запустить ею в Гордейку. Но, увидев, что и этот угрожающий жест не произвел на сына надлежащего впечатления, тяжело плюхнулся на прежнее место. Потом налил себе вина, и одним глотком осушил чарку до дна. После чего снова обратился к Гордейке:
-Как ты смеешь меня позорить?! Вот скажи - зачем ты Николку-поповича побил? А? Не ровен час, его отец Владыке пожалуется… И что тогда?
Ответом ему было молчание Лишь голова Гордейки вскинулась вверх, словно цветок подсолнуха — навстречу восходящему солнцу.
-Что молчишь? - буркнул Васька. - Язык проглотил? А скажи-ка мне, зачем ты Анисье-пирожнице ножку подставил, так что она вместе со своими пирожками в лужу свалилась? Грозилась мне она, что найдет на тебя управу... Ну, что скажешь? А?
Вихрастая голова Гордейки задралась еще выше. Увидев это, Васька обреченно пробормотал:
-Беда мне с тобой… И в кого ты такой разбойник уродился?
-В тебя. - ответил Гордейка.
-Что-о?!! - взревел Васька, вскакивая из-за стола. - Да как ты смеешь?! Это я-то — разбойник? Что ты городишь, щенок?
-А что я такого сказал? - пожал плечами наглый юнец. - Тебя же все за глаза разбойником и лихоимцем кличут. И Николкин отец, и Анисья-пирожница… да все тебя так честят. И меж собой судачат, что дерешь-де ты с бедных попов2 да монахов подати непомерные, Бога не боясь и людей не стыдясь. А еще говорят, будто большая часть денег, тобою собранных, не в архиерейскую казну попадает, а к твоим рукам прилипает. Ну и как? Врут они или правду бают?
-Я же не для себя, а для тебя стараюсь… - хотел было ответить Васька, но промолчал. В самом деле, с какой стати он должен оправдываться перед собственным сыном? Но какой же наглец этот Гордейка! Ни стыда, ни совести, ни сыновнего почтения… А ведь Васька души не чает в Гордейке, желает ему только добра, спускает ему с рук все проказы и проделки и лезет вон из кожи, чтобы они остались без заслуженных последствий. А сынок, уверенный в собственной безнаказанности, продолжает безобразничать. Вот уж впрямь — лелей дитя и оно устрашит тебя.3..
-Пошел вон. - подытожил Васька свои невеселые размышления.
Гордейка вышел из горницы с видом победителя, высоко задрав голову и важдо выпятив живот. Со стороны он выглядел смешно. Но увы, его отцу сейчас было не до смеха…
Оставшись один, Васька снова налил себе вина, выпил и погрузился в горькие раздумья. В самом деле, что ему делать с Гордейкой? Поучить хорошенько вожжами или вицей, чтобы взялся за ум? Нет. У него рука не поднимется бить любимого, балованного сына… А уговоры и угрозы у Гордейки в одно ухо влетают, в другое вылетают… Господи, и в кого он такой уродился? Не в покойную же мать, кроткую и жалостливую женщину? Тогда в кого же? Неужто в него? Нет! Не может быть! Он в его годы не был таким...
В этот миг взгляд Васьки упал на один из перстней, которыми были унизаны его толстые, волосатые пальцы. Массивный, золотой, с кроваво-красным камнем, вокруг которого обвивались две змеи. Этот перстень у него появился давно… когда он был ровесником Гордейки. Тот день, когда это случилось, ему не забыть никогда.
И Васька погрузился в воспоминания, как изнуренный летним зноем путник — в холодную речную воду… Благо, село, где все это произошло, как раз стояло на берегу реки. И река эта называлась Сура… как и само село. Отчего-то в народе его еще называли «Сурой поганой»5… А зря. Село как село. Если, конечно, не считать того, что там с ним случилось...
* * *
Васятка Бобренок (так его звали тогда) приехал в те края вместе с отцом, Афанасием Бобром, к тому времени уже немолодым, степенным человеком, который, как и он сейчас, служил у архиепископа и тоже занимался сбором церковной подати. Податью этой облагались все храмы и монастыри Новгородской епархии, и составляла она десятую часть их доходов, отчего и прозывалась «десятиной». Вот Афанасий Бобер, вместе со своим помощником Якимом, человеком чуть постарше годами и с изуродованной правой рукой, с культями вместо пальцев, ее и собирал, а потом отвозил в Господин великий Новгород, в архиерейскую казну. В эти поездки он брал и Васятку— пусть мальчишка, вместо того, чтобы торчать дома без родительского присмотра, предаваясь безделью и проказам, белый свет повидает да уму-разуму научится. А там, если Богу Владыке будет угодно, отцовское дело продолжит. Вот пусть всему, необходимому для этого, и научится заранее. Ведь так все поступают - и землепашцы, и ремесленный люд, и дружинники — все от родителей крестьянствовать, да мастерить, да оружием владеть учились, а потом и своих детей ему част. Даже у батюшек так ведется. Вон, у их приходского священника, отца Михаила, все сыновья при храме — младшие в алтаре прислуживают, кто постарше — на клиросе поет да каноны читает. А самый старший сынок уже дьякон… глядишь, скоро и батюшкой станет. Вот и он своему Васятку своему делу выучит заранее. Придет время — помянет его сынок добром.
Так вот, приехали они втроем в эту самую Суру… И остановились у местного священника, отца Мардария...
* * *
Отец Мардарий, худощавый старик с проницательными серыми глазами, прозрачными, как льдинки по весне, принял их радушно. И по древнему обычаю, предписывавшему гостя накормить-напоить и в бане выпарить, отправил работника топить баньку, а работнице велел приготовить гостям в горнице мягкие и удобные постели, чтобы они смогли хорошенько отдохнуть и выспаться с дороги. Сам же усадил Афанасия, Якима и Васятку за стол, куда суетливая матушка-попадья, следуя известной поговорке — все, что есть в печи — на стол мечи, выставляла все новые горшки, миски и плошки с едой. И принялся потчевать гостей, чем Бог послал.
Отведав ароматной ушицы, кулебяк с рыбой, румяных пирожков с грибами и ягодами, моченой брусники и морошки, и запив все эти яства холодным квасом, приступили к задушевным разговорам. Благо, легкий хмельной квасок не только бил в носок, но и язык развязывал. Что ж, добрая беседа — душе услада, уму отрада…. Кто того не знает?
-Как поживаешь, отче? - поинтересовался Афанасий у отца Мардария.
-Да, слава Богу, живем понемногу. - ответствовал священник. - Правда, тут такое дело случилось… (он понизил голос и с тревогой огляделся по сторонам) Чурилья4 померла.
-Чурилья? - переспросил Афанасий Бобер. - Вроде, ты мне про нее рассказывал... Это не колдунья ли здешняя?
-А ты памятлив, Афанасьюшко… - усмехнулся отец Мардарий. - Ишь, запомнил, кто она такая... Все так и есть... Да теперь, слава Богу, померла она наконец. Только ты не подумай, что я этому радуюсь, просто… Ведь сколько эта Чурилья зла людям сделала — если б ты знал! У нас ее пуще огня боялись, да и было, за что… Ведь она и на смерть сделать могла… бывало, и делала. Да теперь, наконец, вздохнем спокойно! А помирала она тяжело, ох, как тяжело! Врагу такой смерти не пожелаешь. Почитай, неделю криком кричала на все село, словно ее заживо огнем припекали, да на помощь звала. Да кто к ней пойдет? Мало ли, что у нее на уме? Может, какое зло напоследок сделать хочет… с ведьмой ухо востро держать надо... Опять же, говорят, будто колдун, пока не передаст кому-нибудь свою силу, помереть не может. Вот и мучается... пока не передаст. Только я тогда подумал — а вдруг она перед смертью покаяться захочет? Грех мне будет, если я ей в том откажу. И вот взял я Крест и Евангелие, крещенской водой себя окропил и пошел к ней. Ох, и страшно же мне было… как вспомню, так вздрогну. Да только зря я к ней пошел. Как увидела она меня, аж затряслась от злости. А потом как закричит:
Ты зачем, поп, ко мне пришел?! Убирайся прочь! Не нужен ты мне! Впрочем, коли пришел, то вот тебе мой приказ — пусть все мои кольца мне в гроб положат. А не сделаешь по-моему — пеняй на себя!
Сказала это -и дух вон!
-О чем это она? - спросил Афанасий. - Какие такие кольца?
