Вы здесь

Две правды мира

Так что же такое человек? Это существо, которое всегда решает,
кто он. Это существо, которое изобрело газовые камеры.
Но это и существо, которое шло в эти камеры,
гордо выпрямившись, с молитвой на устах (В. Франкл).

Два пути предложил я тебе — благословение и проклятье,
путь жизни и путь смерти, избери жизнь,
чтоб жил ты и потомство твое (Втор. 30:19).

Вчера я встретила на улице человека лет тридцати, мужчину, на лице которого заметила гримасу духа времени, но она плохо держалась на нём, не шла ему. Он, явно, верил духу времени, верил, что подл и нахален, зол и бесчеловечен — что должен быть таковым, иначе его не за что уважать. Верил, но не был таким: внутри он был добр и светел. Кто знает, быть может, мне всё это только почудилось, но в лице этого случайного прохожего я обрела нового вопрошающего.

Как любой творческий человек, я всё время собеседую с некоей реальностью, слышу вопросы, которые звучат во времени и пространстве, здесь и сейчас, и как бы ищу ответы на них в процессе творчества. Пишу не о том, о чём хочу, а о том, что не даёт покоя, что звучит как вопрос, поставленная на рассмотрение проблема. В зависимости от Вопрошающего (целостной реальности) или вопрошающего (отдельно взятого индивида) в душе происходит актуализация того или иного творческого центра... Нынче мир ослеп и оглох по отношению к одной правде, а встреченный вчера человек — к другой. Благодаря последнему поговорим об обеих.

Если взглянуть на мир и человека в мире «с высоты птичьего полёта», то есть, обращая внимание на главное и игнорируя второстепенное, нетрудно будет заметить, что мир и человек растянуты как бы меж двух полюсов, меж двух правд, как между Каином и Авелем. И в истории они актуализируются поочерёдно: люди всякий раз помнят лишь одну из правд, забывая другую. И в разные эпохи художники, творцы и мыслители, помогают вспомнить ту, которой не хватает, потому что истинное, целостное знание предполагает знание обеих правд. Без этого невозможно быть здравомыслящим и адекватным — видящим по-настоящему.

Первая правда: Христос распят; вторая правда: Христос воскрес. Это две правды о мире и человеке, которые должен помнить каждый — о себе. Первая правда — правда о деле рук человеческих, вторая правда — свидетельство любви Божией. Первую правду соделали мы, люди; вторую — Богочеловек Христос, ставший одним из нас (то есть, по сути, Бог). Всё сказанное можно сформулировать иначе. Правда первая — человек страшен, правда вторая — человек прекрасен. Способный вместить обе эти правды о человеке — воистину мудр.

Кто-то может спросит: а зачем помнить о страшном? Не лучше ли фокус внимания держать только на прекрасном? Любой однозначный ответ будет ошибочным, потому что вообще, теоретически, отвечать на такой вопрос вряд ли полезно. Он требует конкретики. В разных обстоятельствах для равновесия нам нужно усиливать в себе то одну правду, то другую, чтобы иметь верное суждение о происходящих процессах, чтобы давать верную оценку своим и чужим действиям и, наконец, чтобы адекватно действовать, согласуясь с поставленными временем и обстоятельствами задачами.

Есть одна особенность человеческого восприятия, которая оформлена Бернардом Шоу в неутешительную формулу: история ничему не учит. Причина этого феномена в отстраненном восприятии событий истории. Всё, что случилось когда-то, случилось не с нами — с ними. Так чувствует историю преобладающее большинство людей. Это обстоятельство мешает видеть в себе причины множества чудовищных преступлений, которые уже случались с нами.

Освенцим (как факт и как символ всех человеконенавистнических действий) уже был в нашей истории, не чувствовать этого исторического факта частью своей личной беды значит не знать, не понимать очень важного о человеке. Той первой правды, которая заставила немецкого философа Теодора Адорно обратиться к общественности с вопросом «Возможна ли поэзия после Освенцима?». Он приводит аргументы и решительно  утверждает: «После Освенцима любое слово, в котором слышатся возвышенные ноты, лишается права на существование».

Мне искренне хочется, чтобы читающие эти строки услышали вопль-вопрошание Теодора Адорно, поняли о чём он предлагает задуматься. Но услышать его может лишь тот, кто сам родил в себе аналогичный вопрос. Величайшая пошлость жить так, словно Освенцима (как факта и символа) не было, потому что он есть и сейчас. Освенцим, как и распятие Христово, длится до сих пор — в нас. Наши преступления длятся и будут длиться до конца веков. Христос снова и снова распинается — нами. Человек — преступник, чудовище, способное на кровожадность, которую и вообразить страшно. Ни один хищный зверь не может приблизиться в этом к человеку  — только диавол. Помня первую правду, человек не будет заигрывать со страстями, он будет бояться их и вопить к Богу о помощи. Но для этого ему необходимо знать и помнить о второй правде — Христос воскрес. Человек может быть прекрасным — может! Это и есть Благая весть, которую по-настоящему понимает и воспринимает только тот, кто помнит в себе распинателя и убийцу, кто понимает сколь ужасен человек в своей низшей точке, в своей первой правде.

По-настоящему время «после Освенцима» началось уже после убийства Каином Авеля — на заре человеческой истории и с тех пор длится в нас. Кульминация — Распятие Христа. Но плотность процесса нарастает во времени по мере новых научно-технических открытий, дающих каинам всё новые средства для издевательств над авелями и кровожадных убийств. Плотность жизни человеков, зачастую, — лишь плотность зверств. Глобализация мира — путь к глобальной катастрофе, ибо человек без Бога (без вопрошания Бога, без вопрошания к Богу) — монстр. Как сказал один из современных историков: «плёнка культуры на человечестве очень тонка», из-под неё всегда торчит кровожадная мина. Осознание этого привело Адорно к его вопрошанию, суть которого можно свести к следующему: имеем ли мы право разглагольствовать о прекрасном и высоком, если Освенцим — возможен?  Он говорит о «позоре», выпавшем «на долю теологии»: «больше всего ужасают радостные вопли, с которыми позитивные религии спасались бегством от отчаяния неверующих».

Ему отчасти вторит Примо Леви, итальянский еврей, химик по образованию, проведший 1944-й год в Освенциме. В своей книге «Человек ли это?» он вспоминает: «День закончен. Понемногу шум стихает, и я слышу и вижу с третьего яруса своих нар, как молится Кун. Надев на голову шапку, истово кланяясь, он громким голосом благодарит Бога за то, что его не отобрали. Видно, Кун не в своем уме. Разве он не видит Беппо, двадцатилетнего грека, который послезавтра отправится в газ? Беппо, который молча, без единой мысли лежит на соседних нарах и, зная, что его ждет, смотрит остановившимся взглядом на лампочку? Разве Кун не знает, что в следующий раз — его очередь? Неужели он не понимает, что сегодня сделана была великая мерзость, которую никакой молитвой не замолить, никаким искуплением не искупить, за которую виновным никогда не выпросить прощения? Если бы я был Богом, то швырнул бы эту молитву Куна обратно на землю».

Действительным позором является забытье, нечувствительность к человеческому горю и позору, к пролитой крови невинных жертв и поруганию человеческого достоинства, которых мы смеем не замечать. Мы можем жить так, словно этого нет и не было под солнцем, словно мы «белые и пушистые» не понарошку, а всерьёз. Но всерьёз мы только убиваем. Прекрасными нас делает Господь (если мы Ему позволяем), который до сих пор страждет из-за нас. Забывать об этом, не помнить, значит не быть способными к покаянию.

