Светлана Леонтьева. Произведения

1.

Дружба – это лик Богородицы в Храме,

дружба – это солдат мраморный ребёнка спасает.

Дружба – это котёнок спасённый, тот самый,

запертый в грязном чужом сарае.

(Его спасаешь, а он кусает!

И ходишь после – рука распухла!)

Дружба – это не про медовуху,

не про похлёбку, не чай с конфетой,

словно сто грамм, стакан, сигарету.

Дружбу, мой встречный знакомый, отведать

просто не предлагают!

Дружба – это рубаху последнюю

снять и отдать. И остаться в бюстгальтере.

Это, как жилка под крестиком медная

тихо пульсирует. Дружбу с писателем –

только не с ним! Словно Гамлета с Йориком,

как Терпсихора дружит с Истоминой,

Я нынче еду – оконные дворники

Наденем МЫ ЖАР-ПТИЦ РУБАХИ

1.

В иерархию эрзянских фонемных пустот,

как мне, языков сих не помнящей, встроится?

И как не вкусить мне от этих щедрот?

Как бабушек этих понять – в замусоленных

халатах фланелевых, стоптанных тапочках?

О, как они ловко орудуют, быстренько,

узлами скрепляют масксетные тряпочки,

масксети –

защита от вражеских выстрелов…

Я не понимаю слова по-эрзянски,

но губы мои шепчут нечто заветное,

и челюсть выпячивается мокшански

во что-то сияющее,

в что-то светлое.

Какие же ловкие пальцы у школьников,

какие же светло-кудрявые локоны!

Они молоком расстилаются шёлково,

текут по затылку, по шее и около.

УЧЕНИЕ О КОРОЛЕНКО-ГРАДЕ

1.

Короленко-град произрос на холме,

как под этим холмом два ручья разлеглись,

один вверх в Нижний Новгород между камней,

а второй самый крошечный вниз.

И бегут, и полощутся оба ручья,

на Волыни рождается свет янтаря,

у Камянки-реки. где снуют светляки,

где Миргород в Житомир как будто провис.

И Россия его позвала. Она всех

принимает и пестует лучших сынов,

В Спас Ореховый сердце, как крепкий орех,

а на Яблочный Спас зреет яблочный сок.

Приняла, обняла, посадила к столу.

ох, и знатны на Волге, чай, наши чаи!

Не люблю возводить ни хулу, ни хвалу,

а сегодня хвалить я хочу, лишь хвалить.

Слог упрямый.

***

Расскажите об этом, если я не смогу!

Если вдруг потеряю голос, гортань и уста мои!

Если вдруг языком вырву яростную строку

безголосыми ямбами!

Если лягу я вдруг подбородком на это стекло,

если просто не стану вдруг птицею я белошеею,

про войну расскажите, осколками, как нас секло,

протянитесь вот также траншеями,

блиндажами, окопами, сетками от бпла

и носками из шерсти, что связаны в Русском Поречном.

Мы войною пропахли насквозь. Ибо есть просто два,

два конца у войны нас двухсотили и нас калечили.

Всё равно вперёд шли. И не надо об этом молчать!

О ребёнке убитом, о Горловке, ставшей Мадонной.

Я – сама эта мать! Эта скорбная – в камне – чей плат

***

Вот как представлю, что могли мы потерять

свою страну на стыке века с веком,

как мы теряли человека в человеке,

как в матери свою теряли мать –

алкашку, спившуюся в синяках и шишках.

Вот, как представлю, понимаю, слишком

мы, русские, - доверчивый народ.

Глядите на Китай! На панду с мишкой,

Конфуция, что никогда не врёт

и даже смертью он не врёт, как комплекс

нравоучений и, как правил свод.

Что нас подтачивает? То ли запах вишен?

Поля с ромашкой? Творог, хлеб и мёд?

Иль близость смерти? О, скажи, где жало.

Или Чернышевского известнейший вопрос?

…Я чуть дитя тогда не потеряла

от пере-доз!

И до сих пор мои трясутся руки,

Да, ты права – мы сами были с тобой твердолобы,

словно по минному полю шли (для себя клали мины!),

И наизнанку уста – мы,

горла,

тугие утробы.

Я ли тебе кричала, ты ли кричала мимо!

Полем шли комариным (Ох уж, мне эти укусы!),

лесом шли мы змеиным, пасекою пчелиной.

Но меня боль душила! (Как говорят абьюзер –

боль моя!) Много боли! Напополам – рубила…

Это я так дружила: ты, боль и я чуть с краю.

Просто – плохой характер. Но я совсем не злая.

Если бы жить стерильно. Не совершать перегибов.

Если бы, как от Матфея, Марка, от Иоанна!

Если бы вовсе не Сирин. Если бы просто «спасибо»

мне научиться выпрастывать бережно и гортанно!

То не ругались правители,