Вы здесь

Женсовет из украинского Причерноморья

Первое авторское отступление

Церковный дворик был в лучших украинских традициях. Райский садик с идеально ухоженными клумбами, кустами роз. Небольшая детская площадка с ярко раскрашенными качелями, шведской стенкой, песочницей. В тени развесистой черешни («шпанки») просторная беседка, одна стена играла роль шпалеры для виноградной лозы. Церковь только-только пропела «Отче наш», батюшка вышел из алтаря к исповедующимся с крестом и Евангелием, в церковном дворе началось хождение, забегали детки. Женсовет собрался в беседке. Чуть позже поясню, почему эта группа женщин звалась именно так. В беседке был представлен не полный состав женсовета, но яркая его часть. Всем прилично-прилично за сорок. Все без косметики, в лёгких косынках. Южанки. Красивые, самодостаточные южанки. Молитвенное состояние, только что пережитое, отодвинув на какое-то время мирские заботы и суету, просветлило лица... Что-то об этих женщинах я знал — разведка донесла — воочию увидел впервые. Говорливая одна, сосредоточенная и скупая на слово вторая, с мелодичной плавной речью третья, безмолвно улыбающаяся, погружённая в себя четвёртая…

Написать о женсовете придёт в голову зимой. Заканчивал работу над сборником рассказов, перечитывая рукопись, поймал себя на мысли — много грустных, с печальными концовками, не помешало бы разбавить книгу (а лучше — украсить) чем-то солнечным, рассказом, в котором звучала бы тёплая светлая ирония. Вспомнил о женсовете. Тема отличная — женская дружба. Считается, она как песок, дунул ветер, и полетели песчинки в разные стороны. В нашем случае ветер радостями и скорбями не разметал дружбу, была она проверена десятилетиями. Книгу писал о людях, приходящих в Православие, женсовет прекрасно вписывался в выбранную тему.

Гуманитарная гимназия

Дружба женщин началась в школе. Сказать, «со школьной скамьи» — неверно. На скамьях сидели их детки, тогда как задружившие между собой мамы заседали в родительском комитете. Мужчин в данной общественной организации не просматривалось, стопроцентный женсовет без всяких примесей. Или бабком, как в шутку иногда называли они себя. Мужененавистнических настроений у женсовета не наблюдалось, женщины вовсе не принадлежали к апологетам амазонок, просто-напросто имела место типичная ситуация: амбразуру воспитания закрывали мамы, коих джентльмены-папы пропускали вперёд, дескать, мы пока тылы прикроем. Женщины, прояви мужья инициативу, уступили хотя бы частично первенство, но сильный пол оказался сильным до конца.

Образовался женсовет в середине девяностых. Если семидесятые и восьмидесятые годы XX века называли застойными, девяностые сорвались с якоря — и понесло из одной крайности в другую. Наступило время откровенно бандитское и полное романтики, страшно интересное и где-то по-настоящему страшное. Данное повествование в основном касается составляющих «интересное» и «романтическое», хотя не обошлось без страшного. У барда Александра Дольского есть с тонким юмором песня, начинающаяся словами: «Город маленький на юге». Город действия нашего рассказа маленьким не назовёшь, а что южный — этого не отнять. Солнце щедро льёт своё небесное золото на широкие, по линейке расчерченные улицы с ранней весны до поздней осени. С трёх сторон омывает наш город вода. Одна река, плавно огибая город, впадает в другую, та, широко соединяясь с морем, образует лиман. С четвёртой стороны подступает степь. Ветра, что реют над нею, что летят с морских просторов, вкусно смешиваются над городом...

Данные рассуждения отнесём к лирическому отступлению и возвратимся к теме рассказа. Женсовет зародился при организации гуманитарной гимназии. Деятельный директор общеобразовательной школы и группа молодых преподавателей-энтузиастов решили учебный процесс поставить так, чтобы детки не собак гоняли, а учились. Обязательно два иностранных языка, риторика, информатика, творческое развитие — танцы, рисование...

Большинство членов женсовета знали друг друга до гимназии. Деятельные женщины водили своих чад с садиковского возраста во всякие дошкольные развивающие кружки. Энергичные мамы жили по принципу: если не лениться, то из одного дитяти запросто можно сделать два. Для чего надо учить данный объект всему на свете. А так как женщины были из одного района, с красивым названием Лиманский (который в народе звали «большой деревней»), через детей перезнакомились. Идея создания первой гуманитарной гимназии мамам очень понравилась. Они не стали ждать милости от властей (под лежачий камень коньяк не течёт), живо подключились к реализации проекта.

Да нашлись благому делу противники из чиновничества. Верующий человек скажет: бесы ополчились, для них чем глупее человек, тем проще им манипулировать. Гражданин, мыслящий экономическими категориями, сделает вывод: ищи в любой проблеме чьи-то карманные интересы: или кому-то не дали на лапу, или предприимчивые дяди-тёти школу присмотрели для иных целей. Банк открыть или что-то в этом роде. Как бы там ни было — чиновники мэрии дело так шито-крыто устроили, что организаторы гимназии пребывали в счастливой уверенности: осталась чистая формальность — мэру подмахнуть бумагу, зажечь зелёный свет, и труби, горнист, открытие нового учебного заведения. На самом деле всё складывалось не так розово и пушисто.

На носу первое сентября, и вдруг по своим каналам потенциальный директор гимназии получает информацию: мэр ни в малейшей дозе про гимназию не знает. Соответствующие бумаги до нужного срока на стол к нему не попадут, они засунуты под надёжное сукно.

На экстренном заседании женсовета изощрённый женский ум придумал тонкий ход. Предложила его Клава. Постепенно мы перезнакомимся со всем женсоветом, о Клаве следует сказать развёрнутее сразу — она вовсе не Клава, а Татьяна. В женсовете было две Татьяны — Татьяна Николаевна и Татьяна Михайловна. Последнюю звали между собой Клавой и не по причине, дабы отличать одну Татьяну от другой. История такова. Работала Таня-Клава бухгалтером… Года два-три как началось время предпринимательских свобод. Фирма, где служила Таня-Клава, бурно развивалась, в тот памятный день её бухгалтерия подверглась строгой проверке. Беспредел царил везде. Приход любой контролирующей комиссии мог обернуться крупными неприятностями. Проверяющие во что бы то ни стало стремились найти недочёты, упущения, ухищрения, и не за ради справедливости, а дабы за соответствующее вознаграждение закрыть на найденное глаза. Бухгалтерия от явления таких гостей, само собой, нервно завибрировала. Проверяющие тем временем командуют: вынь им да предоставь сиюмоментно целый перечень документов. Секретарь подставила к стеллажу лесенку, потянула с верхней полки кипу из нескольких толстенных папок и уронила её прямо на Татьяну Михайловну. Здание старое, потолки высокие, до головы Татьяны Михайловны от точки падения метра полтора... Папки в полёте успели набрать достаточную кинетическую энергию и произвели ощутимый удар… Татьяна Михайловна после него ошарашенно стоит. Проверяющие в двух шагах, начальство на таком же расстоянии. То есть — ругаться от души нельзя. Но попробуй, удержись, когда несколько килограммов бумаг неожиданно обрушилось тебе на голову. Татьяна Михайловна выпалила в сердцах: «Ну, вы, Галина Ивановна, и Клава!» Почему «Клава» — Татьяна Михайловна и сама не знает. С той поры прилипла к ней эта самая «Клава» — зубами не отгрызёшь. Сама-то свыклась с новым именем (Клава так Клава), однако мужу Максиму не нравилось. Ладно бы что-нибудь возвышенное: Антуанетта или Барбетта, а то — Клава. Однажды женсоветовской компанией с мужьями праздновали Новый год. Тосты, игры, песни. В один момент попросил слова Макс. Вместо того, чтобы поздравить всех, пожелать успехов в труде и счастья в личной жизни, он громко произнёс: «Запрещаю жену мою Клавой называть! Прошу с этого момента зарубить всем на носах: она — Татьяна Михайловна!» Сидящие за столом согласились «хорошо-хорошо», за что и выпили с удовольствием. Только Клава всё одно осталась Клавой.

Она и предложила отличную схему получения желанной подписи мэра в документах, открывающих гимназию. Её тёзка — Татьяна Николаевна работала на телевидении. Ей была отведена главная роль наступательной операции. Девяностые годы отличались разгулом лихоимства, сребролюбия и скверноприбытчества, однако не все мэры зацикливались на личном кармане. Наш был белой вороной — патриотом города и отличным хозяйственником. Если и имел слабость, то вполне простительную — любил себя лицезреть в телевизоре, на полосах газет, на трибунах.

Через знакомых из пресс-службы мэрии Татьяна Николаевна договорилась о встрече с главой города. Бог не поскупился одарить Татьяну Николаевну красотой, умом, добавив к этому ещё и обаяние. В её обществе мужчины стараются быть прямее в спине, их подмывает блистать интеллектом, поражать красноречием. Тот случай, когда женщина, заходя в любое помещение, меняет в нём энергетические потоки — флюиды раздражения прячутся по углам, волны света расширяют пространство.

Мэр тоже поднялся из-за стола, поправил идеально завязанный узел галстука, улыбаясь, спросил:

— Чай, кофе?

Татьяна Николаевна не стала с порога говорить о цели визита.

На столике перед ней появились конфеты, печенье, чай.

Мэр был вовсе не из тех политиков, кому текст речи из двух слов требовалось видеть перед собой на бумажке. Он любил и умел импровизировать. Что называется, дайте тему выступления и временные рамки, а дальше не беспокойтесь. Спросил Татьяну Николаевну:

— О чём говорить?

— Об открытии гуманитарной гимназии в Лиманском районе.

Мэр сделал удивлённое лицо:

— Какой гимназии?

Хороший журналист всегда чуть-чуть актёр, Татьяна Николаевна предполагала столкнуться с подобной реакцией, поэтому в ответ на мэрское удивление сыграла своё. Дескать, странно-странно, что вы не в курсе. И начала напористо рассказывать о гимназии. Она-де уже встречалась с будущим директором, идея просто замечательная…

— Насколько мне известно, — завершила экспрессивную речь, — у вас в мэрии лежит полный пакет документов на открытие гимназии. Осталась только ваша подпись и вперёд и с песней.

Татьяна Николаевна позволила себе данную шутку, при этом очаровательно улыбнулась.

— Не видел никаких бумаг, — в замешательстве произнёс мэр.

— Насколько я понимаю, родители ждут вашего решения. Составлены классы… Вы выступаете по сценарию на открытии гимназии. Или кто-то от мэрии поздравит детей с началом учебного года…

— Я сам с удовольствием выступлю, но какая-то неувязка…

Глава города извинился за вынужденное переключение внимания от собеседницы к прозе дел, нажал кнопку пульта, попросил секретаря соединить с начальником отдела образования…

Через две секунды «затерявшиеся» документы оказались на столе у мэра. Лёгкий полёт золотого пера — и в Лиманском районе появилась гуманитарная гимназия…

— Обязательно приду на открытие, — сказал мэр, провожая Татьяну Николаевну до порога своего кабинета.

Каждый год он с удовольствием приезжал первого сентября в гимназию на первый звонок. Говорил красивые речи, дарил шикарный букет директору. Все годы, пока был при власти, сам того не ведая, покровительствовал гимназии — чиновники, как у них ни чесались руки, не решались ставить палки в колёса учебному заведению, открывшемуся без их воли.

Что касается детей женсовета, они, что уж греха таить, были на особом счету в школе. Их включали в делегации, которые ездили в многодневные экскурсии на спонсорские деньги. Им поручались всевозможные почётные миссии: выступить с приветственным словом от имени школы при встрече высокого гостя — того же мэра или народного артиста... Их вели к объективу, когда приезжало телевидение… И с оценками баловали, не пускали эту часть школьной жизни на самотёк. У Татьяны Николаевны был случай. Младший сын Игорь в тот год резко скатился с позиции хорошиста-ударника. Где раньше красовались пятёрки — пошли четвёрки, прежние четвёрки потеряли былую твёрдость, стали склоняться к троякам. Май месяц, Татьяна Николаевна пришла в школу выяснить ситуацию перед последним рывком. Классная доложила, что все тройки удалось закрыть, исправить на четвёрки. Что-то Игорь сам подучил и хвосты ликвидировал, в двух-трёх случаях с учителями пришлось поработать. Одна загвоздка — немка. Упёрлась и ни в какую не соглашается проявить снисхождения к ребёнку, у которого переходный возраст. Настроилась вкатить двойку. «Ничего тут я сделать не могу», — развела руками классная.

Татьяна Николаевна сына в охапку и к немке на очную ставку:

— Какие проблемы? — спросила преподавателя.

— Мне иногда кажется, он у вас ненормальный, — без дипломатии заявила немка.

— Что значит «ненормальный»? — напряглась Татьяна Николаевна.

— Судите сами, он пишет первую букву слова, а дальше делает прочерк. Может быть, на ваш взгляд это в порядке вещей, на мой — нет. Не словарный диктант получается, а набор букв с прочерками.

Татьяна Николаевна не могла сказать «это нормально», однако с ходу записать сына в умственно отсталые тоже не хотела. Предложила тут же устроить проверку для уточнения диагноза. При этом наказала Игорю писать без всяких прочерков.

Немка диктует, ученик пишет. Буковка к буковке, каждая на своём месте. Учительница посмотрела, пожала плечами, начала устно спрашивать. И в этом испытании ответы бойкие — никак не на два балла.

— Игорь, если знаешь, почему не пишешь слова полностью? — спросила немка.

— А что писать, я ведь помню как дальше. Вы диктуете, я первую букву пишу, а другие — зачем мне?

— Хорошо — допустим, для себя так. Но почему на контрольной?

— Я считал, вы тоже понимаете.

Логика бронебойная.

Учительница на Татьяну Николаевну смотрит и говорит:

— Я хотела сказать, что ваш сын дурак. А теперь мне кажется, я сама — дура.

