ДОМ ПРОФСОЮЗОВ
Корневище русское проходит сквозь меня,
сквозь мою землю, её белокрылые оси!
Сквозь сердце, сквозь волосы изо льна,
прорастает в мой позвоночник, в мои крепкие кости!
Прорастает, пропитывается, мою влагу пьёт.
Пробивает пространство. Прорезает высь и выше!
Я в его тени. Мы все, мой народ,
сквозь нас растёт русское корневище.
И когда мы все выходим на Соборную площадь,
заслышав музыкальный его, высокий звон,
русское корневище прорастает сквозь толщи
всех прошедших и будущих всех времён.
И какими бы ядами не поливали нас,
дождями кислотными, фосфорными, губительно атмосферными,
но несбитый ритм корневища – наш запас,
не простреленный пакостью, гнусностью, сквернами!
Спросите, каково оно на вкус, каково оно на цвет, спросите?
И, если не секрет, каково оно на запах?
О, как сердце щемит мне космической россыпью,
я в его утопаю масштабах!
Им наполненная до краёв.
Это то, что спасает. Это то, что пронзительно губит!
Со времён мирозданья, из плача всех вдов,
из купелей сыновних сугубо.
Из материй берёзовых, шёлка дубов.
Это кров. И библейский Иов. И покров.
Это дедов сундук. Это рёв у гробов.
В каждом грамме его сто пудов, сто трудов.
Люди!
Корневище русское – это Авель, не убитый Каином!
Корневище русское целует каждое утро Бог.
Трогает. Обволакивает. Громит идолище татарино.
Впивается в гортань. Просачивается в слог.
Я не могу отступить, ибо сколько наших сгибло в концлагерях.
Сколько наших сгибло в армянских сёлах от ятаганов.
Сколько наших – однокоренных погибает сейчас на полях,
сколько сожжено в Одессе кучкой купленных хулиганов.
ОДЕССА. 2 МАЯ
1.
Кто же сейчас Герострат? Кто же Нерон? Мир горит…
Мне так дышать тяжело, как не дышала я вовсе.
Ворон кричит…Но как я, там оказалась внутри?
Значит, пришла я с людьми, люди с меня после спросят!
Сказано же: «Всем Домой!» – Дом профсоюзов в огне…
Сыне мой, мальчик, прости! Вижу: руками ты впился
в воздух, чернее земли,
в воздух, чернее камней.
Жаль, не успела сходить в церковь, а там Моно Лиза
вечной улыбкой свербит нам, обнажая любовь.
В Рим не успела я, и в Токио, и на Манхеттен.
Всё-таки, кто Герострат? Кто натаскал столько дров?
Гарь, духота, пепел, звон. Бьёт прямо в грудь меня ветер!
Ветер – Одесский, родной. Значит, успела сюда.
Вижу: котят, голубей много их, о, как их много!
Я же сгорела тогда, враг-Герострат, таки да,
голос поджёг без труда, книги горели, дорога…
Не пожалел он детей, малых моих – сына, дочь.
Я умоляла, не жги!
Только Нероны на скрипке
жадно играли три дня, жадно, пока тлела ночь,
жадно, пока дождь не шёл липкий.
Вижу: оленье моё тело большое, как мир.
Вижу я волчьи глаза, чую, клыки рвут до крови.
Не уходи. Не бросай. Не исчезай. Глядя в ширь!
Мы без Одессы теперь вдовы.
2.
Ослепляет глаза мои нежность до такой слепоты,
что я внутренним оком весь мир созерцаю, весь космос!
Мой сыночек, Павлуша, пишу тебе, до хрипоты
проговариваю слово каждое. Помню, как рос ты!
Твои ручки и ножки…любимее нет и родней.
Я пишу отовсюду. Из этого времени или
из блокадного города – города сотни смертей,
из сожжённого в топке, сгоревшего я Чернобылья.
Из Мологи утопленной, о, как Калязин мне жаль,
я пишу из-под башни вмурованным, сдавленным слогом…
Вот я трогаю камни шершавые: сбитая сталь
прежних букв…Но не верь никаким эпилогам!
Обнимаю тебя. Сколько нежности светлой, льняной
из неё можно ткать и пути, и дороги – все в шёлке!
А все матери маются этой прекрасной виной,
что не всё отдала, что смогла, я твержу втихомолку,
что могла бы дать больше я знаний, умений, идей!
А сейчас, а вчера я из прошлого, из Ленинграда
вот пишу, визг снарядов и вой площадей,
мама, Веня, соседка…хочу про живых, про когда-то.
И про то, что мы встретимся! Запах цветов, имбиря
и берёзовых почек. Что русский всегда про берёзы,
выживают они вопреки, а не благодаря
даже с этою раной в боку там, где слёзы.
Нынче были в музее… хотя виртуально давно.
Я пишу из всех памятников, гарью пахнут кричащие буквы.
Покроши хлеб и просо, как было когда-то, пшено
голубям, воробьям, белым чайкам на Волге у бухты.
Я по клюкву ходила, и я приносила грибы
с золотистыми шляпками, жарила с луком, картохой.
И не верь, что мир – прах. И не верь, что могу я не быть,
мой кровинка, мой кроха.
3
Я в профсоюз платила взносы в девяностых
по два рубля из небольшой зарплаты.
А нынче это слово слышать просто
я не могу. Мне сердце бьёт набаты
и хлещет чёрным соком из сонаты.
И Дом горит, тот самый, профсоюзов:
народ родимый – мякотью арбузной,
кровавым виноградом в смерть разверзся,
в дым едкий, в уголь, пепел! О, как жарко!
Я на коленках…я ползу. О, сколько месив
из тел людских по топкам, кочегаркам.
Армагеддон – Одесса!
О, простите,
что я платила взносы так усердно.
Я – женщина простая, не политик.
Ребёночка держу я у предсердья.
Сыночек мой! Мой маленький! Павлуша!
Я за руку его водила в садик.
Мы хлебушком из маковых горбушек
кормили птиц.
И я путёвки ради
платила взносы. Если б знать заранье,
что станет с государством и Союзом.
Что с нами станет! Что не с нами станет!
И про пожар, что в чреве Профсоюзов.
И про людей, что в Доме Профсоюзов!
Про доллары. Продажи. И покражи.
И вот горю. Пылаю вместе с вами.
А мой сынок – Павлуша снова, снова
идёт. И спёкшимися он устами
зовёт меня – дымок между дымами
и тянет руки – к маме!
