Вступление

Перевод Тамары Сильман

Кто б ни был ты, но вечером уйди
из комнаты, приюта тесноты;
на даль пространств за домом погляди,
кто б ни был ты.
И взглядом утомленным отдели —
прикован долго был к порогу он —
то дерево, что высится вдали,
и небо для него возьми как фон.
Ты создал мир. Великий и простой.
Как слово, что молчаньем рождено.
Но вот тебе познать его дано,
и в этот миг ты взор потупишь свой...

Мальчик

Перевод Тамары Сильман

Перевод Бориса Пастернака

Благовещение

Слова ангела 

Ты к Господу не ближе нас,
Он ото всех далёк.
Но лишь тебя в чудесный час
благословляет Бог:
ведь так ни у одной из жён
не светятся персты.
Я — день, я — влагой напоён,
но древо только ты.

Я утомлён, путь долог мой,
прости, не я сказал,
что Тот, кто в ризе золотой,
как солнце, восседал,
послал тебе, мечтающей,
виденье с высоты:
смотри: я — возвещавший,
но древо только ты.

Развернуты мои крыла
над кровлею жилья:
так одинока не была
ты никогда — ведь я
чуть виден в комнате твоей,
мои слова просты:
я — дуновенье меж ветвей,
но древо только ты.

С Ольгой Седаковой беседует Антон Нестеров

А.Нестеров: Ольга Александровна, Вы переводили Элиота и Поля Клоделя, святого Франциска и Рильке, Эзру Паунда и Гельдерлина, Хайдеггера и Данте... И вот – Пауль Целан в Вашем переводе. Чем предопределен выбор Вами того или иного поэта в собеседники? Или правильнее – соработники? Учитывая, что есть поэты, с которыми Вы беседуете – но не переводите. И что потом, когда перевод уже произошел, остается в виде эха, каких-то реакций в Ваших собственных стихах?

О.Седакова: В самом деле, перевод – совсем иной род общения с сочинением и автором, чем чтение, скажем, или даже исследование. Перевод, если его делать не цинично, “не читки требует с актера”. Я не считаю, что это вообще недопустимо, переводить цинично или, выражаясь мягче, ремесленно (говорят, Ахматова советовала молодым поэтам не слишком растрачиваться, переводя других, чтобы сохранить творческие силы на свое), но я так не могу. Обычно для меня это, в общем-то, такое же интимное занятие, как сочинение. Я переводила очень выборочно, причем выбирая не только среди авторов, но и среди того, что ими написано – не по принципу “самое любимое” или “самое лучшее”, а такое, для чего я сразу и до пробы чувствовала какую-то возможность русского соответствия. Например, прекраснейшее и любимейшее стихотворение Рильке “Благовещение” я не возьмусь переводить просто потому, что его опорное рифмующее слово – Baum, дерево. Речь Архангела у Рильке разбита на строфы, каждая из которых кончается рефреном:

Du aber bist der Baum.

(Но ты – дерево. И чего