К дурам Алла Ивановна точно не относилась. Второй язык у Игоря был английский, его тоже Алла Ивановна преподавала. Школу сын окончил без троек, чего не скажешь об университетском дипломе, но устроился на работу в серьёзную канадскую фирму. Мама была страшно изумлена: по условиям контракта общение на фирме исключительно на английском. Никакого украинского или русского не должно звучать не только в офисных помещениях, но даже в буфете и курилке... Удивление относилось не к проявлению языковой дискриминации, со своим уставом в чужой монастырь не лезут, озадачило, как сын может работать в такой языковой среде?

— Нормально себя чувствую. Спасибо гимназии, учителя были классные.

Гимназия первые шесть лет работала на подъёме, да со временем стала деградировать. Сменился директор, ряд преподавателей ушли…

— Ты же сам рассказывал, в седьмом и восьмом классах у вас был учитель английского, который не понимал, когда вы говорили между собой на английском.

— Алла Ивановна в пятом и шестом нас так научила, этого хватает с головой…

Кстати, Алла Ивановна кроме немецкого и английского знала ещё и испанский.

Второе авторское отступление

С первого захода повествование застопорилось, едва начавшись. Чего-то не хватало, так у меня бывает, посему отложил рассказ до лучших времён. К сожалению, вернулся к женсовету в далеко не лучший период — без малого через три года, в 2014-м. До этого тринадцать лет подряд проводил отпуск на Украине. И вот впервые лето проходило без Николаева, сидел на полдороге — у сестры Веры в жаркой Москве.

За предыдущие десять лет не смотрел столько новостных программ, как за полгода 2014-го. События на дорогой сердцу Украине заставляли каждый час бежать к телевизору — не произошло ли что-то кардинальное за время, истекшее с последнего новостного блока. В Николаеве родилась моя мама, там пережила оккупацию, там познакомилась в сорок шестом с бравым солдатом-артиллеристом папой. Следуя примеру папы, я тоже обрёл жену Ирину на Украине и увёз её в Сибирь. В Николаеве живут мои двоюродные братья, сёстры, друзья. Там летом всегда так хорошо работалось над рассказами в доме тёщи и тестя — Надежды Алексеевны и Николая Лаврентьевича. И вот я сижу в Москве… Семьдесят лет назад Украина была освобождена (Николаев — 27 марта 1944-го) от немцев. И снова на этой земле гибнут мирные жители, тяжёлая артиллерия бьёт по Донецку, Луганску, Краматорску. Макеевке, Славянску… И не где-то в Ираке или Сирии, там тоже идут бои, гибнут люди, но это почти что на другой планете, совершенно чужой для меня… Больно за эти, терзаемые диаволом страны, но это больно больше умом, чем сердцем, а здесь братья славяне, православные люди.

Дома в Омске хожу покупать чай и кофе в киоск на рынке, муж продавщицы год назад купил квартиру в Краматорске, теперь прячется у брата в подвале. В соседнем от меня доме живёт мужчина родом с Луганщины, родители у него в Первомайске. Там тоже бои… Надо вывозить стариков, ехать за ними, но опасается, не тормознут ли его, офицера в отставке, на границе…

Мама до конца жизни не любила фильмы про войну… Представляю, как бы она реагировала, будь жива, на кадры мордуемой Одессы, на телерепортажи из Славянска с разрушенными до основания частными домами (прямое попадание), с пробоинами в стенах девятиэтажек и пятиэтажек в Донецке и Луганске, с трупами горожан на автобусной остановке — попали под артиллерийский обстрел, с похоронами годовалого ребёнка, убитого осколком… И это всё на её любимой Украине, куда она всю жизнь мечтала вернуться, хотя бы лечь в родную землю… Робко спрашивала меня: «Может, переедете, а мы уж с отцом за вами»…

Наверное, это было моё подсознательное желание уйти хотя бы на какие-то часы от ужасов войны, вместе с женсоветом снова оказаться в мирной Украине — щедрой на солнце, цветущей, благодатной, неповторимой… Я нашёл в компьютере папку с названием «Женсовет», почитал наработки и сел за рассказ…

Кино и детки

На второй год существования женсовета тридцать первого августа пришли мамы с детьми на так называемую посадку. Если в моих сибирских краях это прекрасное действо называлось перекличкой, здесь — посадка. Проверяются списки классов, объявляются изменения преподавательского состава, если таковые имеются. Всё это происходит во дворе школы. Поэтому сама по себе посадка всегда выглядит радостно-суматошно. Напитавшиеся солнцем, летом, каникулярной свободой детки переполнены эмоциями, загорелые, подросшие, счастливые… Женсовет тоже рад встрече.

Посадка приближалась к завершению, когда подъехал за Дианой Петровной муж и пригласил женсовет в полном составе на свой юбилей. Юбилей, конечно, юный — тридцать лет, но свой. Звали юбиляра Влад.

Несколько слов о Диане Петровне. Была она библиотекарем. И мисс Лиманского района. Проходя мимо такой, шею вывернешь, провожая восхищённым взглядом. Фигура точёная, кожа жарким солнцем золочённая… Нет, все мои живописные слова бледны... Было это ещё до женсовета, мама Татьяны Николаевны (она пела в народном хоре), рассказала дочери после концерта: «У нас сегодня была ведущая программы, на неё страшно смотреть!» — «Почему страшно?» — «Такая красавица». Вела тот концерт Диана Петровна. Её муж по профессии музыкант. Однако кроме консерваторского образования имел среди своих многочисленных талантов предпринимательскую жилку. Если не сказать — жилу. Всё гармонично совпало — нагрянувшие свободы в организации бизнеса, молодость, энергия, рой идей в голове, здоровый авантюризм. Начал с того, что создал молодёжное творческое объединение, которое проводило рок-фестивали, устраивало концерты звёзд эстрады. Забегая вперёд, скажем, что Влад довольно быстро скопит миллион американских денег, а потом уедет с семьёй и с деньгами в США. На день школьной посадки Влад с полгода как организовал первый ночной клуб в городе — «Барселона». Мощно его раскручивал…

Кстати, о «Барселоне» и Диане Петровне. Это произойдёт через два года, на металлургический комбинат, одного из крупнейших предприятий Лиманского района, пришлют нового директора. Как раз перед юбилеем завода. Новый директор надумает провести его с небывалым доселе размахом. Обязательно грандиозный концерт на площади, и чтобы не какая-то клубная самодеятельность, а самые-самые звёзды радовали бы металлургов. Идея пришла в светлую голову буквально за каких-то дней десять до торжества. Подчинённые наскипидаренно забегали. Директор ДК «Металлургов», тоже член женсовета, Людмила Ивановна получила ответственейшее задание привезти из Москвы настоящих звёзд. Ей вручили чемодан денег: распоряжайся, как посчитаешь нужным, только привези, иначе нам света белого не видать! Времена были разгульные, без ведомостей и круглых печатей работали оборотистые товарищи — контроль нулевой. Договорился с артистом на берегу о величине гонорара, наличкой вручил, и никакой бумажной волокиты и налоговых отчислений. Заказчик с исполнителем ударили по рукам — и все довольны. Людмила Ивановна не подкачала, в частности, привезла Вилли Токарева, русского певца из Нью-Йорка. Тогда повышенной популярностью пользовалась его песенка «Небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой». На портрет Людмилы Ивановны нанесём следующий характерный мазок: она не весь чемодан использовала на звёзд, всего лишь две трети его денежного содержимого, экономно сработала, оставшуюся треть (или хотя бы её часть) могла запросто оставить себе в качестве личного гонорара. Никто ничего не узнал бы, не заметил и не осудил — дело-то вон какое провернула, директор остался больше чем доволен. Нет, честно вернула. «Люда, — говорили ей, — они как пить дать прикарманят, что ты наэкономила! — «Это уже не моё дело. Своё не отдам — чужого не надо». Своё, кстати, могла отдать, если близкому было нужнее. Не раз отдавала подругам по женсовету.

После всех юбилейных празднеств и концертов заключительный банкет в «Барселоне». Московские звёзды, директор комбината. Всё идёт чинно и торжественно. Кухня в «Барселоне» на высоте, выпивают гости, закусывают. Все в приподнятом настроении — мероприятие удалось. Полвечера пролетело, вдруг музыка стихает, барабанная дробь, входит Диана Петровна. Вплывает. Королева. Золотого тона в пол платье, шляпа с вуалью тоже золотого цвета, перчатки выше локтя... Все встают, аплодируют... Гости в шоке... Кто это звездее их? Муж Влад прибегает в гневе: «Дина, я же просил без фокусов! Не срывай вечер!»

Ещё один штрих к образу Дианы Петровны. Как она получила приставку к имени, стала Диана-мисс или Диана-мисс Петровна. День города, большой праздник, на главной площади Лиманского района устроили конкурс-экспромт «Мисс Лиманского района». Подобных конкурсов больше не проводилось, поэтому Диана Петровна — действующая по сей день мисс Лиманского района... Август, южный тёплый вечер, огромная площадь заполнена горожанами… Организаторы конкурса из толпы выбирали женщин, каждая называла любимую песню и двигалась на сцене под выбранную музыку, демонстрируя пластику тела и совершенство форм. Диана Петровна выбрала Уитни Хьюстон, на то время малоизвестная у нас певица, но для конкурса очень выигрышная... Из девяти участниц Диана Петровна самая взрослая... Остальным лет по двадцать, а ей тридцать два. Для неё, женщины с высокой самооценкой, необходимо было победно блеснуть среди огромной толпы. Один из этапов конкурса — представление своей профессии. Диана Петровна (надо отметить, обращаться с микрофоном она умела, знала, в какой момент сделать паузу, где понизить голос до шёпота) говорит жюри, а это вся площадь:

— Начинается название моей профессии с буквы «б»…

Дальше следует короткая пауза.

— …а заканчивается мягким знаком.

Площадь замерла, захихикала… Ждёт, что же дальше? Диана Петровна, потомив жюри, говорит:

— Но это не то, что вы подумали, я не бондарь! Я — библиотекарь!

Народу жуть как понравилось. Практически единогласно площадь отдала «Мисс района» Диане Петровне. Так она стала Дианой-мисс.

Теперь перейдём к «Барселоне». Лиманский район, как уже говорилось выше, большая деревня. Влад, организуя «Барселону», подтянул в клуб мужа Тани-Клавы — Максима, того самого, что безуспешно запрещал называть жену Клавой. Инженер-электрик по образованию, электроник по призванию, Макс отвечал за эти темы в ночном клубе. Ещё у одной дамы женсовета — Полины — муж (Аркаша) был профессиональным саксофонистом, он руководил музыкантами в «Барселоне».

Что называется: отгадайте с одного раза, куда пошли отмечать юбилей Влада наши герои? В «Барселоне» в широком ассортименте наличествовали напитки, о которых раньше только в книжках доводилось читать: кампари-джус, джин-тоник, текила санрайз, мартини... Это всё ассоциировалось со сладкой не нашей жизнью. Женсовет, полный молодой энергии и жизненной силы, вместе со своими мужьями ударил по питейной карте «Барселоны», точнее — по тому, что за ней стояло и лилось. Напитки западные, но русский человек, даже если он украинец, пьёт по-русски. В середине вечера ещё и пиво в бочонке вдруг появилось.

«Пиво меня и срубило!» — говорила Клава. Не ей одной сей напиток пошёл не на пользу. Но кто ж тогда знал? Компания одарённая, Аркаша он по диплому саксофонист, а так играет на всём, что под руку попадётся — гитара, флейта… Влад тоже не только на фортепиано мастер, за диджейским пультом незаменим, гитарой на уровне владеет, а ещё, что самое интересно-экзотичное, — гармонист, с удовольствием выдаёт пассажи на непопулярном в молодёжной среде инструменте. Полина — дипломированный специалист по танцам. Директор ДК Металлургов Людмила Ивановна режиссёр, актёр, а ещё выдумщица и импровизатор — ей стоит лишь рот раскрыть. Ну и гимнастка в прошлом. Была она в элегантном брючном костюме. Растанцевавшись, в кураже сделала мостик. Просто ужас, какая гуттаперчевость пятки у макушки. Ангелина Ивановна никакого отношения к музыке — врач-терапевт, но так славно украинские песни поёт. Знает их — дня с ночью не хватит перепеть. Не скучал, одним словом, женсовет, часиков этак до трёх ночи.

Таня-Клава вспоминала потом. Утром папа-дедушка стучится в спальню: «Вы что дочку в школу не ведете?» Как это не ведём? Ещё как ведём! Вскочила Клава с кровати. А голова-головушка — квадратная. Пуговицу на ходу на белую блузку Верочке пришила, такси вызвала, дочу в охапку. Что подол юбочки у дочечки не подшит, увидела только в новостях по телевизору, когда оператор медленно скользил всевидящим бесстрастным объективом по строю второклассников, выделяя «блатных», то есть женсоветовских, детей...

Леночка, дочь Ангелины Ивановны, в отглаженных идеально юбочке и блузке, заранее мамой приготовленных, носочках белоснежных, туфельках лаковых... Но абсолютно не причесанная... Из косичек волосы в разные стороны торчат…

У Нади, дочери пропевшей всю ночь Полины и дочери Аркадия, игравшего всю ночь на всяких разных инструментах, причёска ещё краше для школьницы-второклассницы. Мама с папой пребывали в тяжёлом сне, посему Надя приготовилась, как могла. В результате пришла на линейку с волосами, распущенными по плечам. Не потому, что так было задумано. Искала-искала резиночку, у мамы спросила, та, не поднимая головы от подушки, неопределённо рукой махнула. Пришлось дитю идти с распущенными, как у русалки, волосами. Сами по себе они красивые — с рыжинкой, чуть вьющиеся, пышные. «Какая стыдоба! Какая стыдоба! — повторял потом папа Аркаша, — Будто не в школу пришла, а неизвестно куда!» Ему очень хотелось свалить вину на маму, но не решался сделать это в открытую, Полина не отличалась смиренным характером.