Вы, что живете спокойно
В теплых своих жилищах,
Вы, кого дома по вечерам
Ждет горячий ужин и милые лица,
Подумайте, человек ли это —
Тот, кто не знает покоя,
Кто работает по колено в грязи,
Кто борется за хлебные крохи,
Кто умирает по слову «да» или «нет».
Подумайте, женщина ли это —
Без волос и без имени,
Без сил на воспоминанья,
С пустыми глазами, с холодным лоном
Точно у зимней лягушки?
Представьте, что все это было:
Заповедую вам эти строки.
Запечатлейте их в сердце,
Твердите их дома, на улице,
Спать ложась, просыпаясь.
Повторяйте их вашим детям.
А не то пусть рухнут ваши дома,
Пусть болезнь одолеет,
Пусть отвернутся от вас ваши чада.

(Примо Леви «Человек ли это?», перевод Е. Солоновича).

Но есть и оправдание этой беспамятности. Далеко не каждый может понести столь жёсткую правду о человеке. Не каждый настолько верует во Христа и Его победу, чтобы иметь силы помнить.  Тяжела, слишком тяжела первая правда о человеке, потому в нас существует некий защитный механизм.  На сознании как бы стоит предохранитель, который не позволяет в полноте увидеть  наше человеческое, опустившееся до диавольского.

В романе Л. Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик», написанном на основе реальных биографий и событий, приводится пример неверия евреев в возможность планового их уничтожения. Дьявольский замысел, осуществляемый фашистами, им кажется немыслимым, невероятным, а потому — невозможным. Машина уничтожения евреев уже вовсю работала, а они — не верили. Им казалось, что убийства — это просто случайности, которые неизбежны во время войны.

Виктор Франкл (австрийский психолог, психиатр, невролог), на долю которого выпали три года фашистских лагерей,  в своей книге «Скажи жизни да!» писал: «Психиатрам известна картина так называемого бреда помилования, когда приговоренный к смерти буквально перед казнью начинает, в полном безумии, верить, что в самый последний момент его помилуют. Вот и мы озарились надеждой и поверили — это не будет, не может быть так ужасно».

Примо Леви: «Вот он, уже у нас перед глазами, уже под нашими ногами, тот самый немецкий поезд, пресловутый поезд в один конец, о котором мы слышали столько страшных рассказов и все равно не могли поверить. Да, так оно и есть, нас не обманывали: товарные вагоны, запертые снаружи и безжалостно, до отказа забитые, точно бросовым грузом, мужчинами, женщинами, детьми, чей путь лежит в никуда, в пропасть, на дно. Только теперь в вагонах — мы сами». И, как результат всеобщего неверия в реальную возможность дьявольских злодеяний, неверное отношение к жертвам концлагеря: «Мы были неприкасаемыми для большинства вольных. Все они, с той или иной степенью откровенности, демонстрировали нам свое отношение, колеблющееся от презрения до сочувствия, считая, что раз мы попали сюда, раз нас содержат в таких условиях, значит, дело с нами не чисто, значит, есть на нас какая-то тайная и ужасная вина» («Человек ли это?»).

Кажется прп. Амвросий Оптинский накануне революции говорил: «На одном конце деревни будут расстреливать, а на другом скажут: до нас не дойдёт». Это некая защитительная вера в доброту мира и человека (в чудо), которая спасает от предельного ужаса — она сродни чувству: я никогда не умру.

Писатель Сергей Довлатов сформулировал ещё один принцип: «Беда хороших людей в том, что они всех подозревают в порядочности». Да, именно поэтому не всякий святой человек может быть хорошим духовником. Неискушенный во зле, не ведающий что такое настоящая победа над злом, не видит зла, а потому не годится в «генералы» духовной брани.

Сегодня мир всерьёз заигрывает со своими демонами — приблизилось время настоящих битв и сражений, потому розовые очки сегодня  вредны. Но тому, кто настолько невинен, что верит в фальшивые ценности современного мира, сегодня стоит вспомнить о подлинных ценностях, главная из которых — высшая правда о человеке, Христос в нас. «Не бойтесь, Я победил мир» — говорит Христос именно тем, кто научился бояться. Тем же, кто ещё не дорос до  страха, быть может, пришло время трезво поглядеться в зеркало истории и увидеть образину, которая прячется под тонкой плёнкой культуры. Этот страх перед безбожным человеком, в конечном итоге, преодолевается Христом и во Христе, но он  необходим сегодня. По крайней мере, он необходим нам, «розовым» христианам, до сих пор не понявшим от чего спасает Спаситель. «Ведь чудо всегда ждет нас где-то рядом с отчаянием» (Ремарк), и, как знать, есть ли к нему другой путь. Быть может, право на чудо можно заслужить только вопрошанием о нём на пределе отчаяния? Быть может, мы настолько усваиваем победу Христову, насколько в ней нуждаемся? Не умозрительно, а реально — как голодный нуждается в еде, как жаждущий нуждается в питье. Именно поэтому подвижники уходили в самые неподходящие для жизни места - чтобы иметь нужду в Боге, чтобы не иметь возможности выжить без Бога.

В любом случае верно подытожил омилиец прот. Андрей Кульков: подлинное целомудрие, «может быть, в том, чтобы, когда монастырские стены разрушит дикая толпа, а тебя пинком с пьяной бранью вышвырнут в мир, — сохранить сад в своем сердце, что бы с тобой и этим садом не делали одичавшие люди...». Дивный сад человеческого сердца, в котором, как и прежде, до грехопадения, ходит любящий Господь — он стоит в центре мира как крепость, которую люди то защищают, то сдают на поругание врагу. Этот сад длится в нас вечно, и битва за него кончится лишь с окончанием времён. Одержать победу в ней человеку невозможно, только Богу, в том числе Богу в человеке. Вторая правда о мире и человеке — последняя правда. Можем ли мы вместить её?

См. также:

Комментарии

«Прежде чем мы обратимся к психологической характеристике последней фазы психологических реакций заключенных — фазы освобождения, зададим отдельный вопрос, занимающий психологов вообще и, в частности, тех из них, кто сам пережил лагерь: вопрос о психологии лагерной охраны. Как это возможно, чтобы обычные люди, из плоти и крови, могли делать с другими людьми то, что они делали? Да и те, кто впервые слышал о трагедиях концлагерей, спрашивали: возможно ли это чисто психологически? Чтобы ответить на этот вопрос, не входя в подробности, надо сказать следующее: во-первых, среди охранников в лагере были безусловные садисты, в строгом клиническом смысле этого слова.
Bо-вторых, таких садистов специально отбирали, когда было нужно составить очень жестокую команду. Мы уже говорили о том, что в огромной массе заключенных в более выгодном положении оказывались крайне эгоистичные, жестокие личности, побеждавшие в борьбе за выживание, становившиеся помощниками помощников, слугами палачей. К их негативному отбору в лагере добавлялся еще естественный отбор садистов.
Что доставляло удовольствие садисту? Вот, к примеру, в сильнейший мороз, совершенно не защищенные от холода своей жалкой одеждой, мы работаем на открытом воздухе, в котловане. Правда, нам разрешено по очереди, примерно раз в два часа несколько минут погреться у походной железной печурки, которую топят здесь же собранными сучьями и ветками. Для нас эти минуты, конечно, — большая радость. Но всегда находился какой-нибудь бригадир, надсмотрщик, который самолично запрещал это и пинком сапога отшвыривал в снег печурку со всем ее благостным теплом. И по выражению его лица было видно, какое наслаждение он получает, лишая нас возможности погреться. И если кто-то из эсэсовцев мог считать, что ему не к лицу заниматься чем-либо подобным, то у него всегда находились подчиненные, специализирующиеся на издевательствах, которые делали это совершенно беспрепятственно.
В-третьих, надо заметить, что большую часть лагерной охраны составляли люди, просто отупевшие от тех огромных доз садизма, ежедневными свидетелями которого они оставались годами. Эти закосневшие в своем относительно благополучном существовании люди не были, впрочем, ярыми садистами в своих владениях, но против садизма других они, конечно, не возражали.
В-четвертых, не умолчим вот о чем: и среди наших стражей были «саботажники». Я хочу упомянуть только начальника того лагеря, где я находился в последний период и из которого был освобожден, — эсэсовца. После освобождения лагеря выяснились обстоятельства, о которых раньше знал только главный врач, тоже заключенный: этот начальник тратил немалые деньги из своего собственного кармана, чтобы приобретать в аптеке ближайшего селения лекарства для заключенных. Эта история имела продолжение. После освобождения заключенные-евреи спрятали эсэсовца от американских солдат и заявили их командиру, что они выдадут этого человека только при условии, что ни один волос не упадет с его головы. Командир дал им в этом слово офицера, и только тогда ему был представлен этот эсэсовец. Американское командование снова назначило его начальником лагеря, и он организовывал для нас питание и сбор одежды среди населения окрестных деревень.
А староста этого лагеря, заключенный, был более жестоким, чем все эсэсовцы вместе взятые. Он бил заключенных где, когда и сколько мог, в то время как начальник лагеря, насколько мне известно, ни разу не поднял руки на «своих» лагерников.
Из этого следует вот что: если мы говорим о человеке, что он - из лагерной охраны или, наоборот, из заключенных, этим сказано еще не все. Доброго человека можно встретить везде, даже в той группе, которая, безусловно, по справедливости заслуживает общего осуждения. Здесь нет четких границ! Не следует внушать себе, что все просто: одни - ангелы, другие - дьяволы. Напротив, быть охранником или надсмотрщиком над заключенными и оставаться при этом человеком вопреки всему давлению лагерной жизни было личным и нравственным подвигом. С другой стороны, низость заключенных, которые причиняли зло своим же товарищам, была особенно невыносима. Ясно, что бесхарактерность таких людей мы воспринимали особенно болезненно, а проявление человечности со стороны лагерной охраны буквально потрясало. Вспоминаю, как однажды надзиравший за нашими работами (не заключенный) потихоньку протянул мне кусок хлеба, сэкономленный из собственного завтрака. Это тронуло меня чуть не до слез. И не столько обрадовал хлеб сам по себе, сколько человечность этого дара, доброе слово, сочувственный взгляд.
Из всего этого мы можем заключить, что на свете есть две «расы» людей, только две! — люди порядочные и люди непорядочные. Обе эти «расы» распространены повсюду, и ни одна человеческая группа не состоит исключительно из порядочных или исключительно из непорядочных; в этом смысле ни одна группа не обладает «расовой чистотой!» То один, то другой достойный человек попадался даже среди лагерных охранников.
Лагерная жизнь дала возможность заглянуть в самые глубины человеческой души. И надо ли удивляться тому, что в глубинах этих обнаружилось все, что свойственно человеку. Человеческое - это сплав добра и зла. Рубеж, разделяющий добро и зло, проходит через все человеческое и достигает самых глубин человеческой души. Он различим даже в бездне концлагеря.
Мы изучили человека так, как его, вероятно, не изучило ни одно предшествующее поколение. Так что же такое человек? Это существо, которое всегда решает, кто он. Это существо, которое изобрело газовые камеры. Но это и существо, которое шло в эти камеры, гордо выпрямившись, с молитвой на устах».

Виктор Франкл - австрийский психолог, бывший узник нацистского концентрационного лагеря.

Правда первая — человек страшен, правда вторая — человек прекрасен. Способный вместить обе эти правды о человеке — воистину мудр.

Ни один хищный зверь не может приблизиться в этом к человеку  — только диавол. Помня первую правду, человек не будет заигрывать со страстями, он будет бояться их и вопить к Богу о помощи. Но для этого ему необходимо знать и помнить о второй правде — Христос воскрес. Человек может быть прекрасным — может! Это и есть Благая весть, которую по-настоящему понимает и воспринимает только тот, кто помнит в себе распинателя и убийцу, кто понимает сколь ужасен человек в своей низшей точке, в своей первой правде.

Светлана! Низкий вам поклон за эту статью. О, если бы её захотели прочесть люди, окружающие нас каждый день. Мир, в котором мы сейчас живём, так далёк от этих великих истин. Надо научиться нам, быть всегда на чеку, чтобы то чудище, обитающее в нас, боялось нашей веры и не высовывало носа до скончания времён. Храни вас Бог!

Спаси Бог, рада Вам, Валюша. Что ж до мира, мне кажется от нас всё зависит - от Христовых. Мы должны работать для этого Христом и во Христе - ради просвещения мира. Мы должны служить нашим окружающих в свою меру. А всё остальное - не наше дело. Каждый, в ком томится Христос, может быть пойман Христовыми ловцами человеков. Но может и, наоборот, обозлиться ещё больше, явив свою дьявольскую суть. Собирать для Христа Христово - наше дело, а чуждое само будет противиться.

Да Вы всё это и без меня знаете, в своём прекрасном стихотворении недавно писали об этом. Я, кстати, полюбившуюся строку взяла в цитатник омилийский

Трать свою душу, трать!

И взяла её эпиграфом для одной из своих статей, которая пока остаётся в работе.

Зинаида Полякова

 Потрясена. Сколько боли, сопереживания и беспокойства о человеке в Вашем эссе, Света. Отозвалось  сердце, заволновалось. Размышляет.

В разных обстоятельствах для равновесия нам нужно усиливать в себе то одну правду, то другую, чтобы иметь верное суждение о происходящих процессах, чтобы давать верную оценку своим и чужим действиям и, наконец, чтобы адекватно действовать, согласуясь с поставленными временем и обстоятельствами задачами.

Человек может быть прекрасным — может! Это и есть Благая весть, которую по-настоящему понимает и воспринимает только тот, кто помнит в себе распинателя и убийцу, кто понимает сколь ужасен человек в своей низшей точке, в своей первой правде.

Тяжела, слишком тяжела первая правда о человеке, потому в нас существует некий защитный механизм.  На сознании как бы стоит предохранитель, который не позволяет в полноте увидеть  наше человеческое, опустившееся до диавольского.

Быть может, право на чудо можно заслужить только вопрошанием о нём на пределе отчаяния? Быть может, мы настолько усваиваем победу Христову, насколько в ней нуждаемся? Не умозрительно, а реально — как голодный нуждается в еде, как жаждущий нуждается в питье. Именно поэтому подвижники уходили в самые неподходящие для жизни места - чтобы иметь нужду в Боге, чтобы не иметь возможности выжить без Бога.

Дивный сад человеческого сердца, в котором, как и прежде, до грехопадения, ходит любящий Господь — он стоит в центре мира как крепость, которую люди то защищают, то сдают на поругание врагу. Этот сад длится в нас вечно, и битва за него кончится лишь с окончанием времён. Одержать победу в ней человеку невозможно, только Богу, в том числе Богу в человеке.

Спасибо!
 

"И, как результат всеобщего неверия в реальную возможность дьявольских злодеяний, неверное отношение к жертвам концлагеря: «Мы были неприкасаемыми для большинства вольных. Все они, с той или иной степенью откровенности, демонстрировали нам свое отношение, колеблющееся от презрения до сочувствия, считая, что раз мы попали сюда, раз нас содержат в таких условиях, значит, дело с нами не чисто, значит, есть на нас какая-то тайная и ужасная вина» («Человек ли это?»)."

Как ужасно это! Ни в чём не виновные люди страдают и их осуждают за страдание потому, что не могут представить такой несправедливости. Это ужасно подло и при этом закономерно.

Да, это ужасно.И это не единичный случай, а закономерность - Вы правы.

Вообще тема более чем актуальная. Если мы не будем готовы, всё может повториться и в куда больших масштабах, чем было. Все процессы, необходимые для осуществления этого кошмара, уже запущены в обществе. Спать нельзя...

СпасиБо за отзыв pinguins

Тяжела, слишком тяжела первая правда о человеке, потому в нас существует некий защитный механизм.  На сознании как бы стоит предохранитель, который не позволяет в полноте увидеть  наше человеческое, опустившееся до диавольского.

В психологии есть такой термин "психологическая инкапсуляция" (по К. Левину (его термин) - поведение, предотвращающее переживание индивидом болезненно воспринимаемых ситуаций.) То есть человек осознанно старается избегать той самой страшной правды о человеке, которая открывает бездну страха и отчаяния. Я думаю о том, что человек защищается, уклоняясь и избегая правды, закрываясь в самом себе, в той иллюзии, которую он создал в себе и о себе. Но как только приходит понимание, что безусловной защитой и я бы сказала абсолютной величиной сохранения человеческой сути является Христос, вот тогда наряду с уже существующим внутренним страхом появляется неугасимая надежда. А надежда, как известно "не постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам." (Послание к Римлянам 5:3-5)​

И ещё один психологический феномен, о котором хорошо сказал и описал его на личном примере психолог, врач, психиатр Виктор Франкл, на долю которого выпали страшные испытания - три года фашистких концлагерей. Вот что он писал об этом в своей книге "Скажи жизни да!":

Психиатрам известна картина так называемого бреда помилования, когда приговоренный к смерти буквально перед казнью начинает, в полном безумии, верить, что в самый последний момент его помилуют. Вот и мы озарились надеждой и поверили — это не будет, не может быть так ужасно. Ну посмотрите же на этих краснорожих типов, на эти лоснящиеся щеки! Мы еще не знали тогда, что это — лагерная элита, люди, специально отобранные для того, чтобы встречать составы, годами ежедневно прибывавшие в Аушвиц. И, ободряя новоприбывших своим видом, забирать их багаж со всеми ценностями, которые, возможно, припрятаны в нем, — какой-нибудь редкой вещицей, ювелирным изделием.

Во временной жизни мы все приговорены, но тем не менее подавляющее большинство стараются изо всех сил спасти бренное тело вместо того, чтобы спасать душу. И эта иллюзия, этот бесконечный "бред помилования" не даёт в полной мере осознать трагизм человеческого существования. Таким образом те, кто находится в непрерывном бреду, смеются над теми, кто пытается открыть правду, докричаться, достучаться.

Светочка, очень здорово раскрыта тема, и мне кажется, что это только начало разговора. И спасиБо тебе огромное за то, что ты пытаешься привлечь к разговору читателей!

Радости и помощи Божьей! sun
 

Интересно про бред помилования. Подумаю, может стоит добавить в статью (полезная цитатка). СпасиБо, Танечка, за просвещение!

Знаешь, мне повезло лично наблюдать нечеловеческий ужас в душе обывателя от малейшего прикосновения к рельным проблемам. Им действительно проще спать, не знать, не видеть. Основание их личности в обыденном, сейчас все эти основания шатаются, и они слышат это шатание и сильно страдают. Верующим намного проще глядеть правде в глаза. Но в том и беда, что зачастую верующие играют в ту же игру. Этого принять уже невозможно.

Радости и крепости сил! rainbow

Хорошая, мощная статья. Серьезная. Есть в фильме Федора Бондарчука «Сталинград», который сейчас все ругают, замечательный образ: наши солдаты, переправившиеся через Волгу, рвутся вверх на крутой берег, несмотря на то, что сверху на них льется горящий бензин, и, объятые пламенем, они врываются в немецкие окопы, превращая в смертельной схватке и врагов в живые факелы. Это мощная сцена. Уже по ней одной понятно, кто и какими усилиями перевел стрелки войны, почему мы победили. Это предел народного терпения и человеческих возможностей, а дальше начинается запредельное. И наши солдаты превращаются в воинов Христовых. Последняя сцена, когда они, несколько человек, оставшихся в доме, наводят огонь собственной артиллерии на себя, об этом свидетельствует: они исполнили заповедь Христову, положили жизнь «за други своя». К чему это я? К тому, что ругают фильм как раз те, кто привык видеть про войну карамельные фильмы, кто смотрит на настоящее и прошлое через розовые очки. И в храмах у нас при входе очень часто раздают не только косынки и тряпки-юбочки, но и, образно говоря, «розовые очки», мол, нас это не касается. Между тем, о. Даниила Сысоева застрелили прямо посреди Москвы, прямо в храме! Он не носил розовых очков. У генерала Ермолова, грозы Кавказа, был личный флаг, на котором вместе с Адамовой главой имелась надпись: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь!» А мы во что верим? В ИНН? В «лютиков монастырь»? В приворот-отворот? И грош нам тогда цена. А мы должны смотреть поверх грядущего духовного Сталинграда на воскресшего и «паки грящего» Христа. Тогда достанет сил подняться к нему в гору, пусть и навстречу льющемуся огню... Вот какие мысли появились после Вашей статьи! Еще раз спасибо!

Тогда достанет сил подняться к нему в гору, пусть и навстречу льющемуся огню...

Да, надо стать одним с Богом, чтобы так желать этого единства, чтоб и под огнём вражеским сохранялась жажда -  жажда жажд, главная жажда жизни. СпасиБо!

Рада Вам, дорогой о. Андрей! rainbow

" Вторая правда о мире и человеке — последняя правда. Способны ли мы принять её?"

Способны ли мы принять её без попыток гуманизации своих страстей?

СпасиБо за статью.

Принять, воспринять, усвоить... Сделать своей эту Божию реальность. Мы больше мечтаем о себе, грезим, фантазируем. Всё, что мы имеем - лишь наши грёзы.

Я думаю, что мы ровно настолько усваиваем победу Христову, насколько в ней нуждаемся. Не умозрительно, а реально - как голодный в еде нуждается, как жаждущий в питье. Именно поэтому подвижники уходили жить в самые неподходящие для жизни места - чтобы иметь нужду в Боге, чтобы не иметь возможности выжить без Бога.

СпасиБо Вам, Надежда rainbow

Инна Сапега

Так интересно! хотя слово не то, здесь не интерес, а что-то более глубокое. Твоё эссе читаешь не с интересом, а с трепетом и содроганием.

Знаешь, так получилось, я сейчас писала исповедь молодой жены - рассказ, не рассказ, так - зарисовка (пока в черновике). И тоже задумалась о том, что в нас есть эти два мира - человек ужасен и человек прекрасен. Я задумалась о жажде оправдания, желания, чтобы среди твоего ужаса кто-то увидел бы в тебе красоту!

Вообщем, спасибо тебе, друг, что мы снова на одной волне, хотя я на поверхности плаваю, а ты в самую гущь ныряешь!

Инна

Я задумалась о жажде оправдания, желания, чтобы среди твоего ужаса кто-то увидел бы в тебе красоту!

Да, это ещё один параметр, ещё один ракурс. Так жаждать оправдания, признания своей хорошести,как жаждет человек, может только тот, кто знает о каком-то проступке, мешающем считать себя хорошим. Верно!

СпасиБо, Инна, за собеседование rainbow

   Света, эссе, как крик души. 

Быть может, право на чудо можно заслужить только вопрошанием о нём на пределе отчаяния?

  Действительно, нужно дойти до точки невозврата, где остаётся только "вопиять" о чуде, а для этого, конечно, нужно снять "розовые очки" и смело смотреть правде мiра в глаза.

Дивный сад человеческого сердца, в котором, как и прежде, до грехопадения, ходит любящий Господь — он стоит в центре мира как крепость, которую люди то защищают, то сдают на поругание врагу. Этот сад длится в нас вечно, и битва за него кончится лишь с окончанием времён. Одержать победу в ней человеку невозможно, только Богу, в том числе Богу в человеке. Вторая правда о мире и человеке — последняя правда. Способны ли мы принять её?

    Только с Господом. Без него силёнок не хватит. Светочка, спасиБо.sun

Ну, вряд ли крик - скорее, анализ, размышление, подведение итогов и делание выводов. Кричат иначе по-моему. Это эссе - обнаружение проблемы, которую большинство не видит, отказывается видеть. Диагноз, так сказать girl_crazy

СпасиБо, Танюша, за труд прочтения и отзыв rainbow