ИЗ ПАВЛОВ В САВЛЫ, ИЛИ - НЕ ЗНАЯ БРОДУ…
Игумен Геннадий, в миру Юрий Плотников, относился к той, издревле известной и (к несчастью) весьма распространенной категории православных людей, которые, по словам Святителя Димитрия Ростовского, «взыскали Иисуса» не ради Самого Иисуса, а ради… эх, да что о том говорить!1 Еще только готовясь к поступлению в Н-скую духовную семинарию, он уже решил, что не будет приходским священником. Ибо не раз наблюдал, как почтенные отцы-протоиереи, по-хозяйски распоряжающиеся на своих приходах, помыкающие младшими клириками и «тыкающие» богомолкам, по возрасту годящимся им в матери, если даже не в бабушки, лебезят и заискивают перед архиереем, который по летам годится им в сыновья. Потому что знают – стоит им в чем-нибудь не угодить Владыке, как одним лишь манием его десницы они лишатся своих доходных городских приходов и будут переведены туда, куда Макар телят не гонял, а то и вовсе отправятся за штат. В таком случае, к чему Юрию Плотникову размениваться на мелочи? Если уж становиться священнослужителем, то только архиереем!
Чтобы достичь епископства, Юрий Плотников буквально лез из кожи все годы учебы в семинарии, а затем – и в духовной академии. Заучивал наизусть целые страницы из Священного Писания, катихизиса и творений Святых Отцов, корпел над семестровыми и курсовыми работами, наипаче же радел об «угождении человекам» – преподавателям, отцу ректору и отцу инспектору2. Злые языки шептали, будто он не брезговал даже наушничеством на собственных однокашников… Впрочем, что из того! Ведь сказал же в свое время Святой Апостол Павел – если кто епископства желает, доброго дела желает (1 Тим. 3, 1). А ради доброго дела стоит ли думать о средствах? Ведь разве некогда Святитель Иоанн Новгородский не совершил путешествие в Иерусалим верхом на заклятом им бесе? То-то и оно…
Да, на что только не готов был пойти Юрий Плотников для того, чтобы стать архиереем! Ради этого он безжалостно убил жившего в его душе жизнелюбца и даже ловеласа, и принял монашество. И в постриге был наречен Геннадием в честь Святителя Геннадия Новгородского, Православия ревнителя и ересей обличителя. Ибо за годы учебы стяжал репутацию ярого ревнителя веры и безжалостного обличителя тех, кто против нее погрешает. Что ж, не прогадал Юрий Плотников, пойдя на такие труды и жертвы. Напротив, выгадал. В самом деле: теперь он не какой-нибудь жалкий приходской попик, а преподаватель в Н-ской духовной семинарии, которую в свое время окончил сам. Мало того, недавно его возвели в сан игумена. Стало быть, желанное архиерейство не за горами. А какой епископ без свиты? Ведь, как всем известно, свита играет не только королей, но и Владык. Поэтому отец Геннадий, с присущей ему предусмотрительностью, решил заранее подобрать себе свиту. И внимательно присматривался к своим ученикам-семинаристам, выискивая среди них подходящих кандидатов в собственные приближенные.
Одной из наиболее перспективных находок отца Геннадия был семинарист-первокурсник Саша Лопатин, юноша из отдаленной северной Михайловской и Наволоцкой епархии. Положим, ума он был не особо великого, так ведь это даже и лучше: в многой мудрости много печали. Идеальный подчиненный должен быть не столько умным, сколько исполнительным. Тем не менее, юношеская гордыня Саши явно страдала от того, что в учебе он всего-навсего скромный середнячок. И он изо всех сил и любой ценой старался выбиться в отличники. Неплохие задатки для будущего карьериста. Другое дело, что культивировать их следовало с искусством японского садовника, превращающего росток обыкновенного дерева в карликовый, причудливо исковерканный бонсай3. Нет, еще искусней. Ведь работа над человеческой душой – это крайне тонкая, поистине дьявольски тонкая работа. Разумеется, это словосочетание следовало понимать не в буквальном, а в переносном смысле…
Вот и сейчас, за три месяца до дня сдачи курсовых, Саша уже принес отцу Геннадию готовую работу по истории Церкви. Тему для нее юноша выбрал не сам. Это сделал за него отец Геннадий. Название курсовой работы было следующим: «Несостоятельность антирелигиозной и атеистической пропаганды в СССР на примере «творчества» церковных ренегатов эпохи хрущевских гонений». Надо сказать, что отец Геннадий предложил Саше написать курсовую работу на подобную тему отнюдь не случайно. Пусть, осуждая и обличая давно умерших богоотступников, всяких там Осиповых и Дулуманов (чтоб этим иудам вечно гореть в аду!)4, лишний раз укрепится в своей гордыне, думая, что укрепляется в вере. А заодно - и в ненависти не столько к греху богоотступничества, сколько к тем, кто в свое время впал в него. Отсюда недалеко до ненависти к грешникам вообще, или к тем, кого Саша (или его будущее начальство) сочтет таковыми. Мало ли, что праведный Иоанн Кронштадтский говорил, что нужно ненавидеть не самого грешника, а лишь грех, живущий в нем. Идеальный подчиненный не должен не только рассуждать и сомневаться. Но и сострадать.
Да, поистине дьявольски тонкая работа – превратить человека, носителя образа Божия, наделенного от Творца разумом и свободной волей, в одушевленное, бездумное и безжалостное орудие собственной воли!
* * *
Перед отцом Геннадием, облаченным в черную шелковую рясу греческого покроя, на которой ярко поблескивал серебряный наперсный крест, стоял белокурый юноша в черной форме семинариста. Со стороны он мог показаться воплощением смирения. Однако в душе Саши гордость от того, что он первым из своих однокашников написал курсовую работу, боролась с опасением – почему отец Геннадий не спешит похвалить его за это? А ведь он так старался… А вдруг что-то не то? А вдруг что-то не так? Это опасение возрастало по мере того, как отец Геннадий резко листал страницу за страницей. Наконец, он перевернул последнюю…
-Плохо. Разве так нужно писать курсовые работы? – отец Геннадий не без удовольствия заметил, как выражение самодовольства на лице его будущего подчиненного сменилось растерянностью и страхом. Что ж, полезно лишний раз смирить гордого юнца. Пусть накрепко усвоит, что его судьба всецело зависит от отца Геннадия. Тогда он будет стараться любой ценой снискать благоволение преподавателя. Впрочем, теперь нужно объяснить ему, как это должно сделать…
Выдержав эффектную паузу, отец Геннадий продолжил:
– Тебе следовало раскрыть тему всесторонне. Привести не только данные церковных историков и свидетельства современников, таких, как игумен Никон (Воробьев) или Анатолий Левитин (при упоминании имени сего диссидента из племени Авраамова отец игумен поморщился)5. Но и изучить, так сказать, творчество самих ренегатов. Многие из них после отречения стали весьма плодовитыми писаками. Один Осипов то ли четыре книжонки написал, то ли даже больше…
-Да где же их взять? – растерянно спросил Саша. По правде говоря, ему и в голову не пришло ознакомиться с творческим наследием ренегатов. В самом деле, к чему это? Такие книги верующему человеку в руки брать – только руки марать. Опять же: разве это не грешно? Вон, у кого-то из святых отцов написано, как некий монах в видении узрел на пороге своего жилища Божию Матерь с Иоанном Предтечей и Апостолом Иоанном. И стал просить Владычицу войти в его келью и благословить ее. Однако Царица Небесная ответила:
-У тебя в келье – Мой враг. Как же после этого ты хочешь, чтобы Я вошла в нее?
Эти загадочные слова повергли монаха в великую скорбь и растерянность. Ведь он всеми силами старался угодить Господу и Его Пречистой Матери. И опасался согрешить против Них не только делом или словом, но даже помышлением. Тогда о каком враге идет речь?
В поисках оного врага монах обыскал всю свою келью, перелистал церковную книгу, которую взял почитать у одного из братьев… И обнаружил в конце ее два сочинения ересиарха Нестория, хулителя Божией Матери. Так вот о каком враге говорила Царица Небесная! Что ж, он этого врага из своей кельи повыведет!
И отнес монах злополучную книгу тому, от кого ее получил, и сказал ему так:
-Забери назад свою книгу: я получил от нее больше вреда, чем пользы.
-Как так? – спросил брат. Когда же рассказал ему монах о своем видении, и о том, что рекла ему Божия Матерь, то возгорелся во владельце книги огнь Божественной ревности, и вырвал он из нее писания окаянного Нестория, и бросил их в огонь со словами:
-Пусть не останется в моей келье враг Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии!6
Впрочем, дело даже не в этом. Ведь где теперь достать всю эту атеистическую макулатуру? Где-то в интернете Саша читал, будто в годы хрущевских гонений в семинариях урны для мусора, стоявшие на лестничных клетках, были полны изорванных в клочки атеистических книжонок – будущие священнослужители, объятые огнем ревности по вере, скупали и уничтожали их. Разумеется, что-то уцелело. Но не в семинарии же это искать…
-А взять их можно в академической библиотеке. – наставительно произнес отец Георгий, словно угадав, о чем сейчас думает Саша. – Сейчас я напишу заведующему библиотекой, отцу Феофилу. Полагаю, он подберет тебе все необходимые книги. Чтобы иметь представление о враге и успешно бороться с ним, надлежит знать его лицо. А пасквили, написанные богоотступниками, как нельзя лучше показывают омерзительную личину атеизма, как тогдашнего, так и нынешнего. Я буду следить за ходом твоей работы. Полагаю, ты подойдешь к ней с максимальной ответственностью. Помни, что сказано в Писании: проклят, кто дело Господне делает небрежно7! То-то же. А теперь ступай.
Смиренный поклон, величавый жест благословляющей десницы, удаляющиеся шаги за порогом… Отец Георгий был доволен – несомненно, этот юноша далеко пойдет. Он не прогадал, что выбрал его в качестве будущего человека своей свиты. Какая исполнительность, какое послушание! И это – в сочетании с гордыней. Одно слово – идеальный подчиненный! Разумеется, над его воспитанием еще придется поработать. Впрочем, время терпит…
* * *
Переступив порог академической библиотеки, Саша с любопытством огляделся по сторонам. Еще бы! Ведь вход сюда семинаристам был заказан: у них имелась своя библиотека. И потому, проучившись в семинарии почти целый год, Саша побывал здесь всего лишь раз, сразу после поступления. Тогда заведующий библиотекой, архимандрит Феофил, прочел семинаристам-первокурсникам пространную лекцию о том, как следует пользоваться каталогом и как надлежит обращаться с библиотечными книгами. И это – в век компьютеров и интернета, из которого легко можно скачать любую книжку! Однако, начав заниматься в библиотеке, Саша понял - напрасно он тогда слушал отца Феофила вполуха, в самодовольной уверенности, что ему ни к чему все это наследие минувших веков. Ведь, как ни крути, а фундаментом любых знаний является не интернет, а бумажная книга.
И вот теперь он снова оказался здесь. Перед ним, как узкий мол, уходивший в безбрежное море знаний, простиралась длинная деревянная тумба. По обеим сторонам ее, словно привязанные к молу рыбачьи шлюпки и баркасы, стояли тумбы поменьше – с каталожными ящиками. Все это, как и буковые панели на стенах библиотеки, имело тот внушительный вид, о котором говорят: «овеяно десятилетиями». А может, веками? Ведь висящие на стенах картины: потемневшие от времени, вставленные в массивные позолоченные рамы – явно старинные. Правда, выглядят они почти пасторально, однако сюжеты исключительно библейские, назидательные. Вот завистливый Каин убивает добродетельного Авеля, вот братья продают в рабство праведного Иосифа, вот пророк Моисей сходит с горы Хорив со скрижалями Завета а руках. А вот пророк Нафан обличает царя Давида за то, что он послал на верную смерть ни в чем неповинного Урию, чтобы затем жениться на его вдове. Так, а что там дальше…
Саша сделал шаг вперед – и обшарпанный дубовый паркет под его ногами отозвался жалобным стоном потревоженного больного старика. Несколько студентов-академиков8, сидевших за поставленными вдоль стен столами, подняли головы от книг и обернулись к нему со страдальческим недовольством на лицах…
-Юноша, ведите себя потише! Здесь люди занимаются!
На цыпочках, опасливо прислушиваясь к предательскому поскрипыванию паркета под ногами, трепещущий Саша двинулся туда, откуда донесся этот властный, резкий окрик.
Ведь именно к этому человеку и послал его отец Георгий.
* * *
Заведующего библиотекой, архимандрита Феофила, семинаристы и академики за глаза называли отцом Библиофилом. Поскольку он был страстным книголюбом. Впрочем, какие еще могли быть страсти у старого монаха, доживавшего свой долгий, небогатый на радости век среди искренне и нежно любимых им книг?
Однако было у отца Феофила и другое прозвище – халдей. И получил он это прозвище не только благодаря своей обширной учености, с годами не оскудевшей, как ветхий мех, через прорехи в котором сочится наружу драгоценное вино, но токмо приумножившейся, как богатство, сберегаемое в заветном сундуке. Нет, столь странное прозвище ему дали еще и по другой причине – отец Феофил был потомком тех самых халдеев, сиречь ассириян, которые во оны времена испытали на себе мощь карающей десницы Бога Израилева. Монументальная фигура, смуглое лицо, седая борода, зычный бас – вылитый Навуходоносор, только что изрядно постаревший и в монашеской рясе.
-Что вам нужно, молодой человек? – пророкотал отец Феофил, отложив в сторону книгу с потертым кожаным корешком, и сурово воззрившись на Сашу из-под седых кустистых бровей. Неудивительно, что семинарист окончательно смешался.
-Батюшка, благословите… А где здесь можно книги посмотреть?
-Какие книги? – мохнатые брови отца Феофила еще больше сдвинулись к переносице. Вероятно, вопрос Саши показался ему до возмутительности нелепым. – Говорите яснее, молодой человек!
Вместо ответа окончательно смешавшийся Саша протянул старику записку отца Геннадия. Водрузив на нос очки в круглой металлической оправе, отец Феофил молча прочел записку и на миг задумался, сдвинул черных кустистые брови. После чего сказал:
-Пойдемте, юноша.
* * *
Саша шел вслед за отцом Феофилом, как Данте – за Вергилием по стране мертвых. Так, друг за другом, они и спустились в подвал. Старик отпер дверь – и глазам изумленного семинариста предстали ряды стеллажей, на которых стояли и лежали растрепанные книги в кожаных, коленкоровых, самодельных переплетах, а то и вовсе без оных. Что это? Часть библиотечного фонда? Или макулатура?
На самом деле, это было и то, и другое. Своим существованием сей подвальный фонд был обязан отцу Феофилу. Точнее, его благоговейному отношению к книгам. Именно поэтому оный библиофил не сдавал в макулатуру обветшавшие и пришедшие в негодность экземпляры, а складировал их здесь, в подвале. Чего только не обреталось на этих полках! И рассыпавшиеся по листам Псалтири, Часословы и Октоихи со страницами, углы которых почернели от прикосновения к ним множества рук людей, уже отошедших в мир иной, а сами страницы были закапаны застывшими слезами давно отгоревших восковых и парафиновых свеч. Были тут и рукописи, и подборки церковных журналов. В том числе - «Журнала Московской Патриархии» - не только с памятной многим из нас сине-белой обложкой, но даже с той, начала сороковых годов, что имела цвет слоновой кости и была украшена черно-белой заставкой в древнерусском стиле… Тут же хранились учебники и конспекты лекций, перепечатанные на тонкой, пожелтевшей от времени бумаге руками безвестных машинисток… чего только тут не было!
Отец Феофил подвел Сашу к одному из стеллажей в глубине подвала. Там, среди пыли и паутины, лежали какие-то свертки в серо-зеленой бумаге, перевязанные бечевкой, с привязанными к ним каталожными карточками.
-Вот они. – уверенно произнес архимандрит.
Он взял один из свертков, развязал бечевку (точнее сказать, ветхая веревочка сама лопнула под его пальцами), и глазам Саши предстало невиданное зрелище: целая стопка почти новых на вид книг. Сверху лежала тонкая брошюра в оранжевой обложке, на которой черно-белыми буквами было напечатано: «Почему я перестал верить в Бога». Сверху значилось имя автора: Евграф Дулуман. Вот оно что! Это же один из ренегатов 50-х годов, надолго переживший всех прочих и умерший совсем недавно9. Тот самый Дулуман, о котором в свое время (не в их ли семинарии?) сложили стишок под говорящим само за себя заглавием: «Новый Иуда» и хлесткой концовкой:
«Первый Иуда, предавший Христа,
Чувствовал – совесть его нечиста.
Мучился, точно в кипящем котле,
И успокоился только в петле.
У Дулумана – иная сноровка:
Совести нет – не нужна и веревка -
Был бы лишь туго набитый карман…
Умер духовно Евграф Дулуман»10.
Так, а что тут еще? «Катихизис без прикрас», «Откровенный разговор с верующими и неверующими», «Женщина под крестом». Рядом с заглавиями на корешках этих книг стояла другая, знакомая Саше фамилия: А. А. Осипов. Да это же тот самый бывший профессор-богослов, который после своего отречения от Христа восемь лет колесил по стране с атеистическими лекциями и строчил безбожные книжонки. Но откуда здесь, в библиотеке учебного заведения по подготовке служителей Церкви, могла взяться вся эта богомерзкая стряпня? Чудеса, да и только!
Надо сказать, что на самом деле ничего чудесного в этом не было. Ибо в свое время все эти книги принадлежали одному из профессоров Духовной Академии, личн знавшему кое-кого из отцов-вероотступников, подавшихся после отречения от Бога в воинствующие атеисты. Вдовый и бездетный старик, последний потомок угасшего после его смерти священнического рода, тратил на приобретение книг почти всю зарплату, оставляя себе лишь малую часть на самые насущные потребности. Ну, а поскольку этот профессор преподавал апологетику, в его обширной личной библиотеке имелась богатая коллекция антиклерикальных и атеистических книг разных лет, начиная от тех, изданных вскоре после революции 1917 года, в которых Христос объявлялся едва не революционером, заветы Которого исказили корыстные потомки Его врагов: эксплуататоры всех мастей и их служители-церковники, до книг, более поздних по времени написания, чьи авторы уже утверждали, будто Христа-де вовсе не было. А выдумали-де Его все те же самые эксплуататоры и церковники ради того, чтобы беззастенчиво обманывать и грабить верующих простецов. В той антологии воинствующего безбожия и антиклерикализма имелось много любопытных книг... но что нам до них? Однако старый профессор в преддверии кончины позаботился о судьбе своего бесценного собрания – завещал его тому самому учебному заведению, в котором проработал долгие годы. Так оно и оказалось в подвальном фонде отца Феофила.
-Так… - задумчиво произнес старый библиотекарь, перебирая книги. – Для вашей работы вам прежде всего следует прочесть вот это (он отложил в сторону книгу в темно-зеленой обложке, на которой значилось «Откровенный разговор с верующими и неверующими». Когда-то ее автор у нас преподавал. Жаль, что такой большой ум попал в сети антирелигиозников и атеистов11, да так из них и не вырвался. Далее вот это – «Очерки современной бурсы» Алексея Черткова…этот в Загорске учился. Можно, конечно и Павла Дарманского почитать, но язык у него – хуже некуда. Даже не верится, что выпускник нашей Духовной Академии мог написать такую безграмотную книгу. Так… что бы еще? А, вот еще книжка Ивана Баева «Я был семинаристом». Тоже бывший священник. А вот брошюра Петра Мелибеева "Святые тенета"... это про Ставропольскую семинарию, перед ее закрытием... М-да… Думаю, для начала хватит. Читать будете здесь: я выделю вам отдельный стол. Любопытная, однако, у вас тема курсовой, юноша. Весьма любопытная.
Произнеся эту загадочную фразу, отец Феофил смолк на полуслове…
* * *
Теперь Саша почти каждый день приходил в академическую библиотеку. На цыпочках, под глухое поскрипывание старого паркета, он шел к столу, который любезно выделил ему в своих владениях заботливый отец Феофил, усаживался под картиной с изображением молящихся в храме фарисея и мытаря, и читал книгу за книгой. Поначалу он делал это с вполне понятным отвращением и опаской. Ибо помнил, что все лжеучения, исходящие от мира и врага людского спасения, к числу которых относится и атеизм12, растлевают дух человека. Причем нередко это происходит незаметно для него самого. Например, где-то в Житиях Святых Саша читал, как отправился однажды некий монах по каким-то монастырским делам. И навязался к нему в спутники иноверец, и всю дорогу твердил ему, что-де неправильно вы, христиане, веруете, а надо вот так, по-нашему. И до того заговорил он бедного монаха, что тот возьми, да брякни:
-Может, ты и правду говоришь…
Всего-то и сказал, да что из этого вышло! Вернулся монах к своему авве, а тот ему говорит:
-Ты кто такой? Я тебя не знаю.
-Как же так, отче? Ведь я – твой ученик…
-Неужели? Тогда отчего ты так изменился?13
Вот к каким пагубным последствиям привело несколько ненароком сказанных слов. В таком случае нужно быть начеку!
Однако стоит ли ему, семинаристу, равнять себя с каким-то монахом-простецом, который ничего не смыслил в богословии? Вот он читает-читает, и ничего с ним не происходит. А почему? Да потому, что у него вера крепкая. Не то, что у тех иуд, которые эти книжонки написали. А еще священниками были, в семинариях-академиях преподавали…
Впрочем, они же еще до своего отречения от веры были морально разложившимися людьми. Взять хотя бы Петра Дарманского. Он же сам писал, что, уже перестав верить в Бога, продолжал служить священником: причащал, исповедовал, читал проповеди. И так – три года. Понятно – ради денег… Но какое лицемерие, какое корыстолюбие! Впрочем, бывший профессор и протоиерей Александр Осипов пал еще ниже, совмещая преподавание в духовной Академии с кропанием доносов на своих единоверцев и сослужителей и поливая грязью Святую Церковь. Одним словом, они вышли от нас, но не были наши14. Настоящий верующий никогда не отречется от Бога.
Однако как долго им удавалось притворяться верующими? Да так ловко, что никто из тех, кто общался с ними, не заподозрил неладного. Или…
Или они все-таки сначала верили в Бога, а потом утратили веру? Но почему?
* * *
Надо сказать, что Сашино любопытство было вполне обоснованным. Ведь перед ним самим никогда не стояла проблема выбора между верой в Бога и неверием в Него. Он был православным с младенческих пелен. Родители его крестились в то приснопамятное время в начале девяностых годов, когда многие люди в поисках пути, истины и жизни, а кто-то просто-напросто следуя моде или желая на всякий случай заручиться поддержкой свыше, пришли в Церковь. Да, многие люди пришли тогда в Церковь, да не все в ней остались…но дело не в том. В отличие от своих родителей Саша не раздумывал над вопросом – веровать или не веровать. Этот вопрос за него решили папа с мамой, крестив своего сына в том самом Никольском храме, где сами приняли Крещение и куда ходили молиться. Вера в Бога была неотъемлемой частью Сашиной повседневной жизни. Молитвы утренние, молитвы перед вкушением пищи и после него, молитвы на сон грядущий, походы в церковь по праздникам и по выходным, воскресная школа, в которой Закон Божий преподавал сам настоятель, пожилой протоиерей Богдан Руденко… Саша просто-напросто не мог себе представить иной жизни: без веры, без Господа.
Но теперь перед ним встал вопрос, которым ему еще ни разу не приходилось задаваться. А именно: почему верующий человек может отречься от Бога и стать атеистом? Причем речь шла отнюдь не о случайных людях в Церкви: о преподавателях духовных школ, священнослужителях. Опять же – все они почему-то не просто отреклись от Бога, но стали ярыми богоборцами. Читали лекции по атеизму, писали атеистические книги. Стали из рабов Божиих – врагами Божиими.
Тут Саша вспомнил, как недавно на занятиях по катихизису преподаватель говорил им о том, что одним из доказательств истинности Православной веры является свидетельство мучеников. Никто не решится умереть за лжеучение – люди отдают жизни лишь за истину. Но разве посмертная участь души не важнее краткой земной жизни? Тогда почему все эти ренегаты с такой легкостью поступились вечным блаженством, ожидающим каждого благочестивого православного человека, и добровольно обрекли себя на вечные адские муки? Во имя чего? Если верить им самим, то…
Мог ли Саша знать, что его вера, основанная на зыбком песке привычки, дала первую трещину?
* * *
…Саша сидел за библиотечным столом, раздумывая над неожиданным, только что сделанным открытием. Перед ним лежала брошюра, написанная одним из священников-ренегатов. Она была раскрыта на том месте, где повествовалось о Рождестве Христовом. Рядом виднелась другая раскрытая книга. То был Новый Завет. Саша только что перечитал те главы и стихи Евангелий, на которые ссылался вероотступник в своей книжонке. Приступая к чтению, он был уверен – этот иуда лжет. И что же?!
Саша с детства помнил, что Спаситель родился в Вифлееме Иудейском. Причем не в людском жилище (ибо в ту пору римский император устроил перепись своих подданных, и все дома и гостиницы в пресловутом граде Давидове были переполнены теми, кто явился туда, чтобы выполнить приказ кесаря), а в пещере за городом, куда на ночь пастухи загоняли скот. В Никольской церкви, куда Саша ходил молиться, на Рождество возле амвона даже ставили сделанное из раскрашенной резной фанеры и украшенное цветными лампочками от елочной гирлянды изображение этой пещеры – так называемый вертеп. Поговаривали, будто в свое время его смастерил сам отец Богдан, только что приехавший в Михайловск с Украины. Внутри вертепа находились деревянные фигурки праведного Иосифа и Девы Марии, склонившиеся над яслями, озаренными светом искусно спрятанной там маленькой лампочки. Словно картинка к колядке, которую разучивали у них в воскресной школе:
Христос Спаситель
В полночь родился.
В вертепе бедном
Он появился…
Да, Царь и Спаситель мира родился в убогом вертепе, и вол с осликом согревали Его своим дыханием. И первыми Ему поклонились пастухи. Затем пришли волхвы с Востока и принесли Ему золото, ладан и смирну. Потом Ангел явился Его мнимому отцу, Праведному Иосифу, и повелел взять Богомладенца и Матерь Его и бежать в Египет, ибо злой и жестокий царь Ирод замыслил убить Новорожденного. Действительно, тогда по приказу Ирода в Вифлееме было убито четырнадцать тысяч младенцев. А Святое Семейство бежало в Египет. Но перед тем, исполняя закон, согласно которому всякий первенец мужского пола посвящался Богу, побывало в Иерусалимском храме, где праведный старец Симеон, взяв в руки Младенца Христа, возрадовался, что воочию узрел Мессию, Чей приход возвестили пророки былых времен. А после смерти Ирода Святое Семейство вернулось из Египта в Назарет. Разве не так?
Именно поэтому теперь Саша пребывал в растерянности. Выходит, этот богоотступник не солгал, утверждая, что Евангелисты описывают события Рождества Христова отнюдь не так складно, как рассказывал отец Богдан, и как потом сам Саша читал в книге под названием «Закон Божий»15. Их повествования о приходе в мир Спасителя полны противоречий. В самом деле, святой Евангелист Матфей пишет, что Христос родился не в вертепе, а в некоем вифлеемском доме. Именно там нашли Его пришедшие с Востока волхвы (Мф. 2, 11). Что до поклонения пастухов… Об этом говорится лишь в Евангелии от Луки: вертеп, звезда, пение Ангелов. Зато о волхвах – ни слова. Так кто же из Евангелистов, повествующих о Рождестве Христовом, прав? Матфей или Лука? Тем более, что два других Евангелиста и вовсе ничего не пишут о Рождестве Спасителя…
Но это еще не все. О бегстве Святого Семейства в Египет и избиении вифлеемских младенцев повествует только Евангелист Матфей. Зато он ни словом не упомянул о Сретении Господнем, которое так подробно описал Апостол Лука. Добавив, что, после посещения Иерусалимского храма Святое Семейство отправилось в Назарет (Лк. 2, 21-39) и мирно жило там, не боясь гнева Ирода. А как же бегство в Египет? А как же Сретение Господне?
Что ж, если в этом богоотступники, возможно, и не лгут, то наверняка они лгут во всем остальном. Это в обычае у тех, кто служит врагу нашего спасения: малой правдой прикрыть великий обман16. Но ничего! Он опровергнет все лживые измышления врагов Божиих! Каждую приводимую ими ссылку на Священное Писание он проверит с Писанием в руках!
Увы, Саша забыл одну из тех пословиц, которые люди считают избитыми истинами. И потому не придают им значения, забывая о том, что в этих чеканных формулировках отражен запоздалый и потому особенно горький жизненный опыт их предков:
«Не зная броду, не суйся в воду, не то утонешь».
* * *
Вооружившись Священным Писанием (для начала лишь Новым Заветом), Саша рьяно бросился опровергать измышления ренегатов. Он надеялся, что справится с этим без труда…как же иначе…при его-то крепкой вере! Однако вместо этого Саша забрел в непроходимые дебри. В самом деле, взять хотя бы Нагорную проповедь Спасителя, называемую также заповедями блаженств. Само ее название указывает, что она была произнесена на горе. Так утверждает Евангелист Матфей. Однако в Евангелии от Луки говорится, что заповеди блаженств были даны Спасителем не на горе, а на некоем «ровном месте»17.
Опять противоречие? Тогда где же правда?
В какой-то миг у Саши промелькнула мысль: а не поделиться ли ему своими сомнениями с кем-нибудь из преподавателей. Хотя бы с отцом Геннадием. Но тут ему подумалось, что тем самым он покажет, насколько слаба его вера. А ведь отец Геннадий то и дело повторяет: «сомненье – чадо маловерья». Прослыть маловерным в глазах преподавателя? Нет, ни за что! Опять же, наверняка эти сомнения – всего лишь временное искушение, которое пройдет само, если Саша проявит мужество и не поддастся ему.
Вперед без страха и сомненья!
* * *
Увы, чем дальше продвигалась Сашина работа, тем большими становились его сомнения и опасения. Прежде он и не подозревал, что в Священном Писании столько противоречий. В самом деле, всем известно, что у Спасителя было двенадцать учеников. Вот только почему Евангелисты Матфей и Лука, перечисляя их, не могут прийти к согласию? И один из них в числе двенадцати Апостолов упоминает Леввея, прозванного Фаддеем, а другой – Иуду Иаковлева18. Или ученики Христовы запамятовали имя своего товарища, с которым жили вместе не один год! Странная забывчивость…
То же самое и в отношении такого величайшего события Священной Истории, как Воскресение Христово. Согласно Евангелию от Иоанна, Воскресший Спаситель сначала явился Марии Магдалине, а затем – Апостолам, за исключением Фомы, одного из двенадцати, что дало ему повод произнести свои знаменитые слова: «аще не увижу – не поверю»19. Евангелист Марк подтверждает свидетельство любимого ученика Спасителя, однако уточняет: сначала было явление Марии Магдалине, потом двум ученикам, шедшим по дороге в некое селение, и лишь затем – Апостолам, причем всем одиннадцати20. Выходит, при этом был и Фома… В Евангелии от Матфея говорится, что Воскресшего Христа первой увидела не только Мария Магдалина, а еще и «другая Мария»21. А святой Лука утверждает, что это он, вместе с Клеопой, первым встретил восставшего из мертвых Спасителя по пути в Еммаус22. И лишь затем было явление одиннадцати ученикам. Так кто же первым сподобился увидеть Воскресшего Христа? И почему между Его учениками нет согласия в ответе на этот важнейший вопрос?
Однако не менее странно другое: преподаватели отчего-то не говорят им об этих разногласиях в Священном Писании. Он впервые узнал об их существовании из книг ренегатов. Тогда что, если…
Что, если они не лгут и в остальном?
* * *
Отец Геннадий сдержал свое обещание. Время от времени он интересовался у Саши, как идет работа над курсовой, проверял написанное. И с удовлетворением отмечал, говоря медицинским языком, положительную динамику. В самом деле, было налицо – Саша основательно ознакомился с ренегатской писаниной. Теперь его работа пестрела цитатами из книг Дулумана, Осипова, Дарманского и Черткова. И какими цитатами! Чего стоит, например, вот эта:
«Я с ужасом замечал, как хорошие юноши, приходящие порой в духовные школы с еще не исковерканной душой, с простецкой бытовой верой…начинают превращаться в каких-то суеверных теток в брюках. Каждый сон объясняют, как откровение, в каждом случайном совпадении видят «чудо», «помощь свыше». И эти страшные духовные проявления неврастении, самовнушения и фанатизма всячески пестовали и лелеяли мои коллеги – воспитатели «пастырей».
Какая мерзость! Впрочем, прилежный Саша сразу же после этой цитаты привел высказывание игумена Никона (Воробьева) о моральном облике самого автора этих слов:
«Отречение его не есть результат искренних сомнений, искания. Слишком ничтожны указанные им самим причины отречения. Видно, что он человек мира сего. Пока положение его было более или менее прочно, пока можно было получать изрядный оклад – он маскировался под верующего, целовал руки архиереев, презираемых им, и «готовил юношей к пастырской деятельности». Когда же положение его стало колебаться, то он решил обеспечить себе твердое положение на другом фронте… Не было у Александра искренности до отречения, нет ее и в отречении. Он – психологический юрод, построивший здание на песке. От небольшого искушения оно пало, и было падение его велие»23.
Далее следовали выводы самого Саши:
«Невозможно не согласиться со словами этого подвижника и старца ХХ в., о том, что А. Осипов никогда не верил в Бога. Это подтверждается его клеветническими высказываниями о Православной Церкви, сделанными еще до публичного отречения от Бога, и сотрудничеством с КГБ в качестве сексота. Например, в своем докладе ленинградскому уполномоченному по делам религий А. Осипов писал: «в вопросах ловкости использования подкупа, разложения аппарата, запутывания следов сложная организация церковников может порой поспорить с гангстерскими организациями Америки»24. В связи с этим стоит вспомнить изречение святых отцов: «Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец»! А также слова Святителя Игнатия (Брянчанинова): «горе не вступившим в общение в Богом! Большее горе вступившим в это общение и отвергшим его»!25 Богоотступник сам вверг себя в геенну огненную, и потому достоин праведной ненависти и осуждения со стороны каждого истинного сына Святой Матери-Церкви».
Последняя фраза особенно понравилась отцу Геннадию. Все-таки он поступил очень мудро, поручив Саше написать курсовую работу о церковных ренегатах. Да, этот юноша далеко пойдет…
Мог ли знать отец Геннадий, что за пламенными выпадами Саши в адрес ренегатов скрывались отчаянные попытки защитить собственную веру, поколебавшуюся после чтения их книг!
* * *
Саша блестяще защитил курсовую работу и был переведен на второй курс семинарии. Разумеется, на каникулы он поехал в родной Михайловск и уже на следующий день по приезде отправился в Никольскую церковь.
Он подошел к храму примерно за час до начала Литургии, намереваясь встретиться с настоятелем, отцом Богданом, и попросить благословения почитать часы и попеть на клиросе. В самом деле, ведь он не какой-нибудь простой прихожанин, а семинарист-второкурсник, будущий священнослужитель! Не стоять же ему теперь во время службы вместе с полуграмотными старухами, которые ничего не смыслят в Законе Божием, и потому верят, будто на складне с иконками Спасителя, Матери Божией и Святителя Николая изображена Пресвятая Троица!
А потом… Потом, после службы, он расскажет отцу Богдану о своих сомнениях. Ведь этот священник крестил Сашу и принимал его первую детскую исповедь. Да и все последующие – тоже. Он учил Сашу Закону Божьему, был его духовным отцом. В таком случае, кто, как не отец Богдан, укрепит пошатнувшуюся веру своего духовного дитяти?! Ведь не родители же? Они, чуть что, говорят: это батюшке лучше знать…
Подойдя к храму, Саша услышал резкий скрип тормозов. Обернувшись, он увидел, как к церковной ограде, едва не врезавшись в нее, подлетел «Ниссан Жук» ярко-алого цвета, этакая Божья коровка на колесах, только без единого черного пятна. Из этого гламурного автомобильчика, при виде которого многие девушки издали бы восторженное: «вау!», словно улитка и раковины, вылез упитанный молодой человек с короткой редкой бородкой, в кожаной куртке и в облегающих джинсах, и уверенной, чуть в развалку, походкой хозяина жизни направился к храму. Саша пригляделся… вот так встреча! Это же Игорь Синицын, с которым они вместе учились в Н-ской семинарии! Точнее, Игорь был на два курса старше Саши. То-то и оно, что был… Ведь Игоря с позором отчислили из семинарии за то, что, проходя практику на пригородном приходе, он украл деньги, предназначенные для ремонта тамошнего храма. В таком случае, что этот… делает здесь?
В этот миг Игорь поравнялся с Сашей.
-А-а, привет, бурсачок! – с высокомерной снисходительностью произнес он, больно хлопнув его по плечу. – Что, пришел отметиться и засвидетельствовать?!
Саша оторопел. Что городит этот наглец? Он же пришел помолиться… побеседовать с батюшкой…
-А т-ты что тут делаешь? – пробормотал он.
-Служу! – не меняя тона, произнес Игорь. – Я теперь здесь дьяконом. Так-то, бурсачок… Ладно, пошли. Потрындим, когда все это шоу закончится. Идет?!
Саша рассеянно кивнул.
* * *
Он был настолько потрясен встречей с Игорем…теперь уже отцом Игорем, что даже сделал несколько ошибок, когда читал часы. Но гораздо большее потрясение ожидало Сашу, когда они с новоиспеченным отцом дьяконом, сидя на пологом берегу Двины, беседовали «за жизнь». Благо, день был на редкость погожий и теплый, что на Севере случается нечасто. Сиденьем им служило одно из тех бревен, которые во время весеннего половодья река выносит на берег. Весьма удобное место и для выпивки, и для задушевных бесед, и для того и другого вместе.
Из полураскрытой дверцы стоявшего рядом «Ниссана» слышалось разудалое пение на немецком языке. А перед ними на песке стоял объемистый пакет, местами прорвавшийся под тяжестью хмельного содержимого, купленного в одном из придорожных магазинов. Впрочем, пара бутылок «Поморского крепкого» пива уже была выпита и валялась у них под ногами…
-На природе лучше пьется. – откровенничал захмелевший отец Игорь, отправляя в рот лоснящийся от жира кусок копченого леща. – Опять же под пивные песенки. Ишь, как душевно горланит немчура… А моя к-коза Катька пусть подождет… Ее только одно заботит – чтобы я лишнего не пропил. Да мне плевать! Что мне, на свои, заработанные, и выпить нельзя? Мои деньги, как хочу, так и трачу. Бабы мне не указ!
-Так ты что, женился? – полюбопытствовал Саша, догадываясь, что семейную жизнь новоиспеченного отца диакона нельзя назвать счастливой…
-А куда мне было деться? – буркнул отец Игорь. – Не в монахи же подаваться… разве что в женский монастырь, где много девок холостых. – съязвил он с пьяной ухмылкой. – Как вернулся я в Михайловск, первым делом к Владыке пошел. Куда ж еще? В работяги идти? Нет уж, я не дурак, чтобы ишачить, как папа Карло… А Владыка мне предложил рукоположение принять. Мол, у нас в епархии новые приходы открываются, а священников для них не хватает, а у тебя почти три класса семинарии за плечами, кто же, если не ты… Ну, я и согласился. Дело-то выгодное. Невесту мне быстрехонько подыскали, из соборных певчих. Из себя смазливая, чернявая, румяная, глазки в пол, этакая скромница. Да только в тихом омуте черти водятся. Я тебе по секрету скажу, не целкой24 она оказалась… да мне на нее плевать! Коза плюшевая! Короче, рукоположили меня в диакона, и направили служить к отцу Богдану. Понятно, что временно. Только я не собираюсь ехать в деревню. Что я там потерял? Авось, чего-нибудь придумаю…
-И что же ты придумаешь? – пробормотал Саша, потрясенный услышанным.
-Пока не знаю. – признался отец Игорь, с громким чавканьем обсасывая рыбий плавник. – Ну да ничего, есть еще время. По правде говоря, этому старому… (в этот миг Саша закашлялся, то ли поперхнувшись пивом, то ли по какой-то другой причине) давно за штат пора. Совсем из ума выжил. Все только про Божии заповеди толкует. Мол, кто хочет спастись, должен жить по этим заповедям. Да кто сейчас по ним живет? Много по ним наживешь! А приход у него доходный… Ладно, шут с ним! Давай по единой! Знаешь это как?
-Как? – откликнулся Саша, в памяти которого живо всплыло все то, о чем он читал в книжках ренегатов. «Полное отсутствие всяких интересов, кроме выпить, поесть, поспать, посплетничать. Взаимоподсиживание, зависть, взаимоподглядывание». Все сходится! Все правда!
-А вот как! – оборвал его размышления голос отца Игоря. – Анекдот такой есть. «Жили-были два батька: отец Петр и отец Павел. И вот один другого спрашивает: скажи-ка ты мне, отче Петре, чего ради Владыка к тебе так благоволит? И приход хороший тебе дал, и наград у тебя вон сколько, не то, что у меня. Как это ты сумел его так к себе расположить? Скажи-поведай…
А тот ему в ответ:
-Это потому, отче, что нашел я путь к его сердцу. А лежит он через утробу его возлюбленную25. Посему каждый раз, как приезжает архиерей ко мне на приход, я его благоутробие щедро ублажаю. И сего ради дарует он мне свои великие и богатые милости.
Что ж, думает отец Павел, выходит, добиться архиерейского благоволения легче легкого. Накорми Владыку посытнее, напои попьянее – тут он тебя и отличит, и возвысит…
И вот, как приехал архиерей к нему на приход, сотворил отец Павел трапезу велию. Сам Владыку потчевал, сам ему и чарку наполнял. Тут-то и обмишурился: возьми, да ляпни:
-Владыко, давайте, я вам вторую рюмочку налью…
-Что?! Вторую! Так ты меня, своего Владыку, пьяницей считаешь?
И вышло злосчастному отцу Павлу то угощение боком… То-то отец Петр над ним потешался:
-Эх ты, олух Царя Небесного! Разве можно было предлагать Владыке выпить вторую роюмку? Сказал бы, как я: Владыко, по единой?»
Ну что, бурсачок? Забавный анекдотик? Учись… Э?! Да что с тобой?!
Но Саша не слышал его. Раскрытыми от ужаса глазами он смотрел… не на реку, по которой туда-сюда сновали лодчонки и катера. Нет, мысленному взору Саши сейчас представало иное, страшное зрелище: под пьяную болтовню отца Игоря рушился мир, в котором он жил с рождения, рушилась и летела в тартарары его вера…
* * *
На другое утро Саша проснулся с тяжелой головой. Но еще большая тяжесть лежала у него на сердце. Кое-как сбив головную боль с помощью таблеток из домашней аптечки, он отправился в областную библиотеку, в читальный зал. Где, к изумлению пожилой библиотекарши, заказал несколько книг, которые уже несколько лет не читал никто. Это были атеистические книги.
Он приходил сюда почти каждый день, и читал, читал, читал…
* * *
Незаметно пролетели летние каникулы, и Саша вернулся в семинарию. Надо сказать, что теперь он чувствовал себя среди однокашников, как взрослый среди детей. Ведь они верили в Бога. В то время как Саша теперь знал то, что было неведомо всем этим недалеким, наивным простецам: Бога нет. Спасибо отцу Геннадию, который ненароком, сам того не желая, указал ему путь к духовной свободе!26
Теперь он укажет этот путь другим. Эх, неплохо было бы создать в семинарии подпольный атеистический кружок. И под самым носом у ректора, инспектора и преподавателей семинарии воспитывать из будущих пастырей убежденных безбожников!
Вот только с кого из однокурсников ему следует начать?
Может быть, с Сереги Лебедева или Петьки Алферова? Они же тайком в постные дни в «Макдональдс» бегают, и жрут там всякие хот-доги, словно церковный устав не для них писан. Или с Витьки Козлова? Он как-то раз сболтнул, что у него в городе девчонка есть, с которой он переспал, да она не единственная… Впрочем, один ли Витька имеет подружку на стороне? То-то ревнуют будущие регентши, что самые завидные женихи не им достанутся… да толку-то от этого? Если верить Черткову с Дарманским, бурсаки испокон веков искали невест не в самой бурсе, а за ее стенами. Традиция, однако…
Тем не менее, все эти любители мирских плотских удовольствий – явно не те люди, из которых можно воспитать будущих убежденных атеистов. Неглубокая у них вера…только о земном и думают: поесть, выпить, поспать-переспать... Нет, ему нужны иные люди. Глубоко и пламенно верующие. Ведь, если в свое время ярый гонитель христиан стал апостолом и просветителем язычников27, то возможен и обратный переход, так сказать, из Павла в Савла. Не зря же церковные ренегаты 50-х годов подались в пропагандисты атеизма. Теперь той же стезей идет и Саша, и других за собой поведет.
Но кто же из его однокашников является глубоко и пламенно верующим?
Разумеется, Леша Ружников. Единственный сын настоятеля одного из здешних храмов, протоиерея И., человека почтенного и уважаемого, имеющего репутацию опытного, духовно умудренного пастыря. Сам Митрополит Н-ский его отличает и привечает. Однако Леша нисколько не хвалится отцовскими заслугами, даже старается вовсе не упоминать о нем. Похвальное смирение: иные поповичи только и делают, что бахвалятся тем, какие влиятельные у них отцы. Держится Леша скромно, даже замкнуто, в пристрастии к выпивке и девушкам не замечен. От молитвы не отлынивает, и видно, что молится искренне. А голос у него – заслушаешься! Высокий тенор…все говорят – прямо ангельский голос. И поет Леша так умилительно, что сразу понятно – верует он искренне и глубоко, как дитя.
Но куда Леше до Кизила Бортяну! Вообще-то на самом деле его Иезекиилом зовут, а Кизилом в семинарии прозвали. Уж больно заковыристое имечко выбрал ему папаша-священник: поди, выговори! Зато по святцам. Приехал Кизил в семинарию из глухого молдавского села, и сдал вступительные экзамены не иначе, как чудом. Ибо поначалу шокировал однокашников и преподавателей своими познаниями, перемешанными с народными поверьями и суевериями. Например, подстригая ногти, Кизил тщательно собирал их обрезки в пакетик, заявляя, что когда после смерти придется ему взбираться на хрустальную гору, тут-то они ему и пригодятся, чтобы не соскользнуть вниз, в пекло. И с гневом обрушивался на тех, кто имел неосторожность пожелать ему доброго вечера, поскольку так-де говорили друг другу жиды-фарисеи, когда распяли Спасителя, и кто их слова повторяет, тот себя к врагам Христовым причисляет и на адские муки обрекает, а он с таковыми нечестивцами дела иметь не намерен.
Кое-какие изречения Кизила мгновенно стали притчей во языцех. Например, историю о том, как Спаситель исцелил расслабленного во Овчей купели28, он пересказывал так: «в Иерусалиме был один бассейн, и Ангел каждый год залезал туда и мутил воду…» Однако иные из тех, кто, под гомерический хохот однокашников передразнивал Кизила, были отчислены из семинарии, не успев проучиться в ней и года. Зато сам он, ко всеобщему удивлению, перешел на второй курс. Не иначе, как благодаря своей беспримерной набожности. Ведь накануне каждого зачета или экзамена Кизил покупал в церковной лавке свечи (самые дешевые, зато почти целую пачку) и обходил семинарский храм, прикладываясь к каждой иконе, ставя перед ней свечку и истово крестясь. И на следующий день получал желанную «тройку», а то и «четверку». Вот уж и впрямь, блажен, кто верует, тепло ему на свете!29
Итак, Кизил и Леша, Леша и Кизил. Они станут первыми членами подпольного атеистического кружка. А кто возглавит оный кружок? Какой тут может быть разговор? Разумеется, Саша!
Только бы все удалось!
* * *
Однако Саша не спешил с исполнением задуманного. Поспешишь – людей насмешишь, а в серьезном деле требуются осторожность и осмотрительность. Опять же, на втором курсе семинарии существенно возросла учебная нагрузка. Впрочем, нет худа без добра: на послушаниях и чередах30 Саша внимательно присматривался к Леше и Кизилу. И все больше убеждался: он не ошибся: перед ним – пламенно и искренне верующие люди. При должном подходе из них выйдут столь же пламенные атеисты. Разумеется, над их перевоспитанием из Павлов и Савлы придется изрядно поработать, найти к ним подход... Что ж, у него впереди еще три… точнее, два с половиной года учебы в семинарии. Время терпит.
* * *
Тем временем подошел к концу Великий Пост. И Сашу отправили на послушание в Н-ский кафедральный собор – прислуживать на Пасхальной митрополичьей службе. Разумеется, он был послан туда в числе других семинаристов, среди которых, то ли случайно, то ли нет, оказались Леша Ружников и Кизил Бортяну.
Богослужение прошло с подобающей торжественностью и без единой запинки. Леша пел на клиросе (хотя в его ангельском голосе отчего-то слышались неуместные для Светлого Праздника скорбные нотки). Зато Саша и Кизилом, облаченные в подрясники и стихари, удостоились гораздо большей чести. Ведь они, с рипидами в руках, участвовали в Великом входе, который возглавлял сам Митрополит!
После Богослужения настоятель собора подозвал к себе Сашу, Лешу и Кизила и приветствовал их словами:
-Христос Воскресе!
Затем он вручил им корзинку с крашеными яйцами, посреди которых, словно горная вершина, белела облитая сахаром верхушка Пасхального кулича, а также виднелся некий конвертик… Это особенно воодушевило семинаристов – теперь можно будет разговеться на славу. Не о куличе едином возрадуется бурсак…
Поблагодарив отца-настоятеля, пожелавшего им успешной учебы, и сняв стихари и подрясники, Саша, Леша и Кизил отправились на поиски круглосуточного ресторана. И (о, удача!) обнаружили искомое заведение совсем рядом с собором. Внутри было безлюдно. Лишь за одним из соседних столиков примостился какой-то субъект незаметной внешности. Впрочем, стоит ли обращать внимание на подобную мелочь, как случайный посетитель ресторана? Ведь у них сегодня пир горой!
Усевшись за столик и заказав все необходимое для пирушки, трое семинаристов приступили к трапезе. Разумеется, первым делом они выпили за Праздник (при этом новоиспеченный атеист Саша не отстал от товарищей…). Затем стали пить друг за друга, плавно перейдя от дорогой водки к более дешевому пиву. Постепенно болтовня их становилась все более громкой, развязной и откровенной. Ведь что у трезвого на сердце, то у пьяного на языке.
-Ты что это, Лешка, сегодня такой унылый? – полюбопытствовал Кизил, глядя на однокашника, который со скорбным видом созерцал недопитую рюмку. – Сегодня же такой Праздник…
-А мне по фиг! – огрызнулся Лешка. – Если хочешь знать, я этого Праздника терпеть не могу!
-Почему? – поинтересовался Саша.
-Потому что не хочу я попом становиться! – сейчас Лешкин голос звучал не по-ангельски резко и грубо. – Если хочешь знать, я мечтал стать певцом. Мне и преподаватели в музыкальной школе говорили: из тебя, Леонид, выйдет второй Паваротти. Не зарывай свой талант в землю, поступай в консерваторию. Я уже и к экзаменам готовиться начал, как этот… папаша мой, мне говорит: пойдешь в семинарию. Мол, Владыка сказал, что у нас от епархии в этом году только двое туда поступает. Маловато… Так вот, пусть твой Лешка будет третьим, Бог троицу любит. Не обессудь, сынок, не могу я ослушаться Владыку – он не любит, когда ему перечат.
Как раз после Пасхи он мне это сказал. Так чего же мне ей радоваться? Сколько я Бога просил: Господи, сделай так, чтобы меня отчислили! Да все бесполезно! Словно Бог меня не слышит…
Его голос дрожал. Казалось, еще миг, и Лешка расплачется навзрыд. Однако вместо этого он залпом осушил свою рюмку и закрыл лицо руками…
-Да уж… - вздохнул Кизил, сочувственно косясь на него. – Вот и мне тоже к этой Пасхе не подфартило. Угораздило отработок нахвататься. Не дай Бог, отчислят. А я домой возвращаться не хочу. Я же только здесь настоящую жизнь и увидел. Лафа, да и только! Ни тебе огород копать, ни за скотиной ходить, вода и та сама из крана льется, и холодная, и даже горячая. На всем готовеньком, словно в раю! А теперь – ну, как меня выгонят? А ведь я столько Богу молился, столько поклонов отбил, столько денег на свечки потратил, так Его просил: Господи, ну сделай так, чтобы мне хоть троечку поставили, что Тебе стоит! Так ведь не сделал же…
Саша с изумлением слушал признания однокашников. Выходит, он переоценил силу и глубину веры Леши и Кизила. Хотя это к лучшему. Ведь теперь ему не придется долго переубеждать их.
-Так в-вот что я вам скажу, р-ребята! – произнес он, придвигаясь к ним вплотную и обдавая их запахом пива. – Если хотите знать, на самом деле никакого Бога нет. Н-наука это давно док-казала…
Кажется, он приводил им еще какие-то доводы и аргументы, кажется, даже отчасти убедил их…
Мог ли он знать, что совсем рядом находится некто, который ловит каждое слово из пьяной болтовни трех семинаристов? Мало того…
* * *
Спустя сутки на одном из популярных сайтов Интернета появился пост, озаглавленный «Наши будущие пастыри», с подзаголовком «Пасхальные откровения семинаристов». Этот пост сразу же попал в число топ-записей, и принес Саше, Леше и Кизилу поистине всероссийскую славу. Дорого бы они дали, дабы минула их слава сия!
Но кто виноват в том, что некий журналист, сотрудник газеты «Северная Пальмира», которому было поручено написать заметку о Пасхальном Богослужении в кафедральном соборе, выполнив поручение редактора, решил скоротать время до утра в круглосуточном ресторане, расположенном поблизости от этого храма? Там-то он и стал случайным свидетелем и внимательным слушателем застольной беседы наших героев. А поскольку оный журналист, по примеру многих своих собратьев по перу, сотрудничал с одним интернет-изданием, он сразу смекнул: такой материал - настоящая бомба! И не обманулся.
Предвидя возможные обвинения в подтасовке фактов, предусмотрительный газетчик снабдил свой материал соответствующими фотографиями. На одной из них Саша и Кизил были запечатлены в храме, во время Великого Входа: стихари, рипиды в руках, одухотворенные лица… На другой они же - во время злополучного Пасхального пиршества: с осоловелыми глазами, с глумливыми ухмылками на раскрасневшихся лицах. Но журналист пошел и дальше, вывесив на сайте диктофонную запись пьяной болтовни Саши, Леши и Кизила. С первых же минут ее прослушивания становилось очевидно: журналист не солгал…
Пост подвергся неслыханному количеству перепостов. Не говоря уже о том, что его бурно комментировали: кто с возмущением, кто с глумливыми насмешками: опять эти попы отличились…да чего еще от них ждать?
Первым «раскололся» Кизил, клятвенно уверявший, что он ни в чем не виноват. Это все его однокашники Александр Медведев и Алексей Ружников, которые пытались совратить его в атеизм, а он ничего подобного и помыслить бы не дерзнул. Что до Саши с Лешей… Несостоявшийся глава подпольного атеистического кружка попытался свалить вину на отца Геннадия, который-де велел ему прочесть книги, написанные церковными ренегатами, не подумав о том, к каким роковым последствиям это может привести для его юношеской, еще не окрепшей веры. Зато Алеша Ружников героически заявил, что во всем случившемся виноват только он, и просил отчислить из семинарии лишь его одного… в отчаянной надежде на свободу и возможность наконец-то поступить туда, куда он стремился всем сердцем и душой!
Господи, помоги!
* * *
«Доколе, Господи, забудеши мя до конца? Доколе отвращаеши лице Твое от мене...»31
Стоя на клиросе, Леша Ружников сквозь радугу слез смотрел на икону Спасителя, мысленно повторяя те же самые вопросы, которые когда-то задавал Господу Псалмопевец Давид. В самом деле: за что Бог так жестоко покарал его?
Разумеется, в случившемся нет никакого чуда. Папа-протоиерей, шокированный неожиданной новостью, угрожавшей не столько будущему Леши, сколько его собственной репутации опытного, духовно умудренного пастыря (то-то будут злорадствовать завистники, узнав, что оный пастырь не сумел воспитать в вере своего единственного сына!), позвонил Владыке. А тот, радея о чести епархии и добром имени ее духовных школ, связался с отцом ректором… И вот итог: Сашу и Кизила с позором отчислили из семинарии. А его оставили.
Да, из них троих Леша получил самое тяжкое наказание. Ведь теперь он обречен навсегда проститься с мечтой о консерватории, и до конца жизни заниматься служением, к которому он не чувствует ни желания, ни призвания.
За что, Господи?
Но Спаситель молчал. Лишь стоящие перед иконой свечи роняли капли расплавленного воска, словно оплакивая участь несчастного Алеши.
__________________________
1Известный афоризм Святителя Димитрия Ростовского: «взыскал ты Иисуса не ради Иисуса, а ради хлеба куса». Следует отметить, что все действующие лица рассказа, как и сама Н-ская семинария – вымышлены автором.
2Должность инспектора в духовных учебных заведениях соответствует должности проректора в светских ВУЗах.
3Бонсай (от китайского – «дерево в горшке»), искусство выращивания карликовых деревьев причудливого вида, зародившееся в Китае и Японии.
4Здесь и ниже упоминаются имена наиболее известных ренегатов-богоотступников 50-х годов: бывших профессора ЛДА, протоиерея А.А. Осипова, преподавателя Саратовской духовной семинарии Е. К. Дулумана, выпускника ЛДА, протоиерея П. Дарманского, священника А. Черткова (впоследствии покаявшегося, вернувшегося в лоно Православной Церкви, и несшего послушание псаломщика в одном из храмов Прибалтики).
5Игумен Никон (Воробьев) – православный подвижник и исповедник ХХ в. В ряде своих писем к духовным детям он пытается объяснить причину богоотступничества А. Осипова изначальной ущербностью его веры или душевным заболеванием. А. Э. Левитин (псевдоним – Краснов) публицист, церковный историк, бывший обновленческий дьякон, написавший о ренегатах статью под говорящим само за себя названием: «Вырождение антирелигиозной мысли».
6Эта история рассказана в книге преподобного Иоанна Мосха «Луг духовный».
7Иер. 48, 16.
8Академик (здесь) – учащийся или выпускник Духовной Академии.
9А именно – в 2013 г. О деятельности Е. Дулумана после отречения от Бога можно прочесть, в частности, в материале О. Гаркавенко «Имя Божие похулившие. Годы хрущевских гонений: судьбы отступников» на сайте «Православие.ру».
10Стихотворение неизвестного автора конца 50-х годов, которое было популярным среди учащихся ленинградских духовных школ.
12На самом деле, это цитата из письма доцента ЛДА Г. Миролюбова, посланного А. Осипову вскоре после его публичного отречения от Бога. Осипов ответил на него в одной из своих книг. Загорском в советские времена назывался старинный город Сергиев Посад, где находятся знаменитая Свято-Троицкая Лавра, основанная «игуменом земли Русской»,
Преподобным Сергием Радонежским, а в ее стенах – Московские духовные семинария и Академия.
12Об этом предостерегал Святитель Игнатий (Брянчанинов) в своей книге «Приношение современному монашеству», где имеется отдельная глава «о хранении душевного ока от всего вредного для него». Оттуда и взяты эти слова.
13Эпизод из жития преподобного Паисия Великого (память 2 июля (19 июня ст. ст.)).
141 Ин. 2, 193.
15Здесь и ниже приводятся реальные «аргументы» из книг ренегатов 50-х гг. Однако следует отметить, что все они – мнимые. Богоотступники пользовались тем, что их читатели не имели возможности ознакомиться ни со Священным Писанием, ни с творениями Святых Отцов, в которых объясняются пресловутые «противоречия». Читателю достаточно обратиться, например, к «Толковой Библии», чтобы убедиться в этом. Например, вопрос о том, где родился Спаситель: в пещере или в доме, объясняется так: Он родился в пещере, куда к Нему на поклонение приходили пастухи. Позднее, когда часть народа, приехавшего в Вифлеем на перепись, покинула город, Святое Семейство переселилось в дом, куда и явились волхвы, чтобы принести дары Богомладенцу (см. «Толковая Библия», Т. 3 (репринт с издания СПб., 1911-1913), С. 47).
16Об этом замечательно говорится в трагедии В. Шекспира «Макбет»:
«Орудья тьмы, желая нас сгубить,
Порою нам пророчествуют правду
И, честными безделками прельстив,
Обманывают нас». («Макбет», акт 1, сцена 3, перевод Вс. Соловьева)
17В комментариях к «Толковой Библии» это мнимое противоречие объясняется так: «ровное место», это не долина, а площадка на горе, с которой Спаситель произнес Свою проповедь.
18Мф. 10, 2-4; Лк, 6, 14-16. Толкователи Священного Писания утверждают, что на самом деле здесь нет никакого противоречия: Иуда Леввей, прозванный Фаддеем, и Иуда Иаковлев – одно и то де лицо.
19Ин. 20, 11-25.
20Мк. 16, 9-14.
21Мф. 28, 9-10. В комментариях к «Толковой Библии» указывается, что «другой Марией» была упоминающаяся в Евангелии от Марка Мария Иаковлева (Мк.16, 1).
22Лк. 24, 13-40. На самом деле, святой Евангелист Лука называет имя лишь одного из учеников, которым явился Воскресший Спаситель – Клеопа. Однако сообщает ряд подробностей этого явления, которые мог запомнить только очевидец. В связи с этим в церковных Предании и гимнографии (например, в ряде текстов Октоиха) нередко говорится, что безымянным спутником Клеопы был сам святой Апостол Лука.
23Никон (Воробев), игум. «Нам оставлено покаяние…» - М., 2002. - С. 306-307.
22Цитируется по книге С.Л. Фирсова «Апостасия. «Атеист Александр Осипов» и эпоха хрущевских гонений на Православную Церковь». – СПб. - 2004. – С. 89. На предыдущей странице приведена ссылка на книгу М. Шкаровского, где опубликован полный текст этого доклада.
23Игнатий (Брянчанинов), Свт. Приношение современному монашеству. – М., 1993. – С. 36.
24То есть, не девственницей – жарг. Согласно церковным правилам, жена священнослужителя должна быть девственницей.
25В церковной среде (как, например, и в медицинской), издавна существует своя специфическая лексика, состоящая из церковнославянизмов, а также перефразированных библейских и богослужебных текстов. Яркие примеры ее можно найти, например, у Н. Лескова. Отец Игорь пересказывает русскую сказку «По единой» (см. «Русские народные сказки в 3-х тт. Т. 3. – М., 1992. – С. 256-257).
26Заголовок одной из статей ренегата А.А. Осипова.
27Речь идет о святом Первоверховном Апостоле Павле. Обстоятельства его обращения ко Христу изложены в Деян. 9, 1-22, а также 1 Кор. 15, 3-9. Первоначальное имя этого Апостола - Савл (Саул), Павлом он назвался позднее, уже став христианином. Отсюда крылатое выражение: «стать из Савла – Павлом».
28Ин. 5, 1-16. Отрывок из Евангелия, который пересказывает Кизил, в Синодальном переводе звучит так: «…Ангел Господень по временам сходил в купальню и возмущал воду…»
29Афоризм из пьесы А. Грибоедова «Горе от ума».
30Череда – Богослужения, в которых участвуют семинаристы различных курсов.
31Пс. 12, 1 (по-церковнославянски).