Диана-мисс Петровна летом с семьёй ездила в Испанию, купила там шикарную, просто шикарнейшую соломенную шляпу. Выглядела в ней изумительно. Она без шляпы женщина-шедевр, в шляпе — особый шарм. Как тут не скажешь лишний раз — роскошная женщина. Создаст же Бог такую красоту. Вовсе не из-за шарма и роскошности надела Диана-мисс шляпу. Скрывала под её широкими полями опухшие после бессонной ночи и всяких там кампари-джус вперемежку с пивом глаза. Скрывала удачно, однако соломенная шляпа предполагает солнечное знойное небо. В то время как оно осенью дышало — серые беспросветные тучи, прохладно. На этом погодном фоне соломенная шляпа выглядела больше чем нелепо. Оператор не вникал в тонкости, он знал одно: Диана Петровна — подруга Татьяны Николаевны, её надо вставить в репортаж. Сын Дианы Петровны Илья утром проснулся, посмотрел на часы, заглянул в комнату к маме, спросил, идёт ли она с ним в школу? Мама попросила пятиминутную паузу. Мальчик ответственный, подождал-подождал, видит, время поджимает, мамина пауза затягивается — собрался и пошёл один. Мама в Испании не только шляпу купила, чего только не набрала единственному сыну к школе — костюмчик необыкновенный, туфельки лакированные-разлакированные, рубашечки, галстучки…

Диана-мисс Петровна всё же заставила себя подняться после ухода сына, оценила своё зеркальное отражение, прикрыла часть его полями шляпы…

Татьяна Николаевна, насколько помнит читатель, тележурналист. Кому как не ей делать репортаж с такого события, тем более с традиционным участием мэра. Сразу убивала им несколько зайцев. И служебные обязанности исполняла, и в школьной судьбе сына принимала живое участие. Не какая-нибудь мать-кукушка, которой с работой не до дитятки. Оператор у Татьяны Николаевны был более чем опытный, прекрасно знал, что снимать… Ясное дело, он не мог не запечатлеть на камеру детей женсовета. Поэтому Татьяна Николаевна за ним не бегала и не показывала, что и как. Откровенно говоря, ей было не до пробежек. Давало о себе знать юбилейное торжество. Отсняли, приехали на студию. Татьяна Николаевна заставила себя написать текст. Оператор сделал монтаж, и вот тут Татьяна Николаевна изменила своим правилам, обычно она хоть краешком глаза отсматривала материал, а тут глаз даже краешком не хотел ни на что смотреть. Так и пошёл ролик в эфир. Нет, главный редактор претензий не предъявлял… Они последовали от женсовета.

Отчасти хорошо, что новости смотрели всё в той же «Барселоне». Родители, несмотря на похмельный синдром, на школьной линейке всё же отметили факт, что детки выглядели не лучшим образом среди своих сверстников. Заглаживая перед чадами вину, объявили, что у них будет праздник в честь начала учебного года. В «Барселоне» накрыли деткам стол, провели для них игры, викторины... Потом и сами сели поправить здоровье... В один момент кто-то закричал: «Новости! Новости!»

Таня-Клава увидела дочь по телевизору и поспешно зажмурила глаза от ужаса (не сон ли это?). Через сотую долю секунды открыла (разве можно сдержать женское любопытство?). Верочка, её голенастая, вытянувшаяся за лето Верочка стояла в неподшитой юбке. Мало кто узрел данную деталь, камера лишь скользнула по подолу. Если и висела пара-тройка ниточек… Верочка ещё и стихи читала… Для Тани-Клавы это был материнский позор. Клава отличалась редкостной щепетильностью… Если сказать, что у неё каждый предмет в доме в любой момент стоял исключительно на своём месте и никак иначе, это ничего не сказать. При сервировке стола все вилочки лежали под одним идеальным углом. Не дай Бог, какая не в строй. Катастрофа. И даже это по большому счёту не есть удивительно. В конце концов, не так уж часто гости приходят, можно и выдержать угол, как по транспортиру. Поразительнее другое — в праздники и будни ворсинки на паласе были зачёсаны строго в одну сторону. Это при том, что Клава держала собаку… Верочка на посадке отсутствовала, она приехала с дедушкой из Чернигова в то время, когда родители веселились на юбилее. Новая школьная юбочка висела наготове, оставался один нюанс — подшить низ по росту. Понятно, дочь вытянулась за каникулы, старые мерки утратили силу. Клаве минут пять и потребовалось бы утром, чтобы снять мерку, пройтись иглой да утюгом. Но из квадратной после джина с тоником головы напрочь вылетел этот нюанс, бесстрастно увековеченный оператором.

Илья, сын Дианы-мисс Петровны и юбиляра Влада, в новостных кадрах стоял на линейке в растянутых тёмно-синих трикотажных шортах, футболке, видавших виды кроссовках и грустный. Костюмчик из Испании с отглаженной рубашечкой, из тех же краёв, висели в шкафу, тогда как шорты и футболка, в которых бегал на улице накануне, лежали на стуле — их и надел…

Повезло тем, у кого бабушки собирали детей... Татьяне Николаевне пришлось выслушать немало упрёков: «Твой-то как с иголочки». Усугубила этим Татьяна Николаевна ситуацию. Игорь был безупречен: туфельки начищены, чубчик причёсан. Бабушка постаралась на пять. Такой же образцово-показательный мальчик (Артём), придраться не к чему, был у директора ДК Людмилы Ивановны (той, что вставала на «мостик» в «Барселоне»). Тоже заслуга бабушки.

Надо сказать, в «Барселоне» они меньше переживали от увиденного, чем потом, посмотрев в записи на свежую от присутствия алкоголя голову. В «Барселоне» похихикали, кто-то предложил тост за детей. Вскоре опять пошли по рукам инструменты, заиграла музыка.

Поздно вечером, было уже темно, кто-то спохватился, а где дети? У взрослых своя свадьба — дети придумали свою. Они выбрались через окно второго этажа на козырёк, который принадлежал супермаркету «ДЮК». Тогда ещё Запад со своими рекламными технологиями не совсем проник в пределы бывшего Советского Союза. Название супермаркета являли в ночи элементарные разноцветные лампочки. Детки решили, что вариант «ЮК» будет благозвучнее. И начали выкручивать лишние лампочки.

Третье авторское отступление

Писалось хорошо ночью, под утро. Сказывался сдвиг по времени между Омском и Москвой. Три часа разницы, поэтому просыпался в четвёртом часу свежим, выспавшимся, садился за компьютер. Самое время работать. Стол у открытого окна, жара за ночь спадала, в окно вливается ночная прохлада. Двор уставлен автомобилями, но движение начнётся ближе к шести часам. Пока моё время. В квартире тихо. Что хорошо — не включишь телевизор, он в комнате сестры. Всё потом, а пока можно сосредоточиться на женсоветовской Украине.

Воцерковление женсовета

Началось всё с Тани-Клавы. С целой предысторией. За чайным столом женсовет однажды поднял вопрос «кто первым причастился?», тогда-то Клава и раскололась — за ней пальма первенства. Произошло данное событие в ту давнюю пору, когда Клавина доця Верочка училась в третьем классе. Есть анекдот: жена со стопроцентной уверенностью может сказать, где в данный момент находится муж только после его смерти. Муж у Клавы, как говорилось выше, работал в ночном клубе. Публика в подобных заведениях известно какая, в достаточном количестве наличествуют девушки не слишком строгих правил. Кампари-джус, джин-тоник, текила санрайз способствуют лёгкости отношений с мужчинами. Залетела однажды в голову Клавы предательская мыслишка: а если не всё так гладко, как муж поёт о работе сладко? Он-то уверяет, что голова у него сосредоточена сугубо на выполнении профессиональных функций, ему до фонаря посторонние женщины, никаких вольностей себе не позволяет. И нечего, мол, тут придумывать.

Понятно: работа в ночном клубе начинается не в восемь утра и не в пять вечера гудок разрешает выключать станок. Домой возвращается Максим за полночь, иногда с алкогольным запахом. Пусть не пьян, а всё одно. Объяснение стандартно-мужское: «Пива бутылочку выпил, нельзя, что ли, после работы?» Забеспокоилась Клава, занервничала. Что делать? Побежала к гадалке. Прорицательница попалась с интересным уклоном — не просто гадает на кофейной гуще или картах, привлекает авторитет церкви. Выслушала Клавину просьбу-мольбу: скажите, пожалуйста, завёл муж себе женщину на стороне или нет? — и отправила её в церковь: «Исповедуйся, девонька, да причастись и, если во сне той же ночью увидишь себя с мужем: не рви сердце — всю жизнь вместе проживёте. А не увидишь рядом: уйдёт к другой бабе, ничем не удержишь. Вот тебе весь мой сказ».

Ничего Клава не понимала в таинствах церковных, ни разу не причащалась, к исповеди не ходила. Робость охватила. Да страшно не страшно, идти-то надо. Не какое-то там праздное женское любопытство щекочет нервы, едкая мысль мозги гложет: изменяет Максим или нет? Это сейчас Клаве понятно, какая сущность работу с ней вела, навязчивую идею подбрасывала, тогда ничего о лукавом и его кознях не знала.

Таня-Клава взяла с собой в храм группу поддержки — куму. Та такой же степени воцерковления, обе в храме в последний раз были на Верочкином крещении. Пришли кумушки на литургию. Воскресенье, батюшка один, народу много, исповедовал после «Отче наш». Наши прихожанки-захожанки от робости друг к дружке жмутся, батюшка их разом и призвал на исповедь. Вдвоём поставил, спрашивает: «Все грехи вспомнили? Во всех каетесь?» Они дружно головами закивали. Батюшка прочитал разрешительную молитву. Клава потом рассказывала о причастии: «Ничего не понимала, однако почувствовала, что-то важное свершилось».

Что вы, думаете, увидела она во сне той ночью? Машина, жигулёнок (Клава сама автомобилист, в марках разбирается), они с Максимом тесно-тесно рядом сидят на переднем сиденье и в четыре руки руль крутят. Автомобиль быстро по пустынному шоссе движется. Что интересно, колёс у него нет — Клава с мужем слаженно перебирают босыми ногами по полотну дороги, за счёт этого машина несётся на приличной скорости…

Увидев эту поездку с Максом на бесколёсом авто, Клава успокоилась. Сон оказался долгоиграюще в руку — третий десяток супруги неразлучны.

Такой первый опыт Клавиной исповеди и причастия. По-настоящему задумалась о церкви много позже. После одной поездки. Попутчицей в купе поезда оказалась девушка, которая ехала из Почаевской лавры и вся светилась от радости. Восторженно начала делиться недавно пережитым в святой обители. Клава, которая в последний раз в церкви была, когда решала проблему — изменяет муж или нет, слушала попутчицу с противоречивыми чувствами, но задумалась. Через месяц серьёзно заболел отец. Клава побежала в храм, а потом отправилась с крестным ходом в Почаевскую лавру. Позже добрую часть женсовета сагитирует на этот молитвенный подвиг, но первой решилась опять же она.

Рассказывала: «Не скажу, что шла посвистывая, но терпимо. Помогла моя спортивная, туристическая юность, знала, что обуть, надеть. Многие маялись стёртыми ногами, у меня никаких кровавых и любых других мозолей. Зато когда в монастыре напросилась на послушание и меня отправили на кухню кашу варить, вот где чуть не преставилась. Котлы — как в сказке о Коньке-Горбунке: «бух в котёл, и там сварился». Здоровенные, с добрую бочку, меня поставили кашу размешивать. Это не ложкой в кастрюльке, чирикая по телефону, грациозно водя ручкой, помешивать. Здесь ложка под стать котлам — с весло. Таким можно на каноэ гонять. Я хоть в юности и занималась греблей, но куда моя спортивность девалась. Просто умираю с этим веслом. Того гляди, упаду в кашу. Старушка подошла, забрала мешалку: “Иди, доця, помоги сёстрам картошку чистить”. При этом играючи начала веслом ворочать».

Взахлёб рассказывала Клава о ни с чем не сравнимой атмосфере крестного хода, православного братства, которого не встретишь в мирской жизни. Первой потянулась за Клавой Ангелина Ивановна. Как тревога, так до Бога — вечная формула нашего движения к церкви: на Ангелину Ивановну навалилась тоска, даже начала прикладываться к рюмочке. Как-то вдруг стало плохо — живёт одна, без мужа, годы летят, у дочери своя жизнь, всё опостылело… Клава взяла подругу в оборот. Знаменательно, в этот момент среди пациентов Ангелины Ивановны появилась женщина, которая стала говорить доктору: «Вы, такая умная, рассудительная, и не можете понять, что нам от Бога (всего-то и надо для этого приложить немного стараний) даётся такая энергия, такая благодатная сила». Клава взяла Ангелину Ивановну в оборот, повезла в Почаев, потом повела её крестным ходом. Крестный ход на Ангелину Ивановну произвёл впечатление ещё большее, чем на Клаву, с того случая ни разу не пропустила.

Людмилу Ивановну, ту, что в «Барселоне» на юбилей Влада гуттаперчево встала на мостик, жизнь ещё раньше заставила понять, что без Бога нельзя. С ней произошло следующее. Муж Валерий, в прошлом спортсмен-фехтовальщик и тренер, пошёл по чиновничьей линии, стал директором спорткомплекса. Весёлый и общительный, но себе на уме. В девяностые годы подсел на идею заработать много денег. Жил, как и все мы, от зарплаты до зарплаты, а тут замаячила перспектива сделать рывок. «Время настало для умных людей», — говорил Людмиле Ивановне. Сдавал полулегально в аренду помещения в спорткомплексе, но мечтал получить много и сразу. «Да брось ты, — успокаивал жену, когда та умоляла не связываться ни с кем, — что я, без головы?». Немало спортсменов тогда пошло в бандиты. Были среди них и знакомые Валерия.

В ту ночь дверной звонок грянул в третьем часу. Артём учился в четвёртом классе, Веронике было пять лет. Валерий поднял голову от подушки. «Лежи!» — громким шёпотом приказал супруге и пошёл к двери. Людмила Ивановна села на кровать, прислушиваясь к происходящему в коридоре. Звонок ей не понравился, встревожил. Провернулся ключ в замке, отрылась дверь, раздался приглушённый вскрик, после чего будто мешок на пол бросили. Людмила Ивановна схватила со стула халат, на ходу запахиваясь, выбежала в коридор. Входная дверь закрыта. Супруг на полу в луже крови. «Валера, Валера!» — бросилась к нему. Никакой реакции. Позвонила в милицию, в «скорую» и Клаве. Клава примчалась первой, жила через два дома. Не приходя в сознание, в «скорой» Валера скончался.