-Разные… - пояснил отец Мардарий. - Тут, видишь ли, Афанасьюшко, какое дело… Хоть и боялись ее у нас, а все же находились такие, кто к ней ходил. Понятно, не ради доброго дела... И наши хаживали, и из соседних сел. Да что там -даже из самого Новгорода несколько раз приезжали… Зачем — я того не знаю, да и знать не хочу. Бог им судья. А денег она за свою ворожбу не брала. Видимо, у этих колдунов так заведено… Что другое принесут — возьмет, а деньги — ни-ни. А охотнее всего кольца брала. Вот люди это и приметили, и с ней за колдовство ее кольцами рассчитывались. Колец этих у нее было — не счесть! Вот мы их ей в гроб и положили… от греха подальше (при этом отец Мардарий опасливо покосился на окно, за которым виднелась потемневшая от времени деревянная церковка, и истово перекрестился). По правде сказать, побоялся я ее в храм заносить. Все-таки она колдунья, и умерла без покаяния. Велел гроб в притворе поставить. Завтра отпоем ее, свезем на кладбище, зароем — и делу конец…
-Ой ли? - усомнился Яким. - Говорят, колдуны и после смерти людям пакостят. Вылезают по ночам из могилы и из живых кровь пьют...
-Ничего она нам не сделает! - ответствовал отец Мардарий. - Кладбище-то у нас за рекой. А через реку ни один мертвяк не переберется, будь он хоть трижды колдун… Это все знают!
Васятка слушал отца Мардария, затаив дыхание. Разумеется, он много раз слышал о колдунах. Но лишь из тех страшных историй, которыми пугали друг друга новгородские ребятишки и досужие кумушки. Да из сказок, которыми потешал их в дороге Яким, знавший великое множество разных занятных историй — про войну грибов с ягодами, про царя морского-страха людского, про удалого новгородского богатыря Ваську Буслая,про овечку-серебренку да про Настасью-королевну. Однако живых колдунов Васятка не видал никогда. Вот бы ему хоть одним глазком взглянуть на эту Чурилью! Страшновато, конечно… Но что ему сделает мертвая колдунья? Как говорится, мертвый не укусит. Зато когда он вернется в Новгород и расскажет соседским мальчишкам, что видел настоящую живую ведьму, все они лопнут от зависти! Только как это сделать? Ведь отец с него глаз не спускает...
-Да, с этими колдунами надо ухо востро держать… - глубокомысленно заметил Яким. - Вот слыхал я, что был в стародавние времена такой случай. Жила в одном селе старуха… и тоже колдовством промышляла, как эта ваша Чурилья. А рядом с тем селом стоял монастырь. И игумном в нем был сын той старухи…
-Где умножится грех, преизобилует благодать. - вздохнул отец Мардарий, возведя глаза к потолку и осеняя себя крестным знамением.
-И вот пришло время той старухе помирать. - продолжал Яким, понижая голос и обводя глазами слушателей, которые, затаив дыхание, смотрели на него, ожидая продолжения сказки. - Тогда послала она за своим сыном, Тот тоже, было, решил, как ты, отче, что она перед смертью покаяться хочет Взял Крест, Евангелие и Святые Дары, пришел к ней, а она ему и говорит:
-Убери прочь, что с собой принес. Не стану я каяться. Дня тебе не хватит, чтобы про все мои грехи услышать, а время мое близится. Да только в ад я идти не хочу. Спаси меня, сынок, от муки вечной, сделай, как я тебе велю. Пусть положат меня в железный гроб, и обвяжут его семь раз семью железными цепями. А потом вели отнести мой гроб в твой монастырь. И пусть поставят его в церкви напротив алтаря, да прибьют к полу накрепко железными гвоздями, и святой водой окропят. И пусть три дня и три ночи поют твои монахи по мне панихиды и над гробом моим ладаном кадят. И если в те три дня и три ночи...
Разумеется, Васятке очень хотелось узнать, что было дальше. Однако, заметив, с каким интересом отец Мардарий, матушка-попадья и его отец слушают Якима, он понял — сейчас взрослым не до него. Так что никто не помешает ему незаметно сбегать и посмотреть на мертвую колдунью.. А он лишь одним глазком взглянет на нее — и сразу же назад! Только бы церковь не оказалась заперта!
Украдкой выбравшись из-за стола, Васятка, как проворный мышонок, шмыгнул за дверь и со всех ног помчался к церкви. Вопреки его опасениям, дверь храма была не заперта,. Мало того - даже приоткрыта, словно внутри его уже кто-то поджидал… Затаив дыхание, Васятка вошел в полутемный притвор, пропахший сыростью, свечным воском и ладаном. И замер на пороге, потрясенный увиденным.
Посреди притвора на двух скамьях возвышался гроб, выдолбленный из почерневшего от времени дерева. А в нем лежала старуха в синем шелковом сарафане, сверху донизу украшенном серебряными пуговками, в платке, сплошь расшитом золотом, так что под ним не было видно ткани. С ее шеи, словно тяжелый хомут, смешивалось массивное янтарное ожерелье, каждая бусина в котором была размером с яичный желток. Лицо умершей было искажено такой злобной гримасой, что казалось — сейчас с ее бескровных губ сорвется страшное проклятие и испепелит все вокруг. Костлявые пальцы колдуньи были унизаны кольцами и перстнями — медными, серебряными, даже золотыми. А с ее левой руки вместо кожаных четок свисала длинная связка колец. Васятка вспомнил рассказ отца Мардария о том, за что с Чурильей рассчитывались эти кольца, и невольно попятился к двери… Однако в этот момент его внимание привлек перстень, лежавший на груди у мертвой колдуньи. Массивный золотой перстень явно заморской работы, с изображением двух змей, обвившихся вокруг кроваво-красного камня. Как же он был красив! Ничего подобного Васятке не приходилось видеть ни у новгородских купцов, ни у бояр, ни у самого Владыки! Неудивительно, что его рука словно сама потянулась к перстню… куда подевался его недавний страх перед мертвой колдуньей! Вот уже перстень у него в руках… А что, если его примерить?
К изумлению Васятки, перстень оказался ему впору, словно был для него и сделан. Васятка разглядывал его так и этак, любовался тусклым блеском золота и переливами драгоценного камня… и вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он покосился на мертвую колдунью… и похолодел от ужаса. Потому что губы мертвой Чурильи теперь кривились в зловещей ухмылке.
Объятый ужасом, Васятка выбежал из церкви и со всех ног понесся к дому священника. Он бежал так быстро, словно за ним гналась сама смерть. Ветер свистел в его ушах. А ему казалось, что это мертвая колдунья летит за ним в своем черном гробу, и, того и гляди, настигнет его и загрызет, как хищный волк — беззащитного ягненка. И, хотя отец всегда советовал Васятке в случае опасности молиться Богу о спасении, сейчас мальчику было не до молитв. Только бы колдунья не догнала его! Вбежав в дом отца Мардария, он захлопнул дверь, и, уже не в силах задвинуть засов, и рухнул на пол, привалившись к ней. А колдунья яростно колотилась в дверь, как оса — в слюдяное окно… Сейчас дверь ре выдержит, и… Но тут до Васятки донесся смех. Как видно, сказка, которую рассказывал Яким, оказалась вовсе не такой страшной, как ему показалось. И Васятке стало уже не страшно, а стыдно. Ну и трус же он, однако! Нашел, кого боятся! Какой-то там мертвой колдуньи! Надо же было оказаться таким дураком, чтобы улепетывать от нее через все село, подобно зайцу, спасающемуся от гончей собаки! Ишь, как колотится его сердце! А он со страху решил, что это Чурилиха ломится в дверь. А на самом деле за дверью и нет никого!
Расхрабрившийся Васятка осторожно приоткрыл дверь… а потом распахнул ее настежь. Так и есть! Во дворе не было никого, кроме пестрой козы, мирно щипавшей травку у забора. Успокоенный увиденным, Васятка вошел в дом и незаметно занял свое место за столом. И вовремя — Яким уже закончил рассказывать свою сказку. И теперь слово взял отец Мардарий:
-Ну и потешил ты нас, Якимушко! - воскликнул он. - Экая затейливая твоя сказка! Что ж, поделом колдунье! Думала Божия суда за свои грехи избегнуть — ан не вышло! Каждому по делам его воздастся… Что ж, теперь мой черед вам рассказать, что тут у нас в старые времена было. Сам я того не видал, а от старых людей слыхал. Жила у нас тут одна женка5. А муж у нее был пьяница. И ходил он лесной дорогой в соседнее село Поганец, в кабак6. Тот кабак и поныне стоит... Но вот как-то раз ушел он туда — и пропал. День его нет, два нет… неделя прошла, потом и другая, третья — а он словно в воду канул! Искала она его, да только все напрасно. Уж она по нем плакала-плакала, и день и ночь плачет, а он все не возвращается. Сгинул — как в воду канул
-То и оно, что сгинул. - подтвердил Яким. - Был бы жив, давно бы домой вернулся.
-Да только как-то ночью слышит женка — кто-то в дверь стучится. Открыла она, глядь — ее муж на крыльце стоит!
-Ты, - говорит, все плачешь да плачешь, покоя мне нее даешь. Вот я к тебе и вернулся. А ну, впусти меня!
Она и впустила...
-Ишь ты, вернулся! - удивился Афанасий. - Где же он так долго шастал-то?
-Женка та его о том спросить не посмела. Боялась, что побьет… прежде-то он ее бивал под пьяную руку, то она и забоялась его гневить... Пришел, и ладно Вот живут они и день, и два… долгонько уж прожили. И стала она замечать, что муж ее какой-то чудной стал. Вроде, и он, а все ж словно другой кто-то. Прежде был — в чем душа держится, а тут румяный да ядреный стал. Только с чего бы это, если он не ест и не пьет… А самая большая удивительность то, что в кабак он больше ни ногой!
-Ну, уж тут явно что-то нечисто… - задумчиво промолвил Афанасий, гладя окладистую бороду.
-А тут как раз кто-то у них в роду помер. Пошли они на похороны, да, как стал батюшка покойника отпевать да ладаном над ним кадить, мужик этот как расхохочется! Смотрит она на него, ничего понять не может. С чего бы вдруг ему на похоронах хохотать?
Пришли домой, она и спрашивает:
-Что это ты хохотать вздумал, когда батюшка над гробом кадил?
А он ей говорит:
-А как же мне было не смеяться? Покойнику-то в рот черт лез. А, как замахал поп кадилом, он и застрял. Ножками лягается, хвостиком вертит, а сам ни туда, ни сюда! Разве не смешно?
Тут и смекнула женка, что это еретик (это в наших краях так черта называют)ее мужем ее прикинулся. Да виду не подала, что догадалась. И спрашивает его:
-А чем этого черта можно взять?
-А ничем, - говорит, - его не взять, кроме как уздой от жеребца езжалого.
И вот раз уехал он в лес, а женка созвала всех соседей и все-то им рассказала. И стали они его поджидать. Вот, возвращается он, видит, люди в его дома стоят. Он было на женку кинулся, да ее мужики обступили — не пускают еретика! И давай его уздой хлестать… вот так, крест-накрест! Он и рассыпался.
-Ишь ты как! - удивленно воскликнул Афанасий. - Ай да батюшка! Вот это сказка так сказка!
-А это не сказка-побаска, а стародавняя побывальщина. - завершил батюшка свой рассказ. - Я сам о том от людей слышал, а народ врать не станет.
Что до Васятки, который прежде очень любил слушать сказки и всевозможные интересные и страшные истории, то он недовольно поморщился. Экая глупая сказка! И женка эта — дура, а еретик — и того глупее. Вот и верь россказням про хитрость и коварство нечистой силы! А еще глупее верить, что такое могло быть на самом деле. Какой же он был дурак, что испугался мертвой колдуньи! Зря боялся! Ведь ничего-то она ему не сделала!
А что? Разве не так?
* * *
Тем временем подоспела банька. А после баньки отец Мардарий, прочитав для гостей, положенные молитвы на сон грядущий, отвел их в горницу спать-почивать. Афанкасий и Яким тотчас же задали храпака. Однако Васятке не спалось. Потому что ночью ожили все страхи, над которыми он смеялся при ярком свете дня. Ему чудилось, что под окнами кто-то ходит, злобно шипит, царапается в ставни. Уж не мертвая ли колдунья пришла по его душу? Ведь все говорят, что ночью для нечисти воля вольная....
Затаив дыхание, Васятка прислушивался к зловещим звукам за окном. А они становились все громче, все ближе… Но в тот миг, когда он уже готов был закричать от страха, Яким во сне перевернулся на другой бок и так оглушительно захрапел, что Васяткины страхи во мгновение ока улетучились, сменившись досадой на старика. Как же громко он храпит! Этак вовсе не заснешь!
И с этими мыслями Васятка незаметно для себя погрузился в крепкий сн без сновидений. Когда же он проснулся, в окна ярко светило летнее солнце. А над ним стоял отец, торопя его в дорогу.
Вскоре, помолившись, немного перекусив на дорожку и попрощавшись с гостеприимным отцом Мардарием, они уже выехали из Суры. Их отдохнувшие лошади бодро бежали по дороге, а дорожные сумы были битком набитыми всевозможными гостинцами, которые собрала для них хлопотливая матушка-попадья. Только тут Васятка заметил у себя на пальце золотой перстень с красным камнем. Перстень колдуньи Чурильи. Впрочем, разве важно, чей он? Гораздо важнее другое — это чужая вещь. А ведь никогда прежде Васятка не брал ничего чужого, даже найденного. Так учил его отец, говоривший - «взял чужое без спросу, все равно, что украл». Выходит, и этот перстень он украл… пусть даже его хозяйке он уже ни к чему. Нехорошо это… Что же тогда с ним делать? Может, выбросить? Нет, так нельзя… Пожалуй, надо вернуться в Суру и положить перстень на место. Но тогда ему придется признаться в своем проступке всем — и отцу, и батюшке Мардирию, и Якиму. Экая стыдоба! Не ровен час, его еще назовут вором! А ведь он не крал этот перстень, а просто взял посмотреть. . И не его вина в том, что он так и не смог его вернуть!
В этот миг Васятке вдруг подумалось — а что, если так и должно было случиться? И именно ему суждено было владеть этим перстнем. Это успокоило Васятку, и он поехал дальше, уже е испытывая никаких угрызений совести. Мало того — радуясь тому, что ни у кого во всем Новгороде (а может, даже у самого великого князя Московского!) нет такого замечательного кольца. Да если он, вернувшись домой, покажет его своим приятелям, все ни лопнут от зависти!
Отец Васятки заметил перстень лишь на другой день после отъезда из Суры.
-Откуда у тебя это кольцо? - спросил он, нахмурившись.
-Нашел. - Васька и сам не понял, как сказал это. А ведь никогда прежде он не лгал отцу… Как же, оказывается, легко лгать!
-Сними его. Сейчас же!
-Не сниму. - дерзко ответил Васька, глядя отцу в глаза.
Впервые в жизни он осмелился ему перечить.
Афанасий опустил голову, словно смиряясь с неизбежным. Яким с тревогой посмотрел на них - и промолчал.
После этого Ваську словно подменили. Он стал гордым, вспыльчивым, жестоким, и чаще замечал в людях не хорошее, как учил его делать отец, а плохое. Поначалу его пугала эта внезапная перемена. Но потом он понял, что ничего страшного в этом нет. Просто он поумнел. В самом деле, ведь каждый человек со временем перестает жить чужим умом и по чужой указке, и сам торит себе дорогу в жизни. Вот так произошло и с ним.
А то, что это случилось после того, как у него появился этот перстень… это всего-навсего совпадение! В самом деле, разыве не бывает на свете случайных совпадений!
(продолжение следует)
______________________________________________
1В Новгороде тогла еще не считалось оскорбительным называть человека уменьшительным именем и без отчества. Например, легендарный новгородский богатырь и разбойник Василий Буслаев в былинах зовется Васькой.
2В те времена в слове «поп» (от греческого «отец») не было ничего зазорного. Так именовались священники даже в официальных документах. Священник в монашеском постриге именовался «черный поп».
3Сирах. 30.9
4Село на Пинежье, впоследствии родина Святого Праведного Иоанна Кронштсдтского. Слово «поганый» имеет еще значение - «языческая», «колдовская». А Пинежье и поныне считается колдовским краем.
5Чурилья — персонаж северных сказаний. На самом деле, она не колдунья, а отравительница.
6На Севере женщин называют «жонками» (может произноситься как «женка»). Слово «баба» считается оскорбительным - «бабой сваи бьют, а мы — жонки».
6Поганец — село на Пинежье. Там и впрямь был кабак. А рассказывает отец Мардарий пинежскую сказку «Про еретика». Прочесть ее можно в сборнике «Пинежские сказки», изданном в Архангельске в 1975 г. Что до сказки Якима, то это старое английское предание, известное в переводе В. Жуковского, как «баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем, и кто сидел впереди».
