СКАЗАНИЕ О ВАСЬКЕ БОБРЕ И О СИЙСКОМ МОНАСТЫРЕ
Васька Бобер1, крепкий, дородный мужчина лет сорока с густой огненно-рыжей шевелюрой, в которой, словно желтые листья в августовский зелени, уже предательски проглядывали серебристые нити седины, и со всклокоченной бородой, придававшей ему вид не почтенного служителя архиепископа Новгородского, а разбойника с большой дороги, сидел в своей просторной, богато обставленной горнице за массивным дубовым столом. На резных ножках стола, словно на гербах знатных иноземцев, частенько жаловавших по торговым делам в Господин Великий Новгород, были изображены звери, горделиво стоящие на задних лапах.
Правда, не какие-нибудь там львы или единороги, о которых на Руси-матушке разве что слыхом слыхали, а живьем их не видывали, а бобры. То были любимые звери Васьки. И неспроста. Ведь сам он звался Бобром. Прозвание это носили все мужчины в его роду — и отец, и дед, и прадед, и все прочие пра-пра-пра…, чьи имена канули в глубине веков, словно камень — в бездонном колодце. Неудивительно, что своим прозвищем Васька Бобер гордился не меньше, чем знатный иноземец — фамильным гербом. Ибо оно свидетельствовало о древности и величии его рода. Ведь бобер — зверь почтенный, домовитый, смышленый. А хитрость бобра и вовсе в поговорку вошла. Опять же, шубы и шапки из бобрового меха носит не какая-нибудь голь перекатная, а князья, бояре и иные богатые и именитые люди. Такие, как он. Поэтому и на мебели, и на печных изразцах, и на дверных притолоках... даже на черенках ложек — везде, где только можно, в Васькином доме были изображены бобры, да такие грозные и зловещие, что при виде их даже могучий лев обратился бы в бегство, со страху поджав свой украшенный кисточкой хвост, словно жалкая дворовая собачонка. Впрочем, и сам Васька сейчас был мрачнее тучи. Любой из его слуг или подчиненных, узрев хозяина в столь отвратительном настроении, затрясся бы от страха, как осиновый лист и поспешил спрятаться, чтобы ненароком не угодить под его лихую руку Однако рыжеволосый полный мальчишка лет 13, стоявший сейчас перед Васькой, смотрел на него бесстрашно, даже с вызовом, словно кулачный боец перед поединком. И этим юным храбрецом был единственный сын Василия Бобра — Гордейка по прозванию Бобренок.
-Что ты на меня так уставился, щенок? - рявкнул Васька, возмущенный столь вызывающим поведением сына, и хватил по столу кулаком, могучим и тяжелым, как кузнечный молот. Стол содрогнулся, словно могучая сосна под топором лесоруба, отчего стоявший на нем чеканный серебряный кувшин с заморским вином чуть не опрокинулся, а две чарки венецианского стекла жалобно зазвенели. Однако мальчишка даже бровью не повел. Побагровев от гнева, Васька вскочил с резного кресла (разумеется, тоже украшенного изображениями зубастых бобров) и схватил одну из чарок, явно намереваясь запустить ею в Гордейку. Но, увидев, что и этот угрожающий жест не произвел на сына надлежащего впечатления, тяжело плюхнулся на прежнее место. Потом налил себе вина, и одним глотком осушил чарку до дна. После чего снова обратился к Гордейке:
-Как ты смеешь меня позорить?! Вот скажи - зачем ты Николку-поповича побил? А? Не ровен час, его отец Владыке пожалуется… И что тогда?
Ответом ему было молчание Лишь голова Гордейки вскинулась вверх, словно цветок подсолнуха — навстречу восходящему солнцу.
-Что молчишь? - буркнул Васька. - Язык проглотил? А скажи-ка мне, зачем ты Анисье-пирожнице ножку подставил, так что она вместе со своими пирожками в лужу свалилась? Грозилась мне она, что найдет на тебя управу... Ну, что скажешь? А?
Вихрастая голова Гордейки задралась еще выше. Увидев это, Васька обреченно пробормотал:
-Беда мне с тобой… И в кого ты такой разбойник уродился?
-В тебя. - ответил Гордейка.
-Что-о?!! - взревел Васька, вскакивая из-за стола. - Да как ты смеешь?! Это я-то — разбойник? Что ты городишь, щенок?
-А что я такого сказал? - пожал плечами наглый юнец. - Тебя же все за глаза разбойником и лихоимцем кличут. И Николкин отец, и Анисья-пирожница… да все тебя так честят. И меж собой судачат, что дерешь-де ты с бедных попов2 да монахов подати непомерные, Бога не боясь и людей не стыдясь. А еще говорят, будто большая часть денег, тобою собранных, не в архиерейскую казну попадает, а к твоим рукам прилипает. Ну и как? Врут они или правду бают?
-Я же не для себя, а для тебя стараюсь… - хотел было ответить Васька, но промолчал. В самом деле, с какой стати он должен оправдываться перед собственным сыном? Но какой же наглец этот Гордейка! Ни стыда, ни совести, ни сыновнего почтения… А ведь Васька души не чает в Гордейке, желает ему только добра, спускает ему с рук все проказы и проделки и лезет вон из кожи, чтобы они остались без заслуженных последствий. А сынок, уверенный в собственной безнаказанности, продолжает безобразничать. Вот уж впрямь — лелей дитя и оно устрашит тебя.3..
-Пошел вон. - подытожил Васька свои невеселые размышления.
Гордейка вышел из горницы с видом победителя, высоко задрав голову и важдо выпятив живот. Со стороны он выглядел смешно. Но увы, его отцу сейчас было не до смеха…
Оставшись один, Васька снова налил себе вина, выпил и погрузился в горькие раздумья. В самом деле, что ему делать с Гордейкой? Поучить хорошенько вожжами или вицей, чтобы взялся за ум? Нет. У него рука не поднимется бить любимого, балованного сына… А уговоры и угрозы у Гордейки в одно ухо влетают, в другое вылетают… Господи, и в кого он такой уродился? Не в покойную же мать, кроткую и жалостливую женщину? Тогда в кого же? Неужто в него? Нет! Не может быть! Он в его годы не был таким...
В этот миг взгляд Васьки упал на один из перстней, которыми были унизаны его толстые, волосатые пальцы. Массивный, золотой, с кроваво-красным камнем, вокруг которого обвивались две змеи. Этот перстень у него появился давно… когда он был ровесником Гордейки. Тот день, когда это случилось, ему не забыть никогда.
И Васька погрузился в воспоминания, как изнуренный летним зноем путник — в холодную речную воду… Благо, село, где все это произошло, как раз стояло на берегу реки. И река эта называлась Сура… как и само село. Отчего-то в народе его еще называли «Сурой поганой»5… А зря. Село как село. Если, конечно, не считать того, что там с ним случилось...
* * *
Васятка Бобренок (так его звали тогда) приехал в те края вместе с отцом, Афанасием Бобром, к тому времени уже немолодым, степенным человеком, который, как и он сейчас, служил у архиепископа и тоже занимался сбором церковной подати. Податью этой облагались все храмы и монастыри Новгородской епархии, и составляла она десятую часть их доходов, отчего и прозывалась «десятиной». Вот Афанасий Бобер, вместе со своим помощником Якимом, суровым на вид человеком в монашеском подряснике и с культями вместо трех последних пальцев на правой руке, ее и собирал, а потом отвозил в Господин великий Новгород, в архиерейскую казну. В эти поездки он брал и Васятку— пусть мальчишка, вместо того, чтобы торчать дома без родительского присмотра, предаваясь безделью и проказам, белый свет повидает да уму-разуму научится. А там, если Богу Владыке будет угодно, отцовское дело продолжит. Вот пусть всему, необходимому для этого, и научится заранее. Ведь так все поступают - и землепашцы, и ремесленный люд, и дружинники — все от родителей крестьянствовать, да мастерить, да оружием владеть учились, а потом и своих детей ему част. Даже у батюшек так ведется. Вон, у их приходского священника, отца Михаила, все сыновья при храме — младшие в алтаре прислуживают, кто постарше — на клиросе поет да каноны читает. А самый старший сынок уже дьякон… глядишь, скоро и батюшкой станет. Вот и он своему Васятку своему делу выучит заранее. Придет время — помянет его сынок добром.
Так вот, приехали они втроем в эту самую Суру… И остановились у местного священника, отца Мардария...
* * *
Отец Мардарий, худощавый старик с проницательными серыми глазами, прозрачными, как льдинки по весне, принял их радушно. И по древнему обычаю, предписывавшему гостя накормить-напоить и в бане выпарить, отправил работника топить баньку, а работнице велел приготовить гостям в горнице мягкие и удобные постели, чтобы они смогли хорошенько отдохнуть и выспаться с дороги. Сам же усадил Афанасия, Якима и Васятку за стол, куда суетливая матушка-попадья, следуя известной поговорке — все, что есть в печи — на стол мечи, выставляла все новые горшки, миски и плошки с едой. И принялся потчевать гостей, чем Бог послал.
Отведав ароматной ушицы, кулебяк с рыбой, румяных пирожков с грибами и ягодами, моченой брусники и морошки, и запив все эти яства холодным квасом, приступили к задушевным разговорам. Благо, легкий хмельной квасок не только бил в носок, но и язык развязывал. Что ж, добрая беседа — душе услада, уму отрада…. Кто того не знает?
-Как поживаешь, отче? - поинтересовался Афанасий у отца Мардария.
-Да, слава Богу, живем понемногу. - ответствовал священник. - Правда, тут такое дело случилось… (он понизил голос и с тревогой огляделся по сторонам) Чурилья4 померла.
-Чурилья? - переспросил Афанасий Бобер. - Вроде, ты мне про нее рассказывал... Это не колдунья ли здешняя?
-А ты памятлив, Афанасьюшко… - усмехнулся отец Мардарий. - Ишь, запомнил, кто она такая... Все так и есть... Да теперь, слава Богу, померла она наконец. Только ты не подумай, что я этому радуюсь, просто… Ведь сколько эта Чурилья зла людям сделала — если б ты знал! У нас ее пуще огня боялись, да и было, за что… Ведь она и на смерть сделать могла… бывало, и делала. Да теперь, наконец, вздохнем спокойно! А помирала она тяжело, ох, как тяжело! Врагу такой смерти не пожелаешь. Почитай, неделю криком кричала на все село, словно ее заживо огнем припекали, да на помощь звала. Да кто к ней пойдет? Мало ли, что у нее на уме? Может, какое зло напоследок сделать хочет… с ведьмой ухо востро держать надо... Опять же, говорят, будто колдун, пока не передаст кому-нибудь свою силу, помереть не может. Вот и мучается... пока не передаст. Только я тогда подумал — а вдруг она перед смертью покаяться захочет? Грех мне будет, если я ей в том откажу. И вот взял я Крест и Евангелие, крещенской водой себя окропил и пошел к ней. Ох, и страшно же мне было… как вспомню, так вздрогну. Да только зря я к ней пошел. Как увидела она меня, аж затряслась от злости. А потом как закричит:
Ты зачем, поп, ко мне пришел?! Убирайся прочь! Не нужен ты мне! Впрочем, коли пришел, то вот тебе мой приказ — пусть все мои кольца мне в гроб положат. А не сделаешь по-моему — пеняй на себя!
Сказала это -и дух вон!
-О чем это она? - спросил Афанасий. - Какие такие кольца?
-Разные… - пояснил отец Мардарий. - Тут, видишь ли, Афанасьюшко, какое дело… Хоть и боялись ее у нас, а все же находились такие, кто к ней ходил. Понятно, не ради доброго дела... И наши хаживали, и из соседних сел. Да что там -даже из самого Новгорода несколько раз приезжали… Зачем — я того не знаю, да и знать не хочу. Бог им судья. А денег она за свою ворожбу не брала. Видимо, у этих колдунов так заведено… Что другое принесут — возьмет, а деньги — ни-ни. А охотнее всего кольца брала. Вот люди это и приметили, и с ней за колдовство ее кольцами рассчитывались. Колец этих у нее было — не счесть! Вот мы их ей в гроб и положили… от греха подальше (при этом отец Мардарий опасливо покосился на окно, за которым виднелась потемневшая от времени деревянная церковка, и истово перекрестился). По правде сказать, побоялся я ее в храм заносить. Все-таки она колдунья, и умерла без покаяния. Велел гроб в притворе поставить. Завтра отпоем ее, свезем на кладбище, зароем — и делу конец…
-Ой ли? - усомнился Яким. - Говорят, колдуны и после смерти людям пакостят. Вылезают по ночам из могилы и из живых кровь пьют...
-Ничего она нам не сделает! - ответствовал отец Мардарий. - Кладбище-то у нас за рекой. А через реку ни один мертвяк не переберется, будь он хоть трижды колдун… Это все знают!
Васятка слушал отца Мардария, затаив дыхание. Разумеется, он много раз слышал о колдунах. Но лишь из тех страшных историй, которыми пугали друг друга новгородские ребятишки и досужие кумушки. Да из сказок, которыми потешал их в дороге Яким, знавший великое множество разных занятных историй — про войну грибов с ягодами, про царя морского-страха людского, про удалого новгородского богатыря Ваську Буслая,про овечку-серебренку да про Настасью-королевну. Однако живых колдунов Васятка не видал никогда. Вот бы ему хоть одним глазком взглянуть на эту Чурилью! Страшновато, конечно… Но что ему сделает мертвая колдунья? Как говорится, мертвый не укусит. Зато когда он вернется в Новгород и расскажет соседским мальчишкам, что видел настоящую живую ведьму, все они лопнут от зависти! Только как это сделать? Ведь отец с него глаз не спускает...
-Да, с этими колдунами надо ухо востро держать… - глубокомысленно заметил Яким. - Вот слыхал я, что был в стародавние времена такой случай. Жила в одном селе старуха… и тоже колдовством промышляла, как эта ваша Чурилья. А рядом с тем селом стоял монастырь. И игумном в нем был сын той старухи…
-Где умножится грех, преизобилует благодать. - вздохнул отец Мардарий, возведя глаза к потолку и осеняя себя крестным знамением.
-И вот пришло время той старухе помирать. - продолжал Яким, понижая голос и обводя глазами слушателей, которые, затаив дыхание, смотрели на него, ожидая продолжения сказки. - Тогда послала она за своим сыном, Тот тоже, было, решил, как ты, отче, что она перед смертью покаяться хочет Взял Крест, Евангелие и Святые Дары, пришел к ней, а она ему и говорит:
-Убери прочь, что с собой принес. Не стану я каяться. Дня тебе не хватит, чтобы про все мои грехи услышать, а время мое близится. Да только в ад я идти не хочу. Спаси меня, сынок, от муки вечной, сделай, как я тебе велю. Пусть положат меня в железный гроб, и обвяжут его семь раз семью железными цепями. А потом вели отнести мой гроб в твой монастырь. И пусть поставят его в церкви напротив алтаря, да прибьют к полу накрепко железными гвоздями, и святой водой окропят. И пусть три дня и три ночи поют твои монахи по мне панихиды и над гробом моим ладаном кадят. И если в те три дня и три ночи...
Разумеется, Васятке очень хотелось узнать, что было дальше. Однако, заметив, с каким интересом отец Мардарий, матушка-попадья и его отец слушают Якима, он понял — сейчас взрослым не до него. Так что никто не помешает ему незаметно сбегать и посмотреть на мертвую колдунью.. А он лишь одним глазком взглянет на нее — и сразу же назад! Только бы церковь не оказалась заперта!
Украдкой выбравшись из-за стола, Васятка, как проворный мышонок, шмыгнул за дверь и со всех ног помчался к церкви. Вопреки его опасениям, дверь храма была не заперта,. Мало того - даже приоткрыта, словно внутри его уже кто-то поджидал… Затаив дыхание, Васятка вошел в полутемный притвор, пропахший сыростью, свечным воском и ладаном. И замер на пороге, потрясенный увиденным.
Посреди притвора на двух скамьях возвышался гроб, выдолбленный из почерневшего от времени дерева. А в нем лежала старуха в синем шелковом сарафане, сверху донизу украшенном серебряными пуговками, в платке, сплошь расшитом золотом, так что под ним не было видно ткани. С ее шеи, словно тяжелый хомут, смешивалось массивное янтарное ожерелье, каждая бусина в котором была размером с яичный желток. Лицо умершей было искажено такой злобной гримасой, что казалось — сейчас с ее бескровных губ сорвется страшное проклятие и испепелит все вокруг. Костлявые пальцы колдуньи были унизаны кольцами и перстнями — медными, серебряными, даже золотыми. А с ее левой руки вместо кожаных четок свисала длинная связка колец. Васятка вспомнил рассказ отца Мардария о том, за что с Чурильей рассчитывались эти кольца, и невольно попятился к двери… Однако в этот момент его внимание привлек перстень, лежавший на груди у мертвой колдуньи. Массивный золотой перстень явно заморской работы, с изображением двух змей, обвившихся вокруг кроваво-красного камня. Как же он был красив! Ничего подобного Васятке не приходилось видеть ни у новгородских купцов, ни у бояр, ни у самого Владыки! Неудивительно, что его рука словно сама потянулась к перстню… куда подевался его недавний страх перед мертвой колдуньей! Вот уже перстень у него в руках… А что, если его примерить?
К изумлению Васятки, перстень оказался ему впору, словно был для него и сделан. Васятка разглядывал его так и этак, любовался тусклым блеском золота и переливами драгоценного камня… и вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он покосился на мертвую колдунью… и похолодел от ужаса. Потому что губы мертвой Чурильи теперь кривились в зловещей ухмылке.
Объятый ужасом, Васятка выбежал из церкви и со всех ног понесся к дому священника. Он бежал так быстро, словно за ним гналась сама смерть. Ветер свистел в его ушах. А ему казалось, что это мертвая колдунья летит за ним в своем черном гробу, и, того и гляди, настигнет его и загрызет, как хищный волк — беззащитного ягненка. И, хотя отец всегда советовал Васятке в случае опасности молиться Богу о спасении, сейчас мальчику было не до молитв. Только бы колдунья не догнала его! Вбежав в дом отца Мардария, он захлопнул дверь, и, уже не в силах задвинуть засов, и рухнул на пол, привалившись к ней. А колдунья яростно колотилась в дверь, как оса — в слюдяное окно… Сейчас дверь ре выдержит, и… Но тут до Васятки донесся смех. Как видно, сказка, которую рассказывал Яким, оказалась вовсе не такой страшной, как ему показалось. И Васятке стало уже не страшно, а стыдно. Ну и трус же он, однако! Нашел, кого боятся! Какой-то там мертвой колдуньи! Надо же было оказаться таким дураком, чтобы улепетывать от нее через все село, подобно зайцу, спасающемуся от гончей собаки! Ишь, как колотится его сердце! А он со страху решил, что это Чурилиха ломится в дверь. А на самом деле за дверью и нет никого!
Расхрабрившийся Васятка осторожно приоткрыл дверь… а потом распахнул ее настежь. Так и есть! Во дворе не было никого, кроме пестрой козы, мирно щипавшей травку у забора. Успокоенный увиденным, Васятка вошел в дом и незаметно занял свое место за столом. И вовремя — Яким уже закончил рассказывать свою сказку. И теперь слово взял отец Мардарий:
-Ну и потешил ты нас, Якимушко! - воскликнул он. - Экая затейливая твоя сказка! Что ж, поделом колдунье! Думала Божия суда за свои грехи избегнуть — ан не вышло! Каждому по делам его воздастся… Что ж, теперь мой черед вам рассказать, что тут у нас в старые времена было. Сам я того не видал, а от старых людей слыхал. Жила у нас тут одна женка5. А муж у нее был пьяница. И ходил он лесной дорогой в соседнее село Поганец, в кабак6. Тот кабак и поныне стоит... Но вот как-то раз ушел он туда — и пропал. День его нет, два нет… неделя прошла, потом и другая, третья — а он словно в воду канул! Искала она его, да только все напрасно. Уж она по нем плакала-плакала, и день и ночь плачет, а он все не возвращается. Сгинул — как в воду канул
-То и оно, что сгинул. - подтвердил Яким. - Был бы жив, давно бы домой вернулся.
-Да только как-то ночью слышит женка — кто-то в дверь стучится. Открыла она, глядь — ее муж на крыльце стоит!
-Ты, - говорит, все плачешь да плачешь, покоя мне нее даешь. Вот я к тебе и вернулся. А ну, впусти меня!
Она и впустила...
-Ишь ты, вернулся! - удивился Афанасий. - Где же он так долго шастал-то?
-Женка та его о том спросить не посмела. Боялась, что побьет… прежде-то он ее бивал под пьяную руку, то она и забоялась его гневить... Пришел, и ладно Вот живут они и день, и два… долгонько уж прожили. И стала она замечать, что муж ее какой-то чудной стал. Вроде, и он, а все ж словно другой кто-то. Прежде был — в чем душа держится, а тут румяный да ядреный стал. Только с чего бы это, если он не ест и не пьет… А самая большая удивительность то, что в кабак он больше ни ногой!
-Ну, уж тут явно что-то нечисто… - задумчиво промолвил Афанасий, гладя окладистую бороду.
-А тут как раз кто-то у них в роду помер. Пошли они на похороны, да, как стал батюшка покойника отпевать да ладаном над ним кадить, мужик этот как расхохочется! Смотрит она на него, ничего понять не может. С чего бы вдруг ему на похоронах хохотать?
Пришли домой, она и спрашивает:
-Что это ты хохотать вздумал, когда батюшка над гробом кадил?
А он ей говорит:
-А как же мне было не смеяться? Покойнику-то в рот черт лез. А, как замахал поп кадилом, он и застрял. Ножками лягается, хвостиком вертит, а сам ни туда, ни сюда! Разве не смешно?
Тут и смекнула женка, что это еретик (это в наших краях так черта называют)ее мужем ее прикинулся. Да виду не подала, что догадалась. И спрашивает его:
-А чем этого черта можно взять?
-А ничем, - говорит, - его не взять, кроме как уздой от жеребца езжалого.
И вот раз уехал он в лес, а женка созвала всех соседей и все-то им рассказала. И стали они его поджидать. Вот, возвращается он, видит, люди в его дома стоят. Он было на женку кинулся, да ее мужики обступили — не пускают еретика! И давай его уздой хлестать… вот так, крест-накрест! Он и рассыпался.
-Ишь ты как! - удивленно воскликнул Афанасий. - Ай да батюшка! Вот это сказка так сказка!
-А это не сказка-побаска, а стародавняя побывальщина. - завершил батюшка свой рассказ. - Я сам о том от людей слышал, а народ врать не станет.
Что до Васятки, который прежде очень любил слушать сказки и всевозможные интересные и страшные истории, то он недовольно поморщился. Экая глупая сказка! И женка эта — дура, а еретик — и того глупее. Вот и верь россказням про хитрость и коварство нечистой силы! А еще глупее верить, что такое могло быть на самом деле. Какой же он был дурак, что испугался мертвой колдуньи! Зря боялся! Ведь ничего-то она ему не сделала!
А что? Разве не так?
* * *
Тем временем подоспела банька. А после баньки отец Мардарий, прочитав для гостей, положенные молитвы на сон грядущий, отвел их в горницу спать-почивать. Афанкасий и Яким тотчас же задали храпака. Однако Васятке не спалось. Потому что ночью ожили все страхи, над которыми он смеялся при ярком свете дня. Ему чудилось, что под окнами кто-то ходит, злобно шипит, царапается в ставни. Уж не мертвая ли колдунья пришла по его душу? Ведь все говорят, что ночью для нечисти воля вольная....
Затаив дыхание, Васятка прислушивался к зловещим звукам за окном. А они становились все громче, все ближе… Но в тот миг, когда он уже готов был закричать от страха, Яким во сне перевернулся на другой бок и так оглушительно захрапел, что Васяткины страхи во мгновение ока улетучились, сменившись досадой на старика. Как же громко он храпит! Этак вовсе не заснешь!
И с этими мыслями Васятка незаметно для себя погрузился в крепкий сн без сновидений. Когда же он проснулся, в окна ярко светило летнее солнце. А над ним стоял отец, торопя его в дорогу.
Вскоре, помолившись, немного перекусив на дорожку и попрощавшись с гостеприимным отцом Мардарием, они уже выехали из Суры. Их отдохнувшие лошади бодро бежали по дороге, а дорожные сумы были битком набитыми всевозможными гостинцами, которые собрала для них хлопотливая матушка-попадья. Только тут Васятка заметил у себя на пальце золотой перстень с красным камнем. Перстень колдуньи Чурильи. Впрочем, разве важно, чей он? Гораздо важнее другое — это чужая вещь. А ведь никогда прежде Васятка не брал ничего чужого, даже найденного. Так учил его отец, говоривший - «взял чужое без спросу, все равно, что украл». Выходит, и этот перстень он украл… пусть даже его хозяйке он уже ни к чему. Нехорошо это… Что же тогда с ним делать? Может, выбросить? Нет, так нельзя… Пожалуй, надо вернуться в Суру и положить перстень на место. Но тогда ему придется признаться в своем проступке всем — и отцу, и батюшке Мардарию, и Якиму. Экая стыдоба! Не ровен час, его еще назовут вором! А ведь он не крал этот перстень, а просто взял посмотреть. . И не его вина в том, что он так и не смог его вернуть!
В этот миг Васятке вдруг подумалось — а что, если так и должно было случиться? И именно ему суждено было владеть этим перстнем. Это успокоило Васятку, и он поехал дальше, уже е испытывая никаких угрызений совести. Мало того — радуясь тому, что ни у кого во всем Новгороде (а может, даже у самого великого князя Московского!) нет такого замечательного кольца. Да если он, вернувшись домой, покажет его своим приятелям, все ни лопнут от зависти!
Отец Васятки заметил перстень лишь на другой день после отъезда из Суры.
-Откуда у тебя это кольцо? - спросил он, нахмурившись.
-Нашел. - Васька и сам не понял, как сказал это. А ведь никогда прежде он не лгал отцу… Как же, оказывается, легко лгать!
-Сними его. Сейчас же!
-Не сниму. - дерзко ответил Васька, глядя отцу в глаза.
Впервые в жизни он осмелился ему перечить.
Афанасий опустил голову, словно смиряясь с неизбежным. Яким с тревогой посмотрел на них - и промолчал.
После этого Ваську словно подменили. Он стал гордым, вспыльчивым, жестоким, и чаще замечал в людях не хорошее, как учил его делать отец, а плохое. Поначалу его пугала эта внезапная перемена. Но потом он понял, что ничего страшного в этом нет. Просто он поумнел. В самом деле, ведь каждый человек со временем перестает жить чужим умом и по чужой указке, и сам торит себе дорогу в жизни. Вот так произошло и с ним.
А то, что это случилось после того, как у него появился этот перстень… это всего-навсего совпадение! В самом деле, разыве не бывает на свете случайных совпадений!
* * *
Раздумья Васьки прервал резкий скрип открываемой двери. Он недовольно поднял голову, собираясь разразиться яростной бранью в адрес непрошеного гостя, посмевшего нарушить его уединение, и увидел, что в горницу, бочком, как вороватая крыса — в хозяйскую кладовую, проскользнул низкорослый тщедушный человечек неопределенного возраста, с редкой, клочковатой бороденкой, в потрепанном холщовом подряснике мышиного цвета и сдвинутой набекрень замызганной скуфейке. Васька брезгливо поморщился — от Исайки, как всегда, несло луком и перегаром. Оттого-то он и прозывался — Хорек. Ведь всем известно, что этот мелкий, но хищный зверек — весьма благоуханный. Проще сказать - вонючий
Исайка служил у Васьки с тех самых, теперь уже давних пор, когда архиепископ Новгородский, из уважения к памяти покойного Афанасия Бобра, передал послушание по сбору церковной подати его сыну. Разумеется, Васька был рад, что получил хлебное местечко. Однако быстро смекнул - глупо быть возле денег и при этом не поживиться самому. Ведь даже в Священном Писании заповедано — не заграждай рта волу, когда он молотит8. От трудов праведных не построишь палат каменных. Так отчего бы ему не вознаградить самого себя за труды, увеличив сумму подати вдвойне? Половину получит Владыка. А половину — он. И никто ничего не заподозрит. Ведь всем известно — цены с каждым годом растут, как грибы после дождя, налоги тоже… Особенно с тех злополучных пор, когда московский великий князь Василий Третий покорил Господин Великий Новгород под свою могучую и суровую руку9. А Москва, как известно, слезам не верит, и дерет со своих подданных три шкуры. Вот и размер церковной подати вырос… под этим предлогом, пожалуй, он может брать с попов и игумнов даже не вдвое, а втрое больше, чем раньше. Никто ничего не заподозрит — ведь жизнь и впрямь все дорожает и дорожает. И, разумеется, все винят в этом Москву… кого ж еще? Опять же - собирать десятину Васька будет не с одним-единственным помощником-калекой, а с целой дружиной, грозной и удалой, какая была во время оно у знаменитого новгородского богатыря Василия Буслая. Живо раскошелятся… А Якиму давно пора на покой… туда ему и дорога, старому!
Однако, в отличие от своего былинного тезки Васьки Буслая, новоиспеченный сборщик церковных податей не стал кидать по Новгороду громогласный клич - «все на Васькин двор». Ибо после покорения Новгорода времена тамошней удалой вольницы безвозвратно канули в прошлое вместе с вечевым колоколом, Марфой-посадницей, сгинувшей в ссылке вдали от родных мест, и лихими ушкуйниками — грозой заморских купеческих судов, которые они беспощадно и беззастенчиво грабили. Теперь тот, кто вздумал бы им подражать, рисковал расстаться со своей удалой головой. Московские власти строго следили за порядком и жестоко карали всякое самовольство и самоуправство. Поневоле приходилось проявлять осторожность, и не лезть на рожон — себе дороже выйдет. Поэтому Васька втихомолку пустил по Новгороду слух, что ищет себе нового помощника вместо отправленного на заслуженный отдых Якима Не объявлять же всем и вся, что он набирает себе дружину… А так он вне подозрений. Как говорится, и комар носа не подточит.
Впрочем, на своем дворе Васька Бобер не осторожничал. И тех, кто приходил к нему в поисках службы, испытывал точно так же, как Васька Буслай испытывал своих будущих дружинников. Первым делом он подносил пришедшему чару зелена вина… а на самом деле — объемистую глиняную кружку дешевого, зато крепкого хмельного пойла, и требовал осушить ее одним махом. Сделать это смогли лишь немногие. Но лишь считанные единицы смогли выдержать второе испытание — устоять на ногах под ударом Васькиной дубинки. Благо, силушкой Бобра Бог не обделил - одним ударом он не раз валил с ног могучего быка… Упавших замертво выволакивали за ворота. А тот, кто выдерживал испытание, зачислялся в дружину, получая новый кафтан, шапку, сапоги и оружие. Так Васька набрал семерых безродных, задиристых гулящих парней10, и дал им, сообразно их нраву, прозвища в честь хищных зверей и птиц — Бирюк, Медведь, Сыч, Коршун, Вепрь, Ворон, Ошкуй.11.. И хотя этот импровизированный зверинец напоминал разбойничью шайку, Васька был доволен. Ведь теперь у него была собственная удалая дружина! Чем он после этого не Васька Буслай!
И тут к нему явился Исайка. Поначалу Васька хотел срезу выставить за ворота наглого ледащего бродягу. Но потом надумал потешиться, подвергнув его тому же испытанию, что и своих новоявленных дружинников, заранее предвкушая то, чем все закончится. Однако, к его изумлению, тщедушный оборванец одним глотком осушил поданную ему кружку вина и лихо отбросил ее прочь. А потом так ловко увернулся от сокрушительного удара дубинки, что Васька, не ожидавший подобного подвоха, едва сам не упал наземь на потеху своим дружинникам. Так что, по уговору, который, как всем известно, дороже денег, пришлось ему принять Исайку к себе на службу, с наречением ему весьма неблагозвучного прозвища — Хорек. Как ни странно, Исайка в ответ нахально ухмыльнулся и потребовал еще вина, чтобы «обмыть новое имечко». Подобная наглость обескуражила Ваську, и Исайка получил желаемое.
Разумеется воин из тщедушного, трусливого Исайки был никудышный. Зато, как лазутчику, ему цены не было. Хорек обладал редкостным даром узнавать, выведывать, вынюхивать, подглядывать и подслушивать. Нередко он надолго отлучался из Новгорода. А вернувшись, пересказывал Ваське всевозможные новости и сплетни, тщательно собранные им по приходам и обителям Новгородской епархии, которые он обходил под видом нищего странника-богомольца. А самое главное — сообщал точные и подробные сведения о доходах сельских батюшек и настоятелей монастырей. И горе было тем, у кого водились деньжата! В глухую осеннюю пору, когда порывистый ледяной ветер безжалостно срывает с деревьев последние листья, неведомо откуда нагрянувшая лихая разбойничья шайка грабила их до нитки, круша все подряд и до полусмерти избивая тех, кто осмеливался сопротивляться. Впрочем, разоряла она и подворья зажиточных крестьян. А потом с бешеным гиканьем и свистом, словно стая бесов, уносилась прочь, увозя награбленное. Ищи-свищи!
При этом сам Васька оставался вне подозрений — ведь летом он уже приезжал за податью. Собрал положенное и уехал с Богом. Вдобавок, с ним было всего пятеро дружинников, вдвое меньше, чем в разбойничьей шайке. И одеты они были, как подобает почтенным слугам новгородского архиепископа. А этих злодеев вдвое больше, и с виду они — сущие оборванцы. И откуда только принесла их нелегкая? И как они проведали, что здесь есть, чем поживиться? Не иначе, сам нечистый им о том нашептал…
И невдомек было ограбленным, что виновником их бед был убогий нищий странничек, который недавно гостевал у них… А тем временем Исайка, получив от Васьки заслуженную награду, часть оставлял в новгородских кабаках в обмен на щедрую выписку, попутно собирая для своего хозяина полезные слухи и сплетни. Другую же часть отдавал в рост, за что получил от тех, кто имел несчастье взять у него взаймы, заслуженное прозвище живоглота. При этом с виду Исайка оставался точь-в-точь таким, каким когда-то пришел наниматься к Ваське Бобру — убогим оборванцем. Жалким, омерзительным… и не внушающим никаких подозрений.
И, хотя Васька на дух не переносил Исайку, грязного, лживого, трусливого, ка заяц и вороватого, как мышь, он терпел его при себе. Потому что пользовался его услугами. И обойтись без них не мог.
Вот и сейчас Хорек явился к нему явно неспроста, а с каким-то важными вестями. Без них он никогда не приходит...
* * *
Тем временем Исайка, не дожидаясь разрешения присесть, плюхнулся на лавку у стола, закинув ногу на ногу, словно какой-нибудь иноземный матрос — в кабаке12. И с вожделением, как кот - на жирную мышь, уставился на кувшин с заморским вином, только что не облизываясь при этом.
-Ну, с чем пожаловал? - без обиняков обратился к нему Васька.
Однако Хорек сделал вид, что не слышит его. А сам пялился на кувшин, словно надеясь своим острым взором пробурить в нем дырку и отведать сладкого вина. Васька нахмурился. Его несказанно возмущала наглость Исайки. Впрочем, он давно махнул рукой на проделки Хорька, утешая себя тем, что избавится от нахального лазутчика, как только перестанет нуждаться в его услугах. Другое дело, что, чем больше Васька ими пользовался, тем сильнее зависел от Исайки. А Хорек словно чуял это и наглел с каждым днем...
-Чего молчишь? - буркнул Бобер, заранее смиряясь с тем, что придется в очередной раз уступить Исайке. Ибо знал - играть с ним в молчанку — дело заведомо бесполезное...
-Во рту пересохло… - с наигранным смирением произнес Хорек. - Промочить бы надо…
-Чтоб тебе в болоте захлебнуться! - мысленно пожелал Васька. Однако встал, наполнил вином одну из серебряных чарок и пододвинул ее к Исайке — на, подавись!
Исайка тянул вино медленно, как комар пьет кровь безмятежно спящего человека. По лицу его разлилась блаженная улыбка, глазенки прищурились и стали масляными… Казалось, он сейчас замурлычет от удовольствия, как кот, полакомившийся мышью. Васька с отвращением смотрел на Хорька и терпеливо ждал, когда же тот заговорит. Наконец Исайка допил вино, украдкой покосился на Бобра, и, заметив, что тот следит за каждым его движением, с явной неохотой поставил чарку на стол, вместо того, чтобы засунуть ее в бездонный карман своего подрясника. После чего вкрадчиво произнес
-Помнишь, Васенька, Никольский монастырь, что на Емце стоял?
-Так того монастыря уж четвертый год, как нет, если не больше. - ответил Васька, недоумевая, к чему клонит Исайка. - Спалили его местные мужики. А монахов прогнали. Бывал я в том монастыре, и не раз. И игумна тамошнего, Антония, хорошо помню. Он из крестьян, с Кехты13. Мирское имя ему — Андрей. Он тут у нас в Новгороде, у одного боярина служил… не помню, как его звали, да он и помер давно. Так этому боярину этот Андрей так полюбился, что он за него свою единственную дочку выдал. Да только она вскоре умерла. А Андрей в монахи ушел, на Кенозеро, и постриг там принял. Ну, а потом ушел от него и свой монастырь основал, на Емце. Семь лет он стоял, никому не мешал, подати платил исправно... И с чего бы это мужикам вдруг приспичило монахов прогнать?
-Сам знаешь, Васенька… - ухмыльнулся Исайка. - Бес попутал… Опять же, мужики те земли, на которых живут, искони своими считают. Тебе ли не знать...Вот они и боятся, что власти те земли монастырю отпишут. А заодно и их с семьями... Были они вольными, станут подневольными. Да только плетью обуха не перешибешь. Бунтуй, не бунтуй, а будет так, как власти решат. С Москвой шутки плохи… Опять же, тут такое дело… Слыхал, поди, как мужики пытались монахов с Соловецкого острова выжить? Один даже с женой туда переехал, да только вскоре со страху деру дал. Жонку его ангелы поймали да высекли так, что мало не показалось… И велели, чтобы ноги их на острове не было.. Вот так! Нас, монахов, обижать нельзя! Бог накажет!
Вдруг Исайка осекся и замолчал, глядя перед собой тоскливым, невидящим взором. И Васька вспомнил, как кто-то рассказывал ему, будто Хорек был послушником или даже монахом в каком-то южном монастыре. И то ли сам сбежал оттуда, то ли был с позором изгнан… Впрочем, прошлое Исайки его не интересовало. А вот то, что ему удалось выведать — еще как!
-Так что там с этим Никольским монастырем? - буркнул Васька. - Вернулись, что ль, туда монахи? Быть не может!
-Вернулись, да не туда… - загадочно ухмыльнулся Исайка.
-Да не тяни! Рассказывай!
-Значит, так… - неспешно начал Исайка. И смолк, снова покосившись а кувшин с вином. И Васька понял — без второй чарки не обойтись… Мысленно кляня Хорька на чем свет стоит, он налил ему еще вина.
Действительно, вторая чарка чудесным образом развязала язык Исайки.
-Значит, так… - повторил он, неспешно осушив ее. - Те монахи, после того, как их мужики с Емцы прогнали, пошли искать, где бы им поселиться. Приходят на Сию… слыхал про такую? И встретился им один рыбак из тамошних… Слово за слово, он этому отцу Антонию и говорит — мол, есть здесь в лесу одно место… наши уже не раз там монахов видели, и пение церковное слышали, и звон колокольный. А как пойдут посмотреть, что там за монахи поселились —ан нет там ни души, только лес шумит… Неспроста все это. Видно, это Сам Бог нам указывал, что там у нас монастырь будет. Вот вы, значит, и пришли…
-И давно они там живут? - поинтересовался Васька.
-Года три, а то и больше. И строятся вовсю. Сам видел… Леса-то вокруг полно. И озеро рядом есть, то ли Михайлово, то ли Михайловское. Чем не житье? Тут тебе и грибы, и ягоды, и рыба… Житье, как у Христа за пазушкой...
-Что ж, надо будет следующим летом к ним наведаться. - подытожил Васька. - А в этом году я уже епархию объездил, подать собрал. Не тащиться же к ним одним за тридевять земель! Можно и подождать до следующего года. Куда они денутся?
-А может, и пораньше стоит наведаться… - загадочно промурлыкал Исайка
-Это с какой такой стати?
-А с такой, что у них явно деньжонки водятся, и немалые!
-Откуда знаешь? - оживился Васька. Он всегда оживлялся, когда речь заходила о деньгах.
-А вот знаю… Когда я к ним пришел, они с хлеба на квас перебивались. В конце мая дело-то было. Запасы они все подъели, а новых взять негде. Сам знаешь, какая у нас тут по весне бескормица. Да и рыбешка, как назло, ловилась худо. Понятно, братия роптать начала… ну, я, грешный, тут тоже языком поработал (при этих словах Исайка злорадно ухмыльнулся, отчего его остроносое лицо стало еще больше похоже на звериную морду). Поговаривать стали, не перебраться ли в другое место, к людям поближе, чтобы с голодухи не умереть. Да только игумен ихний, Антоний, об этом и слышать не хотел. Стал их увещевать — потерпите, мол, еще немного, положитесь на Бога. Веруйте и молитесь, Господь нас не оставит. Вот увидите — скоро пошлет Он нам Свою великую милость.
Монахи ему и поверили… молиться принялись. Да только я эти сказки не верю. Молитвой сыт не будешь! Пусть они там поклоны бьют, а я сам позабочусь, чтобы не умереть с голодухи. Понятное дело, монахам я о том говорить не стал, а сказал, что хочу-де в лес удалиться для сугубой молитвы. А сам в соседнее село улизнул. Есть там одна вдовушка-бедовая головушка... Такие у нее пироги, такая бражка… и сама сдобная, что твой пирог… только денежки плати! То и оно, что за деньги и сыт, и пьян будешь, без всяких там молитв и чудес! Три дня я у нее прожил, как сыр в масле катался. Потом думаю — пора в монастырь вернуться. А то, чего доброго, встревожатся монахи, что долго меня нет, искать пойдут… и узнают, где я был да что поделывал... Прихожу, а тот монашек, у которого я в келье жил, мне и говорит:
-Ну, брат Исайя, у нас тут такое чудо случилось! Не иначе, как твоими молитвами!
-Вот дурак! - думаю. - Знал бы ты, как и где я молился… Однако, любопытно мне стало, что у них там такое случилось...
А он мне в ответ:
-Тут, видишь ли, такое дело вышло… Вскоре, после того, как ты ушел, приехал к нам какой-то человек… Кто такой — не знаю. Да, видать, богатый. И чего он только нам не привез! И муки, и масла, и хлеба — до осени хватит! А еще денег — во-от такой мешок!
При этих словах Исайка широко развел руки на манер рыбака, похваляющегося своим уловом.
-Эге… - глубокомысленно промолвил Васька. - Это сколько же он им деньжищ отвалил!
-И я о том же, Васенька..
-А ты сам тот мешок с деньгами видал?
-Нет, мне тот монах рассказал. И руками показал, вот как я тебе сейчас показываю. Он-тот его своими глазами видел… А я тебе одно скажу — не будь у них денег, они бы так споро не строились. Ну что? Разве я не прав?
Васька задумался. А потом решительно ударил кулаком по столу, полагая конец последним сомнениям.
-Зови наших. Пожалуй, стоит нам к этим монахам в гости наведаться, пока они наши денежки на свой монастырь не поистратили.
-Истину глаголешь, Васенька… Сейчас сбегаю, созову ребятушек…
С нескрываемым сожалением поглядев на серебряный кувшин с заморским вином, Исайка, подобно юркому хорьку, шмыгнул за дверь. А Васька Бобер, оставшись в одиночестве, уставился на свой заветный перстень. Он любил его разглядывать… как ни странно, при этом ему, словно с чьей-то незримой подсказки, приходили в голову разные хитроумные идеи. Вот и сейчас Ваське вдруг подумалось.. В самом деле, именно так и следует сделать! Ведь тогда ограбление Сийского монастыря припишут не ему, а совсем другим людям… И никто не докажет, что это не так!
А кроваво красный камень загадочно поблескивал… И пасти обвивавших его золотых змей кривились в злобной ухмылке. Так улыбалась, лежа в своем гробу, мертвая колдунья, которой когда-то принадлежал этот перстень...
* * *
Однако долгонько пришлось Ваське Бобру дожидаться своих удалых дружинничков. Впрочем, в этом не было ничего удивительного — ежегодный сбор церковной подати завершился совсем недавно, и его удалые помощнички отдыхали от трудов неправедных, проматывая свою долю добычи по кабакам, по гулящим девкам, за игрой в зернь14 и тому подобными греховными развлечениями, быстро облегчавшими их увесистые кошели. Лишь к вечеру Исайке удалось собрать в Васькину горницу всех десятерых, как разбредшихся семо и овамо15 овец — в хлев. Теперь они, с опухшими лицами, с всклокоченными бородами, а Волк даже с подбитым глазом, сидели за столом, нахохлившись, словно сычи — на крыше, и жадно косились на возвышавшийся посреди стола объемистый глиняный кувшин с брагой, который предназначался для них. В то время как другой, серебряный, сосуд, что стоял перед Васькой, был полон дорогого заморского вина… впрочем, дружинники Бобра тонкостью вкуса не отличались и знали свое место. Разумеется, до поры…
А Васька, исподлобья смотрел на своих удальцов. Как же они изменились с тех давних пор, как он принял их к себе на службу! И увы, не к лучшему. Растолстели, обрюзгли, обленились, обнаглели… Они и не дивно — работа у них — не бей лежачего, зато денег — куры не клюют. С такой жизни немудрено жиром обрасти. Впрочем, и сам он раздался, как тесто в квашне, скоро в очередной раз придется шить кафтан пошире… Эх, не таким был удалой разбойник Васька Буслай! Впрочем, с годами и зверь матереет. Вот и он, хоть и немолод, зато удал. И как всегда, сам поведет свою дружину на Сийский монастырь… ох, и потешатся же они там! Заодно и присмотрит, чтобы его дружиннички не нахапали там себе больше, чем им полагается. За такими пройдохами, как они, глаз да глаз нужен!
Не тратя время на приветствия и упреки в опоздании на совет, Васька пересказал все, что поведал ему Исайка.
-Значит, так. - заявил он. - Через три дня едем в этот самый монастырь на Сию. Тряхнем хорошенько тамошнюю братию...
-Так ведь подать уже собрали... - подал голос сухопарый, хмурый дружинник по прозвищу Сыч. - Только-только домой вернулись… Может, подождем седмицу-другую? Мы еще отдохнуть не успели, как следует…
-Потом отдохнете! - оборвал его нытье Васька. - Медлить нельзя. Того и гляди, снег пойдет —тогда в эту Сию поди, доберись. И вот еще что. О том, куда и зачем мы едем - молчок. Это раз! Сами знаете — московские власти за порядком строго следят. Не ровен час, проведают, что это мы сийских монахов ощипали — не сносить нам тогда головушек!
-Они такие… - вздохнул седой одноглазый Ошкуй, самый старый из Васькиных дружинников, который уверял, будто в свое время был ушкуйником. - А прежде, до того, как Москва нас под себя подмяла, таково хорошо нам жилось, таково вольготно! Соберемся, бывало, ватагой, и пойдем на наших быстрых лодьях иноземных купчишек потрошить! Они, трусы толстопузые, едва нас увидят, сами со страху за борт в море сигают, рыбам на корм! А мы, как вернемся домой с богатой добычей, пир горой закатим! Гуляй, народ, ешь досыта, пей допьяна, лейся рекой, вино заморское, веселись, господин великий Новгород — один раз живем, а там будь, что будет! На золоте-серебре мы тогда едали, на портянки себе заморские шелка рвали. Эх, где теперь наша разудалая вольница? Всю-то ее Москва окаянная под корень извела...
-И вот еще. - продолжил Бобер, словно не слыша причитаний Ошкуя. - Оденьтесь по-мужицки. И чем хуже, тем лучше. Это два. Тогда, если вздумают монахи московским властям пожаловаться, те местных крестьян обвинят. А на нас никто и не подумает. Ну как? Хорошо я придумал?
-Куда уж лучше! - злобно хохотнул Бирюк. - Ай да наш атаман! Ума палата! Не зря говорят — хитер бобер!
-А мужики сиволпаые, как прижмут их хорошенько, живо во всем признаются. - поддакнул Ворон. - Под кнутом подлинную правду выложат!16 Как на духу! Ха-ха-ха! - зашелся он в зловещем смехе, похожем на воронье карканье.
-Ху-ху-ху! — вторил ему Сыч.
-Все поняли? - подытожил Васька.
-Поняли! - нестройно ответили дружинники.
-Ну, тогда можно и выпить. - завершил Бобер импровизированное собрание. — За удачу!
Удалые дружиннички пустили по кругу кувшин с брагой. А Бобер налил себе в серебряную чарку заморского вина и лихо, одним махом, осушил ее до дна. Вскоре в горнице раздалась оживленная нестройная болтовня, послышались громовые раскаты пьяного хохота...
И никому из участников хмельного застолья, даже самому Ваське, было невдомек, что им не удалось сохранить в тайне свой хитроумный замысел. Ибо за дверью горницы, прильнув к ней ухом и затаив дыхание, притаился Гордейка. Голова его кружилась от волнения, а сердце дробно стучало, словно копыта лихого коня, на котором он в своих мечтах несся навстречу желанным подвигам и приключениям.
Как же ему хотелось, подобно порывистому осеннему ветру, ворваться в горницу с криком - «я с вами»! Но Гордейка понимал — над ним в лучшем случае посмеются. А в худшем — с позором и насмешками выставят прочь.
Увы все, даже отец, считают его избалованным маменькиным сынком, неспособным ни к чему, кроме проказ. А он… Да в удали он самому Ваське Буслаю не уступит!
* * *
На другое утро Бобер стал собираться в дорогу. И тут к нему неожиданно пожаловал Яким, давний друг его покойного отца. Когда-то, несмотря на свое увечье, он помогал Афанасию Бобру собирать церковную подать. Однако Васька, унаследовавший отцовскую должность, убедил архиепископа, что Яким уже достаточно потрудился во славу Божию, собирая десятину, и ему давно пора отдохнуть от трудов своих. Разумеется, он сделал это, заботясь не столько об отцовском друге, сколько о том, чтобы тот не помешал ему наживаться на сборе подати. Ведь Яким был честен до мелочей, и не боялся горой постоять за правду. Таких людей уважают, восхищаясь их смелостью и правдолюбием. Однако предпочитают держаться от них подальше — не ровен час...
С тех пор Яким жил на архиерейском подворье и нес послушание чтеца при тамошнем храме. Он по-прежнему ходил в подряснике. Но монашеский постриг отчего-то не принимал. Поначалу он частенько наведывался к Бобру, чтобы за чарочкой вина поговорить о прошлом, о его отце, об их былых совместных поездках за податью, о том, что они тогда видывали и слыхивали. Иной раз и сказки сказывал, причем всегда ко времени т кстати. Но однажды, когда Васька спьяну проболтался Якиму, что сбор церковной подати теперь приносит ему такой доход, какой его отцу и не снился, а потом подробно рассказал, благодаря какой хитрости это ему удается, старик словно забыл к нему дорогу. По правде сказать, Васька был даже рад этому. Ибо рядом с Якимом он всегда чувствовал себя неспокойно. Потому что всегдашняя уверенность в себе и в правильности своих поступков вдруг сменялась сомнением — а правильно ли он живет? И что сказал бы отец, увидев его сейчас? Похвалил бы за удаль и смекалку? Или отшатнулся бы, сурово промолвив — аз не вем тя?17
После этого неудивительно, что Васька был очень недоволен, увидев входящего к ему в горницу Якима. Принесла же его нелегкая… Но зачем старик, после их давней размолвки, вдруг вздумал наведаться к нему? Наверняка не без причины… Причем очень серьезной.
-Ну, здравствуй, Васильюшко. - приветствовал его старик, входя в горницу и крестясь на иконы в красном углу. - Не обессудь, что помешал...
-Зачем пришел? - буркнул Васька, исподлобья глядя на Якима.
-Слыхал я, будто ты на Сию ехать надумал, к тамошним монахам. Да только не в гости...
-Откуда пронюхал?
-Слухом земля полнится, Васильюшко. - все так же учтиво, словно не замечая грубости хозяина, ответствовал Яким. -Просфорня наша, мать Секлетея, мне об этом сказала. А ей Анисья-пирожница на ухо шепнула. Эта та, которой твой Гордейка на днях в грязь толкнул… да она, тебе, поди, сама о том сказывала... А ей одна гулящая девка сболтнула. Мол, похвалялся твой дружинничек подарить ей платок, когда из Сии вернется. Да не простой платок, а дорогой, из заморского шелка.
-Кто он таков? Говори! Шкуру с него спущу!
-Об этом ты сам его спроси. Я к тебе, Васильюшко, не с доносом пришел, а советом. Брось-ко ты разбойничать. Брось, пока не поздно. Грех это великий — чужое добро отнимать. Смотри, пожалеть бы не пришлось...
-С какой стати? Кто дознается, чьих это рук дело! Ума не хватит!
-А о Боге ты забыл, Васильюшко! Он видит, кто кого обидит. Ждет долго, да бьет больно. Опять же, знаю я настоятеля тамошнего, отца Антония. Еще с тех пор знаю, когда он Андреем звался и у нас в Новгороде жил. Он свой монастырь и братию в обиду не даст. Непременно правды доищется.
-Пусть его ищет! Начнут доискиваться — на тамошних мужиков подумают. А те во всем и признаются… - усмехнулся Васька.
-А ты о том подумал, что с ними за это сделают? - нахмурился Яким.
-А мне-то что до них? Подумаешь, мужичье...
-Вижу, Васильюшко, что слова свои я на ветер кидаю. - вздохнул старик. - Что ж, расскажу я тебе тогда одну сказочку18. Вот послушай-ка. Жили-были в одном селе старик со старухой. Бедно жили, едва с хлеба на квас перебивались. И вот как-то летом умерла старуха, а ни в гроб ее обрядить, ни отпеть, ни схоронить ее не на что — у старика в одном кармане — мышь на аркане, в другом — блоха на цепи, а денег нет ни полушки. Пошел он тогда по соседям да по знакомым, в ножки им кланялся, плакал, помочь просил. Да только они ему от ворот поворот дали — кто за недосугом, кто за неким делом неотложным, а кто просто глухим да слепым прикинулся. На словах-то все добры, аи как до дела дойдет… да сам ты это знаешь! Напоследок пришел старик к попу, молит его слезно:
-Сделай милость, батюшко, схорони мою старуху.
-А сколько ты мне за это дашь? - отвечает поп. - Деньги вперед!
-То и оно, батюшко, что нет у меня денег… Я тебе потом отдам или отработаю. Отпой мою старуху во славу Божию… Ради Христа...
Рассердился поп:
-Зачем тогда пришел, коли денег нет? Нечего и приходить было! Я во славу Божию не служу! Понял?!
Заплакал старик, да слезами горю не поможешь. Тут разве что Господь поможет, если захочет… Взял он лопату и поплелся на кладбище, а сам Богу плачется. Выбрал местечко на отшибе, копнул раз-другой и вырыл старый котелок. А в нем червонцы, полным-полнехонько, как жар блестят!
Обрадовался старик, пал на колени, Господа благодарит, что послал Он ему таковую нечаянную радость. И потом снес домой найденный клад и снова пошел по соседям да по знакомым, да только теперь — не с пустыми руками. На сей раз дело как по маслу пошло. Мигом все прозрели и услышали, все дела свои на потом отложили, наперебой ему помогать принялись: и могилу вырыли, и старуху обрядили богато, как боярыню. Денежки-колдунчики свое дело сделали. А старик опять к батюшке пришел. Тот его увидел, да как закричит:
-Чего приплелся, старый дурак? Сказано тебе — без денег не приходи! Убирайся, не то с крыльца спущу! Все ступеньки задом пересчитаешь!
Да только, как показал дед батюшке золотой червонец, тот сразу иначе заговорил, учтиво да умильно:
-Не изволь беспокоится, старче. Я твою старуху по первому разряду отпою. С хором, с дьяконом. Будешь доволен.
-Ох, батюшко, не знаю, как и благодарить тебя...
Столь пышных похорон в том селе от века не видывали. Никогда при жизни не была старуха в таком почете, как в ту пору, как ее в гробу на кладбище несли под пение церковное да под причитания воплениц19, щедро оплаченные найденным золотом. А напоследок созвал старик всех на поминки. И чего там только не было! От обильных яств аж столы ломились, вино рекой лилось — пей — не хочу, да старуху-покоенку добром поминай! А батюшка на почетном месте сидит, ест-пьет за троих, а сам подумывает — и откуда вдруг у нищего старика в одночасье такое богатство взялось? Разузнать бы надо…
Наконец, восвояси собрался — едва из-за стола встал. Пошел старик его провожать. А поп его за грудки хвать!
-А ну, признавайся, старый хрыч, откуда у тебя деньги взялись? У тебя ведь еще поутру ни гроша не было… Кого оградил? Кого убил? Говори сейчас же, не то худо будет!
Испугался старик:
-Вот тебе Крест, батюшко, не брал я греха на душу! Никого я не грабил! Это Господь над моей бедой сжалился — клад мне послал!
-Ладно, так и быть, поверю…
Вернулся поп домой и говорит жене:
-Вот ведь беда какая — я всю жизнь Богу служу-служу, а что хорошего от Него видел? Он не меня, а других дарами осыпает. Вон, мужику сиволапому клад послал… Гдк справедливость? Да на кой старому эти деньги? А будь они мои, я бы первым делом себе новую рясу справил, шелковую, а тебе — шубу лисью. А потом поехал бы к Владыке с богатым приношением. Он бы меня за это в город перевел и приход доходный дал, не чета этому. Купили бы мы тогда с тобой дом, двухэтажный, каменный, и зажили по-барски., как сыр в масле каталясь Я бы тогда нашу дочку Машеньку за сына соборного настоятеля сосватал. А сыночка Николушку пристроил бы к Владыке в келейники. Ужо вывел бы его архиерей в большие люди… Эх, завладеть бы нам дедовым кладом! Только как? Старый дурак нам его добром не отдаст. Разве что хитрость какую придумать… Придумал! Зарежем-ка мы с тобой нашего черного козла…
Тем же вечером зарезал поп козла, снял с него шкуру — с рогами, с бородой, напялил на себя, а матушке велел зашить ее на нем нитками, чтобы не свалилась ненароком. И в полночь подобрался к старику под окно, царапается, стучит. Тот проснулся и спрашивает:
-Кто это?
-Я черт рогатый, вот я кто! Это ты, старый хрыч, мой котелок с золотом украл? А ну, подавай его мне! Не то утащу тебя в пекло! Будешь там вечно в кипящей смоле жариться, свету невзвидишь!
Выглянул старик в окно —едва Богу душу не отдал. Задрожал, как оист осиновый, крестится, молитвы шепчет:
-Свят-свят-свят! С нами Крестная сила!
А поп кричит:
-Напрасно своего Бога зовешь! Не спасет Он тебя! Отдавай мое золото! Да поживей!
Схватил старик котелок и вышвырнул его в окно:
-Забирай! Мне чужого не надо! И без твоего золота проживу!
А поп котелок хвать - и домой!
-Ну, матушка, обманул я старого дурака! Эх, и заживем мы теперь! А ну, снимай с меня козлиную шкуру, да поживей!
Стала попадья с него шкуру снимать, а она не снимается. Приросла, и все тут! Уж его и в бане парили, и к бабкам возили, даже в город к докторам — да все без толку. Тогда принялся поп Бога молить:
-Смилуйся, Господи, исцели меня! А я за это старику все его золото верну! Ей-ей, верну! ТОлько исцели меня!
Только и это не помогло. Приросла к попу намертво шкура козлиная. И с того горя он умом повредился и в лес убежал. Поди и поныне там бегает. Вот как!
-И к чему ты мне эту небылицу рассказывать вздумал? — с ехидной усмешкой поинтересовался Васька.
-Сам догадайся.
-Стращаешь? Да такими сказочками только детей пугать - «не греши, не то Боженька накажет». Только я не из пугливых. Как хочу, так оно и будет. И никто мне не указ. Всю жизнь так делаю. Ну и как? Наказал меня за это Боженька?
-Еще как наказал. — промолвил Яким, глядя ему в глаза.
-И чем же это Он меня наказал? А?
-Ум отнял. Иначе знал бы ты, что тот, кто свою волю выше Божиих заповедей ставит, потом сам делам своим ужаснется. Да поздно будет. Одумайся, Васильюшко! О сыне своем подумай! Его же люди за глаза не Бобренком, а волчонком называют. А он с тебя пример берет!
Васька вскочил, с грохотом опрокинув на пол массивный резной стул, и взревел, словно зверь, защищающий своего детеныша:
-Не смей так говорить про моего сына! Понял?! Да и кто ты такой, чтобы меня поучать!? Поп? Монах? Да ты никто и ничто, калека убогий! Шел бы в монастырь да свои грехи замаливал, чем других учить! А ну проваливай отсюда, падаль! Не то я тебе вторую руку отрежу! И язык твой поганый впридачу!
Яким побледнел, как смерть. Глаза его полыхнули яростью, пальцы левой руки судорожно сжались. Он напрягся, как могучий хищник, готовящийся к смертоносному прыжку... В этот миг он был так страшен, что Васька в ужасе отпрянул. Так, разбившись вдребезги о несокрушимый гранитный утес, с бессильным ревом откатывается прочь могучий морской вал.
И вдруг Яким поник седой головой и тихо промолвил:
-Ты прав, Васильюшко. Прости меня.
И вышел.
* * *
Только закрылась дверь за Якимом, как в горницу с подозрительно безмятежным видом вошел Гордейка.
-Ты куда-то едешь, отец? - как бы невзначай поинтересовался он.
-Тебе-то что? - проворчал Васька, еще не остывший после разговора с Якимом.
-А куда ты едешь?
-Не твое дело. Куда хочу, туда и еду. Ясно?
-Возьми меня с собой…
-Еще что? Сиди дома! И так с тобой хлопот полон рот.
-Ну, возьми… Пожалуйста… - заканючил Гордейка
-Вон отсюда!
Гордейка шмыгнул за дверь, как вспугнутый мышонок. Ибо хорошо знал — если отец не в духе, все просьбы и уговоры окажутся бесполезными. Угораздило же этого Якима явиться так не вовремя и некстати! Да еще и отца из себя вывести… Однако крепко же они между собой поцапались… вот уж впрямь нашла коса на камень! Сколько раз Гордейка втихомолку подслушивал отцовские разговоры с разными людьми — от простых слуг до важных бояр! Но никто из них не вел себя так бесстрашно, как этот увечный старик. Интересно, кем он был в молодости? Наверное, отважным воином… и явно не из простых. Ишь, какой смелый! И за словом в карман не лезет! Впрочем, что ему до этого старика! Куда важней другое — как теперь быть? Сидеть дома, как паинька? Да ни в жизнь! Или он не сын своего отца, который всегда добивается своего? И если уговоры бесполезны, а сила не на его стороне, остается лишь одно — действовать хитростью. Не зря же в сказках хитроумная лиса оставляет в дураках всех — и злого волка, и грозного медведя, и самого охотника… Вот и ему надо придумать какую-нибудь хитрость, чтобы поехать в Сийский монастырь даже против отцовской воли…
Гордейка призадумался (что, по правде сказать, он делал нечасто). И тут ему пришла в голову замечательная мысль…. А что, если его отец по какой-то причине не сможет сам возглавить набег на в Сийский монастырь? Отложит его «на потом»? Вряд ли. Он всегда выполняет задуманное, чего бы это ни стоило. В таком случае, если сам он и не поедет в Сию, то пошлет туда свою дружину. А командовать ею поручит кому-то другому. Вот только кому? Ведь дружинникам своим он не доверяет, и за глаза честит их почем зря за лень и жадность. Гордейка не раз это слышал своими ушами, затаившись за дверью отцовской горницы… В таком случае, на кого ему еще положиться, как не на своего сына? То-то и оно, что больше не на кого… И отправится Гордейка в Сию, да не рядовым воином, а во главе дружины… и постарается оправдать отцовское доверие! Он всем покажет и докажет, что способен не только драться и проказничать. Отец будет им гордиться!
Но что может задержать его отца в Новгороде? Кразве что какое-нибудь непредвиденное обстоятельство… Или несчастный случай. Например, он упадет с крыльца и расшибется. Или подскользнется на полу и сломает ногу, Или свалится с коня. Устроить это легче легкого — нужно всего-навсего втихомолку подпилить ступени крыльца, или разлить масло у порога его горницы, или подложить колючку под седло его коня… Пакостить втихомолку Гордейке не впервой. Ведь это так забавно — исподтишка подставить человеку подножку, или из-за угла запустить в него камнем. А потом с невинным видом слушать его охи, причитания и проклятия... Вот только с его отцом подобное не пройдет. Он живо догадается, чьих это рук дело, и тогда не миновать взбучки. А вот, если бы он, к примеру, заболел чем-нибудь... Да только, как назло, здоровье у него богатырское. Сроду ничем не хворал, и к докторам не хаживал...
Но тут Гордейке вдруг вспомнилось, что его отец время от времени пользуется неким средством, которое покупает у иноземного врача, живущего в Софийской стороне. Не раз Гордейка слышал, как во время задушевной беседы за чаркой вина изрядно захмелевший Василий Бобер нахваливал приятелям и знакомым чудо-порошок под названием «пурганец», который делает лекарь Хер Швейне Братан… экие же заковыристые имена у этой немчуры, язык сломать можно! И говорят они не по-людски. Шутка ли — наше хлебное вино каким-то «шнапсом» обзывают! Век бы он к этому басурманину не сунулся, да нужда заставляет… поистине, великая нужда в полном смысле этого слова. Увы, жизнь архиерейского сборщика податей так тяжела — что ни день - то пир, то застолье, то попойка — у знакомых, у всевозможных важных и нужных людей, а то и у самого Владыки… и отдохнуть некогда от всех этих трапез! С такого житья он давно бы заворот кишок схлопотал, кабы не этот пурганец! Ядреный порошок - на раз нутро прочищает, словно заново родился. Не то, что квас… Причем вреда от него никакого , только польза — принял, уединился ненадолго в отхожем месте - и хоть снова за стол садись да брюхо набивай. Умеют же эти немцы всякие полезные вещи делать… правда, и дерет этот Хер за свой пурганец втридорога, да он того стоит!
Что ж, дело за малым — отправиться к немцу, купить у него побольше пурганца и втихомолку подмешать отцу в его любимый брусничный квас. Тогда он надолго задержится в Новгороде… А в набег на Сийский монастырь во главе его дружины отправится Гордейка! Как же умно он придумал! И самое главное — отец нипочем не догадается, отчего у него вдруг ни с того, ни с сего скрутит живот!
На другой день Васька Бобер, отложив сборы в дорогу, отправился в гости к своему давнему знакомому боярину Телятьеву, человеку знатному и родовитому, вдобавок, славившегося обильными застольями, от которых он растолстел ровно настолько, насколько отощал его кошелек. Впрочем, на сей раз почтенного сборщика податей интересовали не изысканные боярские разносолы, купленные под залог родовых вотчин, а нечто более важное. Перебрав в уме все средства и способы образумить Гордейку, он надумал его женить. А у боярина Телятьева как раз имелась дочка на выданье. Что ж, как говорится, у вас товар, у нас купец. Правда, товар уже не первой свежести — ведь боярышня старше Гордейки лет на пятнадцать, если не на все двадцать. Вдобавок, она бесприданница. Что ж, это даже к лучшему. Вряд ли спесивый боярин будет артачиться, если Васька предложит ему эту сделку, выгодную для них обоих. Разве что попытается продать дочь подороже… Да Васька торговаться не будет — ради сына он готов остаться в убытке. А когда Гордейка женится, то поневоле возьмется за ум… куда ему будет деваться? Положение обяжет...
Что до будущего жениха перезрелой боярышни, не подозревавшего о том, сколь грозные тучи собираются над его удалой головушкой, то сразу же после ухода отца он незаметно улизнул из дому, спрятав за пазухой увесистый мешочек с серебряными монетами, которые время от времени втихомолку таскал из туго набитого отцовского кошеля. Разумеется, Васька об этом знать не знал. Потому что был слишком богат, чтобы считать каждую монетку… особенно после очередного изобильного и хмельного застолья, когда единственной его заботой было добраться до дому, не свалившись с коня, и залечь «на боковую», чтобы хорошенько отоспаться перед завтрашним пиром...
* * *
Доктор Ганс Швайнебраттен, в далеком прошлом выпускник Гейдельбергского университета, приехал в Московию еще в юные годы. Ибо от бывалых людей не раз слыхивал, что тамошний народ настолько невежественен, что лечится только редькой, шнапсом и варварскими водными процедурами, которые у них именуются баней. А врачей в глаза не видывал… одно слово, дикари! В таком случае для ученого медикуса эта Московия — поистине золотое дно. Он заработает там кучу денег. А потом вернется в фатерланд, купит себе большой просторный дом, обставит его надлежащим образом, женится на какой-нибудь Гретхен или Катринхен — пухленькой, домовитой, ласковой, обзаведется кучей ребятишек… Он станет важной персоной, с ним будут раскланиваться на улице и считать за честь водить с ним знакомство. И на воскресной службе в церкви ему дадут место в первом ряду, рядом с самим бургомистром и прочими именитыми горожанами. А вечерами, за камина, за кружкой пива, он будет рассказывать жадно внимающим ему родственникам и приятелям о своей жизни в далекой, дикой Московии, где по улицам разгуливают бурые и даже белые медведи, а народ находит удовольствие в том, чтобы до изнеможения хлестать друг друга по голому телу вымоченными в квасе вениками. И это у них называется «париться в бане».
Однако за годы житья в России герр Швайнебраттен убедился, что пресловутая «дикая Московия» существует лишь в пылком воображении его земляков. И что тамошний народ, в отличие от немцев, не относится к чужакам и иноверцам свысока. Вдобавок, умеет ценить полезных людей и щедро им платит. Вот бы все его соплеменники были такими, как эти московиты! Тогда век бы он покинул своей родной Германии! Увы, иной раз чужбина оказывается приветливее родины...
(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)
___________________________
1В Новгороде того времени еще не считалось оскорбительным называть человека уменьшительным именем и без отчества. Например, легендарный новгородский богатырь и разбойник Василий Буслаев в былинах зовется Васькой.
2В те времена в слове «поп» (от греческого «отец») не было ничего зазорного. Так именовались священники даже в официальных документах. Священник в монашеском постриге именовался «черный поп».
3Сирах. 30.9
4Село на Пинежье, впоследствии родина Святого Праведного Иоанна Кронштсдтского. Слово «поганый» имеет еще значение - «языческая», «колдовская». А Пинежье и поныне считается колдовским краем.
5Чурилья — персонаж северных сказаний. На самом деле, она не колдунья, а отравительница.
6На Севере женщин называют «жонками» (может произноситься как «женка»). Слово «баба» считается оскорбительным - «бабой сваи бьют, а мы — жонки».
7Поганец — село на Пинежье. Там и впрямь был кабак. А рассказывает отец Мардарий пинежскую сказку «Про еретика». Прочесть ее можно в сборнике «Пинежские сказки», изданном в Архангельске в 1975 г. Что до сказки Якима, то это старое английское предание, известное в переводе В. Жуковского, как «баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем, и кто сидел впереди».
8Второзаконие, 25.4
9Это произошло в 1475 году. Ушкуйники — северные пираты, ходившие в свои набеги на судах, которые назывались «ушкуями».
10Гулящими людьми в те времена называли бродяг.
11Так на Севере называли белого медведя.
12Правильнее — в кружале. В старину именно так называли кабак.
13Кехта — село в Холмогорском районе Архангельской области, недалеко от нынешнего города Емецка.
14 Старинная азартная игра, то же, что игра в кости.
15Туда-сюда — устар.
16Известная игра слов — кнут в старину назывался - «длинник». Отсюда пошло выражение - «подлинная», то есть, добытая под пыткой, правда. Многие старинные присловья, например, «попытка- не пытка», имеют зловещий смысл.
17Не знаю тебя — церовнославяянск.
18Это русская народная сказка «Клад».
19Вопленица — то же, что плакальщица.