Клава с Татьяной Николаевной взяли на себя организацию похорон, в «Барселоне» сделали поминальный обед. Все были в шоке, кто мог вот так убить? И за что? В первую ночь после похорон Валера приснился Людмиле Ивановне в жутком виде — окровавленный, беспомощный тянет к ней руки и просит: «Люда, помоги, больно мне!» Сон стал повторяться из ночи в ночь. Людмила Ивановна каждый вечер с ужасом думала: неужели и сегодня увижу... Сон выматывал, заставлял часами маяться в постели с открытыми глазами. Пожаловалась бабушке-соседке — Петровне, когда-то мама Людмилы Ивановны дружила с ней. Петровна посоветовала: «Сходи-ка ты в церковь, свечку поставь за упокой души Валеры, поговори с батюшкой, исповедуйся, причастись». Сама Петровна только по великим праздникам в церковь ходила, но напирала, что надо обязательно исповедоваться и причаститься.

Людмила Ивановна в церкви чувствовала себя неловко. Долго не решалась подойти к священнику, наконец, собралась с духом. Батюшка Александр внимательно выслушал и успокоил: «Все неразрешимые вопросы с Божией помощью разрешаются». Спросил имя мужа. «Я за раба Божия Валерия помолюсь, надеюсь, он крещёный?» — «В том-то и дело, что нет». Это обстоятельств батюшку не смутило: «Тогда дома за него келейно помолюсь. А ты тоже подключайся, каждый день дома читай канон, вместе и помолимся за твоего мужа, даст Бог, ему легче станет». Дал Людмиле Ивановне отпечатанный на принтере канон «О самовольно живот свой скончавших». Наказал в церковь ходить.

Людмила Ивановна понимать в тексте канона ничего не понимала, но заставляла себя читать перед сном. В церковь раза два на службу сходила. Недели через две окровавленный Валерий перестал приходить во сне, Людмила Ивановна по инерции раза три-четыре прочитала канон, а потом положила в дальний ящик.

Она сидела на работе, когда раздался тот памятный телефонный звонок. Голос был по-хозяйски энергичен и хамоват: «Дорогая, а ты знаешь, что твой Валера должен серьёзным людям двадцать тысяч долларов?» — «Какие деньги? Вы в своём уме?» Людмила Ивановна ответила в тон вопрошающему, но сердце сорвалось в бешеный галоп. «Ты не кати бочку! Шутить с тобой не собираюсь!» — «Да откуда у меня такие деньги?» — «Квартиру продай!» — «А где я буду с детьми жить?» — «Про детей молодец, что вспомнила, — нехорошо засмеялась трубка. — Артём у тебя, а ещё Вероника. Это я знаю, так что думай, дорогуша, думай».

Женсовет Людмила Ивановна решила не посвящать в криминал, Петровне по секрету сказала. Петровна снова отправила в церковь: «Ты, Люда, не слушаешься меня, старого человека, ведь так и не причастилась! Останешься не только без квартиры, но и без головы». Раньше по ночам глаза Людмила Ивановна боялась закрыть — Валеру окровавленного увидеть — теперь хотелось поскорее уснуть и не думать об угрозах. Только они из головы не выходили. Квартира на первом этаже, решётки на окнах — дёрни посильнее, и вылетят.

Пошла к батюшке Александру просить благословение на исповедь и причастие. Он говорит: «Вы должны прежде всего примириться со всеми, с кем в ссоре, это обязательное условие… Постарайтесь вспомнить всех». Зачем стараться — в крупной ссоре была со свекровью. Та жила в селе, в котором, кстати, Валеру и похоронили. Свекровь, женщина категоричная, считала — невестка виновата в гибели сына. И никто больше. Её любовник, а кто больше, убил. Кому ещё-то мог мешать её Валера? Он муху не обидит, не только что… Невестка где работает? В культуре. Там прелюбодейник на прелюбодейнике. Людка — девка видная, хахаль обязательно есть, вот и надумал убрать помеху-мужа. Когда соседки свекрови, вернувшись из города, доложили, что видели Людмилу Ивановну в церкви, свекровь окончательно утвердилась в мысли: «Раз Людка в церковь пошла, никогда этого за ней не замечалось, значит, точно рыльце в пушку — виноватой себя чувствует».

Людмила Ивановна приехала к свекрови просить прощения, мол, собралась на причастие, простите ради Бога меня. Свекровь взвилась: «Нет тебе моего прощения! Валера из-за тебя жуткую смерть принял! А ты тут змеёй в душу ко мне вползти норовишь…» Людмила Ивановна пыталась сказать, что Валера куда-то вляпался, а сейчас с неё двадцать тысяч долларов требуют, грозят детей убить. Свекровь ничего слушать не хотела: «Детей-то хотя бы не впутывала в свои делишки!» Выпроводила Людмилу Ивановну: «Вот тебе, дорогуша, Бог, а вот порог! Иди с глаз моих долой!» Да через пару дней сама примчалась. К ней приехали на крутом джипе крутые ребята: «Бабушка, ваш сынок нам должен бабки! Надо отдавать, а то ведь красного петуха пустить можем! Домик-то у вас ничего!»

Свекровь перепугалась так, что сама у невестки запросила прощения: «Люда, прости меня, дуру старую!»

Людмила Ивановна выполнила батюшкин наказ, примирилась со всеми, подготовилась к исповеди, на вечерней службе под епитрахилью поплакала, покаялась, допустил её батюшка Александр к причастию. Вернулась домой, а под дверями гости. Такие, что не выставишь. Да и не хотелось выставлять, чувствовала себя после исповеди, будто экзамен, которого страшно боялась, сдала. Гости с бутылкой. Так Людмиле Ивановне захотелось выпить, будто вопрос жизни и смерти. Любила она бокальчик-другой вина пропустить. Ничего про церковь говорить не стала, накрыла на стол. Без малого потянулась к бокалу, да в последний момент поднялась со стула и прямиком в ванную. Взмолилась: «Господи, помоги удержаться». Кое-как отнекалась от вина, слукавила, дескать, обострение гастрита, таблетки пьёт. Пошла к причастию, не погрешив с вином.

И ведь ситуация исправилась. Одного бандита убили. Остановили тот самый крутой джип за городом, будто бы гаишники, и расстреляли из автомата. Второй куда-то исчез. Со свекровью вообще друзьями стали. Про церковь, конечно, тут же забыла. До той поры, пока сын в девятнадцать лет не угодил под следствие. Дружки-приятели попались на наркотиках. Снова Людмила Ивановна упала на колени: «Господи, помоги». Сын на суде прошёл свидетелем, а Людмила Ивановна стала осознавать — не пожары надо тушить, а вести профилактическую работу. Осознать-то осознала, да обещать — не значит, жениться. На пожары не один раз приходилась бросаться, но когда Клава стала горячо воцерковлять подруг, Людмила Ивановна одной из первой присоединилась.

Последней пришла в церковь Полина Кобзарь. Та самая, чья дочь Надя первого сентября явилась (родители не могли подняться после бурного юбилейного торжества в «Барселоне») в школу с распущенными, как у русалки, а не у примерной второклассницы, волосами. Случилось воцерковление из-за этой самой Нади. И не только. Она была младшей у Полины и Аркадия. Старшая Елена к тридцати пяти годам успела третий раз выйти замуж, при этом ни одного ребёнка. Надя мужей не меняла, восемь лет делила судьбу с одним и тем же, но с аналогичным, как у сестры, результатом в отношении детей — никаких намёков. Лечились женщины, ездили на курорты, а всё одно…

Не сказать, что Полина сложа руки смотрела на проблему дочерей... Знающие люди дали совет просьбу к Богу изложить на бумаге и отправить к Стене плача в Израиль, тут же написала и передала со знакомой. Клава горячо убеждала в необходимости заказывать молебны о даровании чад, а также сорокоусты — заказывала. Клава, само собой, требовала большего — по воскресеньям на службы ходить, дома молиться. Звала с собой в крестный ход в Почаев — да нет пророка в своём отечестве.

Как-то Полина поехала в Белгород к тёте. Старушка в возрасте, плачется, племянница совсем забыла дорогу к ней. В возрасте, но шустрая. Как узнала о Полининой скорби, насоветовала пригласить домой батюшку и помолиться вместе с ним. «Батюшка Георгий у нас очень сильный! — настаивала. — Не пожалеешь!» Полине терять нечего, согласилась. Священник с виду сильным вовсе даже не показался. Невысокий, сухонький, лет шестидесяти. Голос, правда, выдающийся — густой, низкий, убедительный. Встали на молитву. Читал батюшка не скороговоркой, долго молились, потом спрашивает Полину: сильно ли она жаждет внуков? Полина часто закивала головой, а у самой слёзы побежали-побежали. «Надо тебе от чего-то очень дорогого отказаться, — сказал батюшка, — обет дать Богу».

Что у Полины дорогое? Такое, чтобы с кровью отрывалось? Курила она. Всем никотинозависимым на своей шкуре известно выражение: ничего нет проще, чем бросить курить, — раз сто бросал. Сто не сто, а раз пять Полина пыталась решительно покончить с пагубной привычкой. Но каждый раз после очередной попытки ещё яростнее набрасывалась на сигареты. Пусть не была она, как тот зверский курильщик, который по утрам, ещё не проснувшись, нашаривает в изголовье пачку с заветным зельем, щёлкает зажигалкой и только с первой затяжкой открывает глаза, да недалеко ушла от него. Начинала день с чашечки кофе, затем обязательно сигарета. И едва не через каждые полчаса до позднего вечера... Если не спалось, могла и ночью встать покурить. Ну а уж когда разволнуется… Муж Аркадий ворчал, он после инфаркта покончил с пагубной страстью раз и навсегда, поэтому не переносил сигаретный запах. «Не нравится, — сказала Полина, — спи на диване». Выселила мужа из спальни.

Дала Полина обещание Богу не курить до той поры, пока не услышит о беременности дочки. Батюшка Георгий наказал читать молитвы о даровании чад и строго держать обет. Трудно было Полине, не то слово, как трудно. И голова «ехала», требуя никотиновой дозы, и просыпалась среди ночи в холодном поту от сна, в котором видела себя закурившей. Всякий раз пронзала убийственная мысль: «Всё, не сдержала обещание Богу, из-за меня не родят девчонки».

Вдруг позвонила младшая: «Мама, я, кажется, забеременела». Первое, что захотелось Полине, — закурить. Но сугубо от волнения, а не по причине — «ура, можно!» «Кажется или забеременела? — боясь спугнуть удачу, спросила Полина. — Ты уверена?» Даже когда в женской консультации подтвердили факт беременности, Полина не бросилась за сигаретой, мужественно решила продлить обет — вот родит… Наказывала дочери ни в коем случае никому не трезвонить, чтобы не сглазили, и сама молчала, как рыба. Прошло совсем немного времени, старшая докладывает: «Мама, у меня тест положительный…» Родили дочери с интервалом в два месяца.

Ни после первого внука, ни после второго Полина не закурила — боялась за крох-внучиков. Ну и Клава подключилась: «Кто кроме тебя будет молиться за них? Что с наших дочерей возьмёшь? Не ослабевай в молитве, не ленись! Ты одна за всех обращаешься к Богу!» Полина не спорила, на своём примере всё поняла…

Четвёртое авторское отступление

Семнадцатого июля сбили над Украиной малазийский пассажирский лайнер. В то утро, проснувшись, дал себе установку — до ужина не включать телевизор. Сестра уехала к внукам, я остался один. За окном стояло московское пекло, отгородился от него, задёрнув тяжёлые шторы. Включил кондиционер. Редко когда удаётся вот так оказаться «в башне из слоновой кости». Молчат телефоны, мало кто знает мой московский номер сотового, сестра живёт без интернета. Ты свободен от невидимых, закабаляющих ниточек, ничто не выбивает из рабочего состояния.

Телевизор включил, разогревая ужин… Новость придавила, обескуражила. В голове застучали вопросы: что? Почему? Ополченцы, охотясь за «сушками», ошиблись? Переключаю с программы на программу. Нет — ПЗРК на таких высотах не работает. Неужели чудовищная, дьявольская инсценировка? Вспомнилась судебная история. Желая подставить соседа, его недоброжелатель убил ни в чём не повинного человека, окровавленный труп ночью подложил во двор односельчанину, рядом бросил орудие убийства — топор, который украл у соседа заранее. Масштабы с самолётом другие, но суть та же. Не один, без малого триста ни в чём не повинных людей подброшены. Тогда как инсценировщики выстраивают картину так, чтобы большая часть деревни, коей является весь наш земной шарик, тыкала пальцем: он убил, он!

Неужели так силён диавол, так может вывернуть здравый смысл?

Листаю книгу святогорского старца Паисия: «Диавол обладает не силой, а злобой и ненавистью. Всесильна любовь Божия… что бы ни делал диавол — в итоге он всё равно обломает себе зубы о краеугольный камень — Христа… Помните Ирода? Он убил четырнадцать тысяч младенцев и пополнил небесное воинство четырнадцатью тысячами ангелов... Диавол обломал себе зубы!»

Таня-Клава — поздний ребёнок, отец — фронтовик. После войны много лет колесил по большим стройкам. Тогда их называли всесоюзными. Страна возводила гидроэлектростанции, металлургические и химические комбинаты… На строительстве Каракумского канала Клавиному отцу пришёлся по вкусу туркменский головной убор — тюбетейка. С той поры, как повернёт солнце на летнее тепло, щеголял только в этом восточном головном уборе. Клава в школе, был детский грех, стеснялась папу. Во-первых, заметно старше остальных родителей, едва не дедушка, во-вторых, чудаковатый, взять ту же тюбетейку. Зато на День Победы гордилась отцом. Он доставал из шкафа пиджак с орденами и медалями, шёл на митинг, а потом любил гулять по Лиманскому району. Обязательно с дочерью. Ей нравилось, незнакомые люди подходили к отцу, поздравляли с Днём Победы, дарили цветы. В последние годы отец 9 Мая обязательно прикалывал к лацкану георгиевскую ленточку: «У меня дед по маме, Андрей Ильич, был Георгиевским кавалером».

Похоронив отца, Клава завела традицию — на День Победы ехала к нему на кладбище, крепила к рябине, что свешивала ветви над памятником, георгиевскую ленточку. Не изменила себе и когда киевский пробандеровский майдан крикнул «ату» символу славы русского оружия. Георгиевские ленточки приводили в бешенство майдановцев, так на красную звёздочку советских солдат реагировали когда-то бандеровцы… В 2014-м на День Победы Клава взяла с собой на кладбище Татьяну Николаевну. Та встала поодаль от Клавиных родных могилок, в случае чего предупредить подругу. Клава привязала ленточку к ветке рябины, расправила. Отец и мать лежали каждый под своим гранитным памятником. На портрете матери выражение лица менялось. Иногда казалось — сердится. В другой раз смотрела на дочь ободряюще ласково. Клава долго выбирала фотографию на памятник отцу. Сразу отвергла официальные портреты, на других, где был естественным, обязательно красовался в тюбетейке. Можно сказать случайно наткнулась на снимок, лежал среди бумаг, который сделал однажды знакомый газетчик. Отец с орденами, улыбающийся родной улыбкой. Тогда ещё георгиевскую ленточку не носил…

Клава позвонила Татьяне Николаевне поздно вечером: «Слушай, они ведь могут из-за ленточки сломать памятник, папа ещё и с орденами…» На следующее утро подруги помчались к могилкам. Памятник стоял на месте, ветку с ленточкой раскачивал ветер… Клава пошла на кладбище в Троицкую поминальную субботу, порядком выгоревшая на жарком солнце георгиевская ленточка всё так же ловила порывы ветра… До мёртвых защитники новых символов пока не добрались.

С Вадимом Негатуровым мы познакомились на православном сайте «Омилия». Он написал тёплые слова о моём рассказе. Меня разобрало любопытство, зашёл на страничку Вадима, с радостью узнал — мы земляки, если за точку отсчёта брать Николаев. Негатуров — одессит, поэт, прозаик. «Я — Православный, — представлялся он на страничке. — Сочинял стихи всегда, сколько себя помню. Но это были разовые экспромты, тексты по редкому вдохновению: как говорят, «для себя и друзей»... После определенных личных духовных событий, произошедших в 2008 году и связанных с Почаевской Лаврой, стал относиться к стихотворному делу весьма серьёзно, последовательно и трепетно...»

На фотографии мужчина лет пятидесяти, вдали за его спиной синеет море. Во взгляде мудрость, и в то же время в глазах читалось детское восприятие мира. Восторженное и светлое, когда кажется, что миром правит любовь, а тучи в небе скоротечны и временны. Было что-то подкупающее и располагающее в его лице. Подумалось, а ведь мы можем встретиться с ним в его удивительной Одессе. От Николаева каких-то сто двадцать километров. Бог даст, увидимся… Вскоре Негатуров опубликовал на сайте «Марш Куликова поля» с пояснением, что на площади Куликово поле в Одессе собираются антимайдановцы, люди, мыслящие категориями Русского мира. В стихах была мужская, победная сила. Рефрен «Русичи, вперёд…» соединял в одну рать воинов Димитрия Донского и тех, кто сегодня отстаивал православие от его вечных ненавистников.

Русичи, вперёд! Русичи, вперёд!
Сокрушим орду поганой нечисти!
Предки отстояли Русь! А нынче — наш черёд
доказать любовь свою к Отечеству!
Делом доказать любовь к Отечеству!
Кровью доказать любовь к Отечеству!
Жизнью доказать любовь к Отечеству!

Поздравил Негатурова с удачей, пожелал найти хорошего композитора. Вадим ответил, что музыка в предварительной аранжировке уже есть, несколько лет плодотворно сотрудничает с композитором из Санкт-Петербурга Григорием Солодченко, совместно написано несколько песен.

Век интернета уплотнил мир, сблизил расстояния, стихи одессита песенно зазвучали, благодаря питерцу. Вскоре получил от Негатурова ещё один добрый отзыв о моём рассказе. Тот рассказ писался трудно. Приходилось заставлять себя, благо упрямства не занимать. Героиня рассказа — женщина с непростым путём к Богу. Вадим написал: «Здорово получилось... До слёз тронуло, тема, в некотором смысле, лично оказалась близкой...» Его слова удивили, казалось бы, я говорил о женской судьбе. Захотелось спросить: «В чём созвучие с моим персонажем?» Но посчитал нетактичным задавать подобный слишком личный вопрос. Это случилось в самом начале апреля, в Великий пост.

Двадцать девятое апреля выдалось для меня суматошным и утомительным. Вернулся домой поздно, в последней степени усталости, решил посмотреть в интернете почту и лечь спать пораньше. На своей страничке в «Омилии» обнаружил письмо Негатурова, в коем была ссылка на запись «Марша Куликова поля». И тоже деталь: Вадим не просто дал ссылку, он прочитал ещё один мой рассказ и написал греющие душу автора слова: «А Вы, Сергей, замечательный рассказчик! Детали не «передержаны», но в то же время хорошо учтены! Про ныряние в прорубь — ваще класс!!!)))» Тронуло дружеское «ваще». Я ответил, что послушаю запись марша обязательно. Отложил поначалу на утро, сил никаких не было. Всё же не удержался, отсутствием любопытства не страдаю, включил запись — раз, другой, третий. Марш тревожил, брал за сердце энергией слова, пламенной актуальностью, ёмким призывом «русичи, вперёд». Спать расхотелось. Написал Вадиму, что марш — это ещё один воин Куликова поля, воин, который стоит роты, полка. Он ответил: «Спасибо на добром слове». И сообщил: «1–9 мая ждём очень серьёзных и тяжёлых событий...»

Я попросил его быть осторожным, написал, что нынешним летом, судя по всему, не удастся съездить в Николаев. А так хочется на Украину. Он ответил оптимистично: приезжайте обязательно, не надо ничего опасаться, мы победим! Я пожелал Вадиму и его соратникам победы: «Орду поганой нечисти надо гнать в свои пределы».

На майские праздники выпадало четыре дня выходных, планировал плотно поработать над новыми рассказами. Первого числа отсыпался, приходил в себя, второго к вечеру обрёл нужный ритм, телевизор не включал, но краем уха, гуляя вечером, услышал о разгоне митинга в Одессе. Сразу вспомнился Вадим, как он там? Третьего проснулся рано, свежим, отмобилизованным. Первым делом решил написать Вадиму, спросить, как дела? Зашёл на его страничку, и ударила страшная весть: «В Доме профсоюзов погиб Вадим Негатуров скончался от ожогов в реанимации... Вечная память!»

Навернулись слёзы. Я будто потерял дорого близкого человека.

Включил телевизор. События на Украине как никогда показали, что мы живём в каком-то нереальном мире, всё мгновенно фиксируется на множество камер и облетает земной шар. Реально горящий Дом профсоюзов, срываются с карниза не каскадёры, на асфальт прыгают обычные горожане, за их спинами пламя. Весёлые девушки в центре города (не на Дерибасовской ли?) в открытую, как на сцене, готовят коктейль Молотова, разливают жидкость по бутылкам. Беснующая толпа гонит в ловушку Дома профсоюзов «колорадов», тех, кто вышел в тот день с георгиевскими ленточками. Самодовольный, стреляющий из пистолета по окнам Дома профсоюзов мордатый в бронежилете мужик. Снова и снова он выцеливает, стреляет по людям, которые открывают окна, выбираются на карниз… Рожа довольная — сегодня всё разрешено, людей можно стрелять, как кроликов… Через наэлектризованную жуткой охотой толпу ползёт вырвавшийся из огня молодой парень, мальчишка, его в остервенении бьют ногами, стараясь попасть в голову — добить, уничтожить…

Одиннадцатого сентября 2001 года, когда в башни Всемирного центра врезáлись самолёты, удивлялся мгновенному фиксированию событий… Вот лайнер, огромный многотонный «боинг» стремительно идёт на сближение со зданием, удар неотвратим, махина вминается и пронзает стекло, бетон, железо… Всё, как в фильме ужасов, телекамеры снимают с разных точек. Я вижу трагедию пусть не в режиме реального времени, но всего через какой-то час. В Нью-Йорке ещё начало дня, в Омске поздний вечер. В новостных программах снова и снова рушатся башни-близнецы, взметаются к небу клубы пыли…

Мы читали о заживо сожжённых жителях Хатыни в книгах. В художественных фильмах хатынцев-актёров жгли каратели-артисты. Одесскую Хатынь документально снимали десятки людей — профессионалы и любители, журналисты и зеваки, спецорганы и действующие лица. Обескураживающая реальность. Ненависть, безумное злорадство, звероподобный оскал, опьянение вседозволенностью. Где-то за кадром с иезуитской улыбочкой те, кто режиссировал вакханалию. Но ты уверенно видишь их лица, они который месяц мелькают на экране.

Всматриваюсь в одесские кадры, вдруг промелькнёт Вадим…

«Русичи, вперёд», — провозгласил воин Куликова поля и погиб на нём с иконами, которые охранял в тот день… Русичи вышли с георгиевскими лентами, их ждали с битами, зажигательной смесью, пистолетами, автоматами, отравляющим газом…

В православной Одессе, мимо православных храмов, мимо тысяч оцепеневших православных гнали на казнь сотни христиан…

С небоскрёбов заморских, от схроновых нор
ядом стелется мрак сатанинский,
чтобы Русь отравить, чтоб посеять раздор
меж славян в их соборном единстве.
Но врага, будь он даже хоть дьявола злей,
на Руси ждут с терпеньем суровым
Сталинград, и Полтава, и доблесть Полей
Бородинского и Куликова!

Одесса! С детства для меня город-мечта. Романтическая, солнечная мечта. Всего-то раза три-четыре побывал в Одессе, утром приезжал из Николаева, вечером — обратно. Но каждая из тех встреч незабываемая… Первый раз ездили с мамой в конце шестидесятых… Знойный август, солнечное марево над морем, оно огромное, притягивающее… Забавно — долго плутали с мамой в поисках Потёмкинской лестницы… Потом гуляли в центре по Дерибасовской, соседним улицам. Везде чувствовал близость моря. Где бы ни находились, точно знал: море сзади, море слева, идём в сторону моря. Величественный собор, мне показалась, мама захотела войти в него… Но я скривил лицо, как же — комсомолец, почти отличник… Перед войной, в 1940-м, мама собралась поступать в Одесское медицинское училище, но родители не отпустили — не на что было учить. Второй раз ездил в Одессу с будущей женой Ириной в семьдесят пятом году... Пронзительный апрельский день — летящий, тёплый. Синим парусом натянуто небо, море покрыто сверкающими на солнце волнами. Но это с высокого берега они прекрасно-безобидны. Летели в Одессу по воде на «Метеоре». До Херсона летели, а потом ползли. Поднялась волна, против которой подводные крылья «Метеора» бессильны, он лёг на брюхо, началась болтанка, сопровождаемая морской болезнью. Но ступили на землю великого города, и забылся дискомфорт путешествия. Бушевала весна. Ветви деревьев, наполненные новой жизнью, вот-вот должны были выстрелить листвой, а пока беспечный ветер беспрепятственно гулял по улицам.

Неповторимый, удивительнейший город… Как и вся Украина.

Не могу не сделать эту вставку. Повесть была закончена, «запросилась в жизнь», для начала — на православный сайт «Омилия». Уже собрался разместить среди других своих рассказов, да в последний момент решил — путь немного отлежится. Шёл октябрь, а в середине ноября появилась надежда книжного варианта. Вернулся к тексту, кое-что подшлифовал (не зря тормозил себя). Читая строки об Одессе, снова принялся с удовольствием воскрешать в памяти картины её улиц, и вдруг внимание сосредоточилось на мимолётной встрече с городом. Ранее не придавал эпизоду особого значения. Случилась это в августе 1991-го. Что-то помешало купить билеты в Омск на самолёт, поэтому с сыновьями-школьниками, Андреем и Костей, уезжал на поезде «Одесса–Новосибирск». Удобно, без всяких пересадок. Приехали в Одессу часа за два до посадки. Томясь в ожидании, пошёл погулять по близлежащим к вокзалу улицам. Набрёл на приметное отдельно стоящее здание. Да что там приметное — помпезное, грандиозное, постройки пятидесятых или шестидесятых годов. Если представить ситуацию, ты оказываешься в совершенно незнакомом городе и первым видишь такое здание, сам собою напросится однозначный вывод — город высокого полёта. Столичного. Явно на две или три ступеньки бери выше, чем тот же Николаев. День воскресный. Высоченные дубовые двери с массивными ручками закрыты. Площадь перед зданием пустынна. На небе ни облачка, в вышине хозяйничает солнце. Зной изгнал одесситов с улиц, добрая часть (это мы отметили на подъезде к городу) преодолевала жару на пляжах. У здания несколько высоких раскидистых ухоженных деревьев. Не отметил — платаны или каштаны. Тёмно-зелёная листва отбрасывает спасительную тень… В памяти открылась эта картина, и вдруг подумалось: случайно не Дом ли это профсоюзов? Не к нему ли выходил тогда? Что-то похожее есть. Тут же отбросил мысль, с чего бы на окраине, у вокзала, быть центру профсоюзной жизни? Сказался когда-то засевший во мне стереотип: вокзал должен обязательно стоять на приличном расстоянии от центра города. Так обстоит дело в моём родном Ачинске, так было в Казани, где прошла студенческая молодость, в Омске вокзал — практически окраина. Всё же написал «в женсовет», обратился по электронной почте к Татьяне Николаевне. Так и так, в нескольких минутах ходьбы от вокзала величественное административное здание, что могло быть в нём в советское время? Получаю ответ: «Дом профсоюзов недалеко от вокзала». Полез в интернет. Вокзал в Одессе вовсе даже не на окраине. Вот так совершенно случайно побывал на Куликовом поле за много-много лет до страшного второго мая. А случайно ли?

Но вернёмся к женсовету.

Леночкина беременность

Гром среди ясного дня грянул в декабре. Небо над южным городом, несмотря на зиму, было по-мартовски ультрамариновым. Магазины готовились к Новому году, скорее всего бесснежному. Несколько раз белая крупа посыпала землю и тут же таяла. Улицы с голыми деревьями были по-весеннему прозрачны.

На фоне природной идиллии разразился гром: вдруг выяснилось — Леночка, дочь Ангелины Ивановны, в положении. Ангелина Ивановна, вся в слезах, поделилась бедой с Клавой… Через пару часов, после серии перекрёстных звонков, картина грехопадения и создавшегося после него положения предстала перед женсоветом во всех своих безрадостных красках.

Гимназия давно осталась позади. Отгремел выпускной, отволновался женсовет за деток на вступительных экзаменах в институты и университеты. Однако узы, связывающие женсовет, не ослабли. По воскресеньям встречались в церкви, в среднем раз в месяц после литургии шли к кому-нибудь на чай.

Леночку любили все. Те из них, у кого росли сыновья (Татьяна Николаевна, Диана-мисс Петровна, Людмила Ивановна), мечтали о такой невестке. Нам чаще бросаются в глаза девицы, употребляющие пиво из горлышка, у коих легко слетает с красивых губ, пропахших сигаретами, крепкое словцо, но, к счастью, имеются другие. Ангелина Ивановна удивлялась: дочь незаметно освоила премудрости домашнего хозяйства. Маме некогда было учить: работа и ещё раз с утра до вечера работа. астила дочь с пятилетнего возраста одна. Лена варить, стряпать, шить сама научилась. Умная, домашняя девушка. Поступила в столичный университет. И вдруг гром с беременностью на четвёртом курсе. Первым делом Ангелина Ивановна пресекла все мысли, свои и дочери, о прерывании беременности: «Ни за что не возьмём этот грех на себя! Будешь рожать!»

И поехала на разговор с отцом будущего ребёнка. Леночкин сокурсник не стал отказываться и вилять «я не я и хата не моя», но твёрдо сказал, что он не готов к семейной жизни, уговора такого не было, мало ли? Ну, встречались и что? Лично ему надо делать карьеру, в сентябре едет на годичную стажировку в Лондон. Леночка тоже не школьница, следовало бы думать. Ангелина Ивановна пыталась достучаться до души парня, до его сознания — ребёнок будет расти без отца. Однако ничем пронять не могла.

Женщины собрались у Ангелины Ивановны сразу, как она вернулась с неудачных переговоров. Женсовет готов был стереть нашкодившего юнца в порошок. «Гад прыщавый, — шумела Клава, — задушу своими руками! Как так можно?! От такой девушки отказаться!» Ангелина Ивановна, рисуя портрет отца ребёнка, развивающегося в утробе Леночки, заметила, что у него лицо чистым не назовёшь. Клава тут же заклеймила его «гадом прыщавым». Иначе не называла. Много нелицеприятного прозвучало в адрес папаши-отказника от членов женсовета: подонок, скотина, мизинца Леночки не стоит, ему ещё воздастся! Женсовет негодовал, возмущался, кипел желанием отмщения. Накал градуса поднялся к самой точке кипения, когда вышла из своей комнаты Леночка. Она направлялась на кухню. Диана Петровна остановила вопросом:

— Леночка, подожди. А ты хоть любишь его?

Леночка остановилась, повернула голову к женсовету, широко раскрытые серые глаза заплаканы, в них растерянность (конечно, слышала бурное собрание):

— Люблю, — тихо произнесла.

И проследовала на кухню.

В комнате повисло молчание. Тихое «люблю» продолжало звучать в сердце каждого члена женсовета. Отношение к отцу ребёнка вот так вот сразу не изменилось, но больше убийственное «прыщавый гад» не произносилось вслух.

Позже при восстановлении последовательности событий так и не удалось установить, кто же первый подал идею связаться с отцом объекта любви Леночки, со свёкром в больших кавычках. Мысль прозвучала в лифте, тут же подхвачена и одобрена. И все посмотрели с надеждой на Татьяну Николаевну. Кому как не журналисту справиться с такой задачей.

Снова в нашем повествовании появляется персона из руководящих работников высокого ранга. Причём во второй раз — мэр. Не города, в котором проживал женсовет, — соседнего. У мэра был сын, он стал причиной Леночкиной беременности.

Татьяна Николаевна начала операцию прямолинейно, надеясь, а вдруг. Позвонила в пресс-службу мэра с просьбой о встрече на предмет интервью. Деловым тоном представилась киевским журналистом, попросила телефон интервьюируемого, чтобы договориться лично. Лобовой ход не прошёл.

Не пробившись сквозь официальную стену, Татьяна Николаевна задействовала человеческий фактор в лице подружек Леночки по группе, с кем та делила общежитский хлеб. Нарисовала помощницам схему добычи нужной информации. Одним отвлечь объект под названием Виктор, так именовался виновник беременности, в то время как другим тайно завладеть сотовым телефоном будущего отца и в списке контактов найти строчку «папа».

Девчонки провели операцию блестяще. Женская солидарность не подвела. Пока одни мило чирикали с сокурсником, другие выудили у него сотовый, и в пару секунд искомые цифры отсканировали прелестными глазками.

Татьяна Николаевна сообщила женсовету о факте добычи информации. Женщины опять воспылали гневом. Хотели тут же звонить с угрозами. Дескать, держись, дорогуша! Это тебе просто так не сойдёт и не пройдёт! Обесчестить порядочную девочку! Бросить с ребёнком! Что это за сына вы воспитали?! Да мы такое вам обоим устроим! Раззвоним на весь белый свет! Так подпортим мэрское реноме — не обрадуешься! На следующие выборы вытащим на свет всю эту грязную историю. Не отмоешься! Людмила Ивановна сильно ругалась, даже непечатные слова проскальзывали в её пламенных репликах. Полина стучала кулачком по столу: «Надо задать ему перцу под хвост! Пусть воздействует на сынка-пакостника!» Клава снова вытащила на свет своё убийственное «прыщавый гад»: «Это же надо ухитриться воспитать такого прыщавого гада! Не знаю, как вы, я буду не я, если не наеду на папашу, такой же, наверное, гад!»

Татьяне Николаевне с трудом удалось убедить, что наехать дело нехитрое, следует действовать тоньше. Слукавила, заветные цифры телефона Леночкиного «свёкра» никому не дала, дескать, записан в книжке, что оставила на работе. Подружки в порыве праведного гнева могли испортить задуманное.

Косточки мэру женсовет коллективно мыл в воскресенье, в понедельник Татьяна Николаевна приступила к самой важной фазе операции. Играть она решила открыто. И отнюдь не с жаждой мщения. Начала с молитвы Николе Чудотворцу, призвала его на помощь, перекрестилась и позвонила. Не с мобильного. Всё просчитала: объект, увидев незнакомый номер, может запросто сбросить вызов, а там и сим-карту сменить... Позвонила со стационарного. Татьяна Николаевна работала тогда в пресс-службе Центра социальных программ, оттуда и позвонила. Представилась. Назвала тему разговора: «Хочу переговорить по поводу вашего сына и его будущего ребёнка. Если вы не готовы к разговору прямо сейчас, буду ждать вашего звонка по этому телефону». Татьяна Николаевна просчитала: ему нужно навести справки о собеседнике, учреждении, откуда звонят.

Мэр ответил неопределённо:

— Хорошо, — и положил трубку.

Татьяна Николаевна открыла акафист Николаю Чудотворцу, прочитала его один раз, второй… Сердце учащённо билось, из головы не выходил вопрос: позвонит — не позвонит? Звонок раздался через два часа и сорок минут. Что интересно, никто в этот интервал не вспомнил про телефон, что стоял перед Татьяной Николаевной. Никто. Наконец, аппарат грянул. Сердце у Татьяны Николаевны сорвалось в галоп… Первое, что спросил мэр:

— Как вы достали мой телефон? Сотовая компания не могла дать!

— Было непросто, — ответила Татьяна Николаевна, — но я журналист и, говорят, неплохой.

Она постаралась с ходу взять нить разговора в свои руки.

— Звонок мой частный, — начала, — никто меня не просил. Мой сын учился с Леной, хорошо знаю её с первого класса и её маму, хотела бы поговорить с вами. Допускаю, даже уверена, вы многое видите в искажённом свете. Я, мама двух сыновей, представила, что у меня скоро родится внук или внучка, а я мало того, что никак не участвую, даже толком не знаю об этом факте. Поставила себя на ваше место…

— Я знаю, — коротко прозвучало в трубке. — Виктор мне рассказал о беременности этой особы…

— Раз вы знаете, и решение, которое он озвучил маме Леночки не только его, но и ваше, то я спокойна, — сказала Татьяна Николаевна.

Ей показалось по интонации, по манере ведения разговора, что тема незапланированного внука или внучки не была для мэра проходной — где-то у него болело. Значит, не всё потеряно. Татьяна Николаевна добавила:

— Можете не опасаться и не менять сим-карту вашего сотового, вас никто не будет беспокоить звонками. Это одно. Что касается ребёнка, у родителей Лены достаточно финансов и связей поднять его.

— Я публичный человек, — заговорил мэр, — многие хотят со мной породниться. Девки сами подкладываются под сына, желая попасть в нашу семью.

Татьяна Николаевна искренне возмутилась:

— Как вы можете так говорить, совершенно не зная Леночку. Это домашний ребёнок. Могу назвать, как минимум с десяток семей, которые хотели бы видеть её невесткой. Сама была бы счастлива, хоть старшего за неё отдать, хоть младшего… Вы совершенно ошибаетесь, думая, что это ход с дальним прицелом, а Леночка цинично, рассчётливо пошла на беременность…

У мэра были свои козыри.

— Мне неведомо, насколько эта женщина соответствует вашей характеристике «домашний ребёнок», но её мама сектантка. Я, знаете ли, сектантов насмотрелся. Не по телепередачам имею представление, что это за семя-племя. Одни откровенно зомбированные, другие такую иезуитскую политику ведут.

Снова Татьяне Николаевне не пришлось играть удивление. Но попридержала язык с резким обличением информаторов мэра.

— Сведения у вас не совсем точные, больше того — совершенно неверные! Ангелина Ивановна, как все нормальные славяне, православная. Как, наверное, и вы. Ходит в благословенную церковь Московского патриархата, прихожанка храма в честь Рождества Пресвятой Богородицы, почти каждое воскресенье бывает на службе. Это легко проверить. Её там все знают, от священников до бабулек в церковной лавке.

Всё-таки не удержалась Татьяна Николаевна, тонко язвительно намекнула, дескать, можете провести расследование.

— Но ведь папа у этой девицы нерусь!

Так и сказал, несмотря на свой статус, требующий политкорректности. Татьяну Николаевну этот довод не смутил.

— Да, у Леночкиного папы мама русская, а папа — татарин. Но не простой. У него дед был муллой. А он ведущий хирург нашего города, известное имя. Наведите справки. К нему на приём попасть, надо иметь три или четыре связи.

Татьяне Николаевне так и хотелось сказать: «Вам кто-то наляпал всякой ерунды, вы приняли за чистую монету и с этим живёте».

— И прошу вас лично, — требовательно раздалось в трубке, в голосе зазвучала начальственная сталь, — раз уж вы принимаете такое участие в данном вопросе, передайте матери этой особы: не надо на Виктора давить!

— Повторяю, никто меня не просил и никто не знает, что я звоню, — сказала Татьяна Николаевна. — Сыну вашему тоже никто звонить не будет. Повторюсь: у Леночкиных родственников и денег достаточно, и связей. Ими решено — Леночка будет рожать, ребёнка поднимут. Ни в чём он не будет нуждаться. И Леночке не дадут ни нервничать, ни беспокоиться. Если вы в свою очередь приняли решение дистанцироваться от вашего внука, не беспокойтесь, он в надёжных руках. Ни Леночка вам не позвонит, родители её — тем более. А ребёнок вырастет хорошим человеком, будьте уверены. Вам не будет за него стыдно…

Не прошло и недели после разговора с мэром, перебирая на телефоне «контакты» (для памяти Татьяна Николаевна записала мэра в сотовый), наткнулась на номер с именем Леонид Витальевич, подумала: что за человек? Посчитала, что-то незначительное по работе и удалила, память телефона была переполнена. Номер, который с таким трудом достала, легко стёрла.

И не вспомнила о нём.

Пятое авторское отступление

В каждую мою поездку на Украину сходились за столом с мужем двоюродной племянницы Толей. Украинец из украинского села на Николаевщине. Заслуживает уважения уже тем, что, когда тяжело заболела жена и врачи ничем помочь не смогли, не опустил руки, начал активно вести поиски нетрадиционного лечения. Много чего перепробовал знахарского и шарлатанского, а потом кто-то посоветовал съездить к старцу Ионе в Одессу. Так он, совершенно далёкий от церкви человек, начал путь к православию. Среди многочисленных знакомых и родственников могу от силы назвать три православных семьи. Одна из них — племянницы. Дети выросли православными, Толя много лет помогал батюшке в алтаре.

Начинали с Толей трапезничать, соблюдая все каноны, совершив, как полагается, молитву, перекрестив яства и питие. Правда, всякий раз грешили, отодвигая в самые дальние уголки памяти истину «пьяницы Царствия Божия не наследуют». Ударяли по вину в соответствии с принципом «гулять так гулять». Не было встречи, чтобы Толя не вышел на больную для него тему — маниакальное стремление галичан подмять Украину под себя. Приводил слова гетмана Скоропадского, что галичане живут объедками с немецкого и польского стола, нет ничего высокого своего, на пять слов в их языке четыре — польского или немецкого происхождения. И всё это, взятое с чужого плеча, хотят подсунуть всей Украине, при этом отказаться от великого, что в науке, литературе и музыке создали совместными усилиями великороссы и украинцы.

Мне заводиться не хотелось, я благодушествовал Как правило, мы сидели на открытой веранде, с великолепным видом на окрестности, я знал их с детства, в этом доме жил мой родной дядя Ваня. С Толей мы будто находились на капитанском мостике океанского лайнера. Огород шёл под уклон, заканчивался невысоким забором из битого ракушечника, серого от времени. Сразу за забором начинался крутой спуск в широченную балку, футбольное поле выглядело на ней маленькой заплаткой. Дальним краем балка упиралась в село, оно забирало вверх к величественному храму, обегало его и шло дальше. Село утопало в зелени яблонь, вишен, абрикосов. Южным колоритом смотрелись среди садов крыши под красной черепицей. Такого в родной моей Сибири не увидишь. Золотые купола церкви осеняли небо высокими крестами.

Хотелось сидеть в созерцательном настроении, любоваться догорающим над селом вечером, пить потихоньку вино, вплывать в тёплую темноту южной ночи. Но Толя горячился, не мог он спокойно рассуждать об агрессивном отношении к его родной Украине галичан. Я говорил ему, что когда-то в студенческой молодости, будучи на практике в Прибалтике, открыл для себя простую истину: есть государственные нации, а другим не дано это качество. Почему? Толстовский Платон Каратаев говорил: «Не нашим умом, а Божьим судом». Но гордыня человеческая не хочет примириться с таким раскладом. Она раздувает комплекс неполноценности, гнилость дьявола проникает в душу. Негосударственная нация по ходу передела мира может получить государственность, но всё одно комплекс у отдельных её представителей, наиболее рьяных и горячих, останется. Будут стремиться преодолеть его. Как проще всего возвыситься в своих глазах? Диавол подскажет: за счёт унижения другого. Нередко это выглядит: «Ай, Моська! знать, она сильна, что лает на Слона!» А враг человечества смеётся — подтолкнул к злобе, змеиному шипу.

Это произошло года за четыре до войны на Украине. Я отдыхал в Николаеве, в один день раздался телефонный звонок — пригласили на презентацию выставки картин. Где наших только нет, среди украинских художников нашлись сибиряки-земляки (даже отыскали общих знакомых в Омске), от них и получил приглашение. Галерея маленькая, картин, может, на двадцать, но уютная, со своей атмосферой. Живёт за счёт меценатства местного предпринимателя. Рядом с галереей его кафе. Туда он пригласил художников и их гостей после презентации «на бокал сухого вина». Лет пятидесяти крупный мужчина, с хорошей русской речью, объездил всю Европу. С трудом скрывал неприязнь, узнав, что я русский из Сибири. Не мог не принизить Россию, дескать, все её победы за счёт украинцев, не мог не вспомнить добрым словом Степана Бандеру, только что «слава Украине!» не воскликнул. Бесполезно было доказывать ему — любовь к своей родине, к своей нации невозможна за счёт ненависти к другой. Это уже не любовь…

Толя пошёл в погреб. Чёрного бархата южная ночь накрыла окрестности. Балка лежала в густой темноте — ни огонька, в селе кое-где в окнах горел свет. По огороду пробежала кошка, залаяла у соседей собака. Аппетитно запахло арбузом, его Толя принёс из погреба и начал резать крупными скибками (так здесь говорят). В Сибири выпивают под чай, мы выпили под арбуз. Вкусное вино, вкусный арбуз… Я пребывал во вседовольном настроении, а Толя не мог остановиться, говорил с болью, что в православную церковь Московского патриархата на Украине проникают антирусские настроения. Есть батюшки, которые симпатизируют недружественной политике галичан. На что я философствовал, вспоминая обновленцев. В тридцатые годы прошлого века отцы церкви шли не только в лагеря и на мучения, сотни и сотни поддержало обновленческую церковь. Да не угоден был Господу Богу такой модернизм. Как ни поддерживало государство с его карательными органами обновленцев, как ни старалось увести верующих в безблагодатную, подконтрольную власти церковь, а ничего не вышло. На всё воля Божья. «Толя, — говорил я, — среди двенадцати апостолов, что выбрал Иисус Христос, один оказался предателем. Святые отцы говорят, что эта пропорция актуальна во все времена». — «Но почему мои дети, говорящие на русском языке, не изучают русский язык в школе? Весь мир говорит о великой русской литературе девятнадцатого века, а нам она не нужна!» — «Думаешь, в наших школах сильно нужна, — успокаивал Толю. — Все нынешние обновленцы одни миром мазаны». Толя горячился: «Но ведь не может так бесконечно продолжаться. Они ненавидят нас!» — «Толя, есть святые отцы, которые не исключают, что человечество войдёт в Царствие Божие без ужаса апокалипсиса, но ты же видишь, что мир неуклонно катится к концу света, сам себя толкает в спину.

Не могли мы тогда предположить, что очередная репетиция апокалипсиса развернётся в каких-то пяти часах езды на машине от этой веранды: «сушки», «миги» полетят над Толиным домом бомбить Донецк и Луганск, Славянск и Первомайск. Пилоты ВВС Украины, среди них украинцы и русские, запросто направят ракеты на братьев-славян.

Как бы ни хотелось, да больше не будет в моей жизни той, прежней, довоенной, Украины. Она стала заметно другой за последние двадцать лет, но всё же не думал, что настолько другой. С первыми выстрелами на Донбассе всё обострилось. Вполне возможно, кто-то из родственников, доведись нам встретиться, вовсе не обрадуется (только не Толя), даже наоборот… Зато диавол довольно похихикает. Больно об этом думать…

Душу греет другая Украина, не отравленная усилиями лукавого — неприязнью, откровенной ненавистью, возвращаюсь в неё вместе с женсоветом.

Роды

Был День металлургов. Людмила Ивановна, если помнит читатель, директор ДК Металлургов. Та самая, которая запросто встала на мостик при праздновании тридцатилетнего юбилея Влада, мужа Дианы-мисс Петровны. На мостик в танце Людмила Ивановна давненько не вставала, но была такой же заводной и весёлой. Металл она лично ни разу не выплавляла, но много лет вдохновляла металлургов на трудовые вахты, посему в честь профессионального праздника ей вручили ведомственную награду достоинством в медаль. Медали работникам культуры не столь часто перепадают, посему Людмила Ивановна, не откладывая в долгий ящик, собрала сотрудниц, позвонила женсовету и накрыла стол в кафе под открытым небом. День металлурга празднуется в июле, погоды, как правило, южно-изумительные. Из женсовета пришли на спонтанное торжество две Татьяны — Татьяна Николаевна и Клава. Ангелина Ивановна зарылась в работе, пусть на календаре воскресенье, да клиника платная, пациенты такие, что не отмахнёшься, один расхворался, второй придумал себе болезнь… Некогда доктору медали обмывать. Другие члены женсовета на тот момент в городе отсутствовали.

Получился без примесей девишник. Это женщин не смутило. Вино полилось в бокалы, новенькая медаль от одной ёмкости к другой пошла по кругу, окунаясь в обмывательную жидкость. Не успели выпить её до дна, дабы счёт медалям у Людмилы Ивановны продолжался, как раздался звонок от Ангелины Ивановны: у Леночки потянуло живот. Клава обмывала медаль исключительно минералкой, она была за рулём, не раздумывая, прыгнула она в машину и сорвалась к Леночке. Клава человек решительный, знала, пока Ангелина Ивановна то да сё со своими больными, девочка может и родить посреди дома, а не роддома. Однако успела на ходу дать установку застолью:

— Девчонки, заклинаю молиться за Леночку! Потом будете пить и трескать! Молитесь! Первородок, ходила тяжело!

Кто-то спросил:

— Как молиться?

Клава посмотрела на Людмилу Ивановну и Татьяну Николаевну, но решила не привлекать именинницу, решительным перстом указала на Татьяну Николаевну:

— Научит!

И ударила по газам.

Компания была в основном не из тех женщин, кто в церкви по воскресеньям на коленях стоит, как говорит та же Клава — «миряне на всю голову». Татьяна Николаевна пыталась две минуты учить их Иисусовой молитве, но за столом, щедро заставленным вином и закусками, плохо молилось. Зато хорошо шли тосты за здоровье молодой мамочки, за умелые руки акушерок... Татьяна Николаевна, волнуясь за Леночку, молилась про себя, но и от вина не отказывалась…

Клава прилетела к Леночке и повезла её в роддом. Ангелина Ивановна загодя договорилась о лучшем в городе, недавно отстроенном, палаты на одного человека. Клава попыталась вломиться в родовое отделение и рожать вместе с Леночкой. Её сверхнапор встретил достойный отпор, врач запретил данный эксперимент. Однако Клава всё одно рожала вместе с Леночкой. Упросила сдвинуть кресло к окну, с улицы легла на подоконник, и держала Леночку все роды за руку. При этом успевала каждые пять минут звонить обмывальщицам медали и требовать молитв. Понимая, что её глас вопиет зазря, отчаянно, так, что запомнила даже роженица, ругалась на пьюще-трескающую компанию, обзывала всех последними клавами. Несмотря на это, всё же комментировала в сотовый процесс течения родов во всех подробностях. Получился телефонный репортаж с места горячих событий. Наконец, позвонила и ликующе разрешила:

— Пейте, клавы, от пуза! Отличный мальчик!

Вернулась к компании, намахнула полстакана минералки за новорожденного. Тут же спохватилась, совсем выпустила из головы тот факт, что у малыша имеется бабушка Ангелина, позвонила Ангелине Ивановне с радостной вестью.

Через пять дней к роддому подкатила вереница машин. Клавина, само собой, во главе колонны. Работники роддома обрадовались Клаве, как родной, — раскланялись, доложили: с малышом и молоденькой мамочкой всё нормально…

Ангелина Ивановна, дабы дочери не было больно и одиноко, как-никак безмужняя мама (столько бедняжка пережила, а сколько ещё предстоит), пригласила в роддом женсовет в полном составе. Женщины приехали с мужьями, цветами, разноцветными тематически раскрашенными шарами, фотографом… Свадьба да и только. По неписаным канонам принимать ребёнка в ритуале передачи его из роддома в большую жизнь должен мужчина. В традиционном случае отец берёт из рук работницы детородного учреждения дорогой свёрток, в нашем — увы… Ангелина Ивановна призвала на эту ответственную роль своего отца. Деду семьдесят лет, сорок из них работал председателем колхоза, крепкий мужчина с орденом Трудового Красного Знамени на строгом чёрном пиджаке. Голову его венчала шевелюра густых с проседью волнистых волос. Хорошая компания собралась у крыльца роддома во главе с бравым орденоносцем, который как-то сразу оказался в центре внимания. Мужчины женсовета тактично держались задних рядов, а дедушка в присутствии стольких очаровательных женщин приосанился, да и важность момента того требовала, как-никак — первый правнук.

И вдруг подъехала ещё одна машина. А в ней, кто бы вы думали? Мэр. Тот, что отказался в разговоре с Татьяной Николаевной от свёкорства, дедовства и всякого иного родства с Леночкой и её плодом. Индийское кино да и только. Мэр приехал с женой и дочерью, сына Виктора, виновника появления на свет нового человечка, не было. В этом аспекте прослеживалось несовпадение с законами индийского кино. Мэр никому не звонил — ни Леночке, ни Ангелине Ивановне, ни Татьяне Николаевне. Узнал о родах и моменте выдачи внука по своим каналам. И приехал по сценариям индийского кино ни раньше, ни позже — как раз к передаче младенца. Дело в главной сцене решали секунды, молниеносно сориентировалась на этот раз не вездесущая Клава, а Людмила Ивановна (режиссёр как-никак), она тут же скорректировала распределение ролей в дипломатически верную сторону, прадедушку с орденом решительно отодвинула на второй план, в то время как дедушке-мэру предоставила первый. Работнице роддома ничего не оставалось, как вручить ребёнка мэру... Потом дедушка признается: когда взял малыша, а внук зашевелился, у него сердце оборвалось, и будто вся жизнь пролетела в голове... Развернули парнишку, а там копия дед-мэр. Конечно, с поправочным коэффициентом на возраст, но два одинаковых лица. Дедушка смотрит: надо же — пальчики его, уши — его… Ужас лизнул мэрское сердце — по своей глупости он мог лишиться этого счастья. Второй Леночкин сын получился чем-то средним между бабушкой Ангелиной и прадедушкой-орденоносцем. Их порода. Первый — никакого сомнения — мэрская.

Из роддома вся эта «свадьба» поехала к Ангелине Ивановне. Женсовет ринулся на кухню и мгновенно сделал стол. Салютнуло шампанское, Людмила Ивановна (режиссёр всё-таки) предоставила слово мэру, но он дипломатично и тактично отказался в пользу прадедушки-орденоносца. Тот пусть и деревенской закваски, да тоже человек публичный, нисколько не растерялся, и очень хорошо сказал о первом правнуке. Мэр не хуже произнесёт тост за «своего» (!) внука.

В середине застолья он поднимет тему звонка Татьяны Николаевны. И с удивлением услышит, что Ангелина Ивановна о нём ни слухом, ни духом. Даже не поверит:

— Как это вы не знали?

— Откуда?

— А кто знал?

Само собой, знала Татьяна Николаевна, кроме неё — Клава и Людмила Ивановна. Остальных Татьяна Николаевна решила не посвящать в разговор с мэром-свёкром, тем более — явных результатов телефонная беседа не дала. Поэтому Татьяна Николаевна попросила Клаву и Людмилу Ивановну не распространяться. Когда надо, женсовет умел хранить секреты.

Мэр сказал Татьяне Николаевне, что её звонок, в конечном итоге, всё и решил. До разговора с ней оценивал себя: он молодец, он защищает своего сына, свою семью от хитрущей, ушлой девицы, непонятно какого происхождения, мама-сектантка чего стоит... И вдруг звонок, которым было ему сказано: никакой ты не молодец, а внук твой и без тебя не пропадёт. Сначала подумалось — грубая игра, сейчас начнут донимать звонками, угрозами, шантажом. День прошёл — тихо. Неделя — никто не звонит, вторая, месяц…

— Это был Промысел Божий, — скажет ему Татьяна Николаевна. — Я через несколько дней после разговора с вами наткнулась на запись с цифрами вашего телефона и, не вспомнив, кто такой Леонид Витальевич, избавилась от неё.

— Я, к сожалению, далёк от церкви, ничего тут не скажу, но можно я вас расцелую.

Мэр галантно поцеловал руку Татьяне Николаевне и чмокнул в щёчку. После чего разоткровенничается, расскажет, как он долго сомневался, даже фото Татьяны Николаевны раздобыл. Проводил визуальные исследования: рассматривал фотоизображение своей телефонной собеседницы, терзаясь вопросом: такая может обмануть или нет?

Леночка выбрала Клаву в крёстные матери для сына. Вроде не тот возраст, надо бы из своих сверстниц, но Леночка посчитала, раз Клава, точнее — Татьяна Михайловна, приняла такое участие в родах малыша, так переживала, перевесившись через подоконник в родовую палату, ей быть восприемницей хлопчика при крещении. Назвали мальчика в честь прадеда-орденоносца — Иваном. Клава души в ребёнке не чает, настоящая крёстная. Это ещё надо посмотреть — родная бабушка Ангелина или крёстная больше трясётся над Иваном. Во всяком случае, Леночка с более спокойным сердцем поначалу доверяла Клаве ребёнка, даже крохотного, чем матери.

Первый год муж Леночки приезжал к ней дня на два, на недельку — продолжал учиться. Клава не ходила к крестнику, если появлялся его папа. Не хотела того видеть. Только года через три вместе Татьяной Николаевной простили Виктора. Смеялись над собой, вспоминая, с какой горячей поспешностью клеймили: «Гад прыщавый, подонок! Не достоин мизинца Леночки! Как это можно так поступать?» А тут две Татьяны увидели, что молодые — сама гармония. Что ему, что ей нравится спокойный домашний образ жизни. Оба сторонятся шумных компаний. В праздники им лучше погулять с детьми, чем идти в гости… «Устроил же Господь! — восхищалась Клава. — Не будь беременности, разве отец разрешил сыну на Леночке жениться? Узнал бы, что отец у неё татарин, мать — сектантка, и всё. А без беременности не было бы повода нам звонить, бороться за справедливость…»

Даёшь Америку!

Тридцать первого августа 2013 года женсовет обзвонила Клава с радостной новостью:

— На будущий год все до единой берём отпуск в сентябре — едем бабкомом в США!

Цель поездки — ни больше, ни меньше, как провести очередное заседание за праздничным столом на другом краю света. Да так, чтобы у американцев эмоции зашкаливали. В тот день Клава позвонила Диане-мисс Петровне через океан, дабы «поздравить с именинником», коим являлся, как мы помним, муж Дианы Петровны Влад. Девять лет женсовет не мог, как в стародавние времена, традиционно собраться тридцать первого августа. Может, не так бурно, как в былые времена в «Барселоне» с кампари-джус, джином с тоником, текилой санрайз, льющихся в бокалы рекой, а из бокалов не ручейком по прямому назначению, но собирались. Диана Петровна, Влад и сын их Илья перебрались из южного города в не менее южный, но американский — Лос-Анжелес, где и возник прекрасный повод собраться женсоветом — свадьба Ильи. Того самого, который во втором классе первого сентября вынужден был пойти в школу в футболке и растянутых шортах, так как мама была не в состоянии (после санрайз, текилы и дальше по списку) проследить за его нарядом. У Ильи состоялась помолвка, подарил невесте кольцо с большущим бриллиантом, а свадьбу молодые наметили на сентябрь 2014 года. Вовсе не для того, чтобы чувства испытать. Куда было их ещё проверять, жили вместе семь лет, однако решили соблюсти обычай. Женсовету данное обстоятельство даже на руку — можно без спешки собраться в столь далёкое путешествие.

Загорелись наши замечательные женщины поездкой на свадьбу. Куда они только не выезжали вместе: в Крым — на море, в Почаев — в лавру, и вот — на другой конец света. Диана-мисс Петровна разработала программу покорения Америки женсоветом: «съездить туда и туда», «посмотреть то и то». Устраивали женщины скайп-конференции. Людмила Ивановна (режиссёр всё-таки) начала делать наброски сценария выступления женсовета на американской свадьбе. Планку взяла выше некуда — устроить грандиозное эксклюзивное шоу, мюзикл, почище бродвейского, — с песнями, танцами, переодеваниями, чтобы всё пело, плясало, блестело, и шампанское в потолок…

Однако женсоветовское свадебное шоу в США не прогремело. Препоны начались на этапе получения визы. Американцам показалось странным — пять дам, не девичьего возраста, рвутся из воюющей Украины в США, якобы в гости. Кто их знает, что у них на уме. Приедут скромными овечками, а потом устроят майдан с коктейлем Молотова перед Белым домом, требуя политического убежища. Пока беженцев из Украины в США нет, ну а вдруг — первая ласточка. Американская бюрократия озадачилась, а тут и женсовет начал терять интерес к свадьбе. Не до развлечений стало. Сват Ангелины Ивановны, тот самый всесильный дедушка-мэр, оказался неугоден новой украинской власти. Его заставили уйти с должности. Пусть не люди в камуфляже ворвались в кабинет и под дулами автоматов заставили написать заявление об уходе, как это случалось в некоторых городах мятежно-майдановской Украины, тем не менее. Сын мэра был на завидной должности. Те, кто завидовал, придумали ловкий ход — призыв в армию. Вот вам как защитнику отечества повестка. Родина в опасности, «солдаты, в путь». Приём беспроигрышный. Какая тут Америка для Ангелины Ивановны — зятя отправляют на войну. Старший сын Татьяны Николаевны, талантливый хирург, заведовал отделением клиники, его тоже поставили под ружьё — Родине нужны медики в полевых госпиталях. Причина мобилизации до безобразия банальная — определить своего (с правильными взглядами) человека в руководители… А что он специалист-недоучка — это дело десятое… Подчинённые у него на что…

Тем не менее, женсовет очень даже колоритно поздравил молодых. Был снят (не зря Людмила Ивановна режиссёр) пусть не полнометражный, но и не на две минуты, а на целых двадцать, фильм. Со стихами и поздравительными песнями в исполнении сводного женсоветовского хора, обалденными видами родного города, снятыми с вертолёта (не зря Татьяна Николаевна журналист). В ткань фильма создатели удачно вставили уникальную историческую хронику, в частности, Илья-второклассник — на школьной линейке 1 сентября в тех самых растянутых шортах и видавших виды кроссовках среди наглаженных и отутюженных одноклассников. Кроме прочего имели место романтические кадры закатного моря, на песчаном берегу которого огромные буквы: «ИРЭН + ИЛЬЯ = ЛЮБОВЬ!!!»

Последнее авторское отступление

И всё же, считаю, концовка рассказа оптимистичная. Во времена пламенных коммунистов в Гражданскую войну в России брат шёл на брата, а сын на отца. На Украине в 2014-м тоже ссорились и расходились врагами друзья, в пух и прах скандалили родственники. Диавол делал своё гнилое дело. Сколько их, кто искренне («террористы напали»), а вовсе не потому, что это было лично финансово или ещё как-либо выгодным, оправдывал коктейли Молотова, летящие в милицию, сожжение людей в одесском Доме профсоюзов, «Грады», посылающие снаряды на жилые кварталы городов Донбасса. Не сказать, что женсовет совсем уж одинаково смотрел на события в родном государстве, но всё же остался дружным вопреки всем проискам лукавого. В оранжевую революцию 2004–2005-х годов получилось вовсе не так. Больше года не общался женсовет по политическим мотивам. Клава с Ангелиной Ивановной всем сердцем приняли лозунг о свежем ветре оранжевых перемен. Клава в то время жила в Киеве. Охваченная романтикой революции, она готовила в здоровенных кастрюлях обеды и ужины, возила на майдан: кушайте, ребята, победа будет за нами! Ангелина Ивановна отдавала всю зарплату в кассу майдана, собирала тёплые вещи для революционеров, живущих в палатках. Почти рванула ехать доктором на майдан, взяла отпуск, да оранжевые без неё победили.

Революционный романтический порыв улёгся, а потом с горечью пришло понимание: ветра перемен, на которые так надеялись, опять наполнили не те паруса.

Стихли оранжевые страсти, женсовет понемногу снова собрался.

В 2014-м женщины мудрее отнеслись к революционным ветрам, война не порушила женсовет. Только Диана-мисс Петровна поссорилась в «Одноклассниках» с Клавой. Диана Петровна самоуверенно считала, что ей-то с высоты Соединённых Штатов Америки виднее. Типа: Россия, руки прочь от моей ридной украинской хаты. На что Клава промолчать не смогла: у кого это «украинская хата»? И кому это надо «руки прочь»? Не вездесущей ли Америке? Клава завелась. Неизвестно, каким шоу закончилась бы свадьба Ильи в США, допусти туда американская бюрократия женсовет во главе с бескомпромиссной Клавой? Но, будем надеяться, Диана-мисс Петровна в конце-то концов тоже прозреет в своих американских далях.

Ставлю последнюю (теперь уже окончательно последнюю) точку в повести. На декабрьский Омск сыплет и сыплет снег. Третью неделю через день да каждый он добавляет работы дворникам и дорожной службе. Белым-бело в роще, куда хожу кататься на лыжах. Снег на добрый метр «урезал» стволы берёз, скрыл сугробами их тёмную прикорневую часть, белоствольные красавицы соревнуются в ослепительности с искрящимся снегом, а сосны сверкают зеленью. Достаю из-за пазухи (дабы не замёрз) фотоаппарат, снимаю сибирское великолепие, дабы послать фото на Украину. На протяжении многих лет сразу после Нового года начинаю, перепрыгивая через весенние месяцы, заглядывать в лето, планировать отпуск, который не отпуск без поездки в Причерноморье. Так будет и нынче, когда отсчитает последние часы такой непростой 2014 год. Начну загадывать встречу с дорогими сердцу местами, с двоюродными братьями (старшему уже за восемьдесят), сёстрами, тестем (тоже за восемьдесят), конечно, — с женсоветом. Ангелина Ивановна ради мира на Украине (уверена — это зависит от каждого из нас) взяла на себя молитвенный подвиг, начиная с октября ходить ко причастию каждую субботу. Хотела в воскресенье, да батюшка не благословил: «Вы что, собрались и в субботу голодать?» — «В субботу у меня времени вечером больше, могу приготовиться хорошо». — «Не разрешаю». Как человеку занятому дал Ангелине Ивановне послабление, в обязательном порядке благословил читать накануне только канон ко причащению, в остальные дни подготовки к таинству — читать каноны по возможности. И говеть только в пятницу.

Пламенная Клава ходила в августе крестным ходом в Почаев, он шёл с молитвой об Украине. Надо бы расспросить её подробно, что да как. В советское время крестоходцев притесняли коммунисты-атеисты, сегодня майдан вывел на свет новую армию врагов православия.

Бог дал мне хорошую память на голоса, без труда узнаю в телефонной трубке человека, с которым не виделся и не разговаривал много-много лет. Обращаясь мысленно к женсовету, слышу горячий голос Клавы, напористый, убеждающий (доктор всё-таки) Ангелины Ивановны, с нотками артистизма (режиссёр как-никак) Людмилы Ивановны, мелодичный, богатый обертонами — Татьяны Николаевны… Молю Бога услышать дорогое сердцу многоголосие в недалёком будущем наяву…

Комментарии

Алла Немцова

Прочитала, Сергей, как только опубликовали повесть. Но все не получалось отозваться. Галина нашла замечательно точные слова, присоединяюсь к ним. Да, произошло то, во что и ум, и сердце отказываются верить: не будет той Украины, которую мы знали и любили, и всем нам придется адаптироваться к новой реальности.

А повесть очень понравилась. Женские персонажи просто великолепны, и как чувствуется за тонкой иронией и улыбкой авторская к ним симпатия. 

СпасиБо за память о Вадиме Негатурове. Недавно прочитала книгу о нем. Большой был человек, настоящий. Впрочем, "был" - в отношении Вадима - неподходящее слово. 

Храни Бог, Сергей! Вдохновения, доброго поста и радостной встречи Светлого Праздника.

Сергей Прокопьев

Алла, спасибо за вдохновляющие слова. За понимание.

Что за книга о Негатурове? У меня получилось, будто предчувствием открыл для себя удивительного человека, началось движение к нему, и всё...

Вам, Алла, желаю весеннего настроения, вдохновляющего и солнечного. Молитвенной тишины в нашей суетной жизни, Великого и окрыляющего поста. Помогай Вам Господь.

Галина Минеева

Закончила, Сережа, читать твою повесть и порадовалась – не зря потратила время, хотя, сознаюсь, не сразу вошла в нее. Ты зацепил своим женсоветом точные и сочные пласты нашей жизни, те самые, в которые сеялись «зерна и плевелы» советской эпохой и которые проросли событиями сначала 90-х, потом цветных революций, а теперь вот – майданных и гражданских войн. Здесь и память о Вадиме Негатурове, песенной жертве  большой трагедии двух наших народов... Знаешь, читала и понимала горькое – ты написал о том, что мы потеряли и теряем. Твоя повесть не оставляет горечи при прочтении, у нее доброе послевкусие, но... над всем, тобою сказанным, есть НЕЧТО, и это нечто печальное – уже никогда не будет того, что было до войны на Украине... никогда не будет той России и той Украины, не будет, не будет роскошного сада в уютном южном дворике, потому что тот мир кончился...
Спасибо тебе, дорогой, что запечатлел в своей душе эти летящие в неведомое и грозное будущее милые женские сердца, которые олицетворяют в полной мере наши народы и наш славянский мир. Храни тебя Бог!

Сергей Прокопьев

Спасибо, Галя, за сердечное слово! Как-то вот так написалось. Конечно, было чувство, что никогда не будет той солнечной и горячо любимой  Украины. В последние лет пять она стала открываться новыми людьми, расширяться ими, и вдруг эта трагедия. Она назревала, но казалось - для кого-то просто напросто "детская" болезнь, со временем пройдёт, а хроников не может быть много.  Оказывается, хроников можно прекрасно использовать. И не так уж их мало, а приболевших вовсе не сложно дозаразить. И уходит Украина солнечной Атлантидой.

Спасибо, Галя. Что написалось, то написалось. Притягиал женсовет радостью и горечью, трагедиями и ростками преображения. Беда, что кровавая драма продолжается. Героиня одного моего рассказа вспоминает Юзовку (которая потом стала Донецком), звучало название для меня абстрактно, ни разу не довелось побывать в Донецке, а теперь без него не обходятся ни одни медийные новости. Город каждый день кричит своей болье с телеэкрана. Мы стали привыкать к этой жути, когда целенаправленно разрушается город, убиваютсялюди. И не пришлым врагом.

Но будем молиться, что остаётся делать.

Помогай тебе, Галя, Господь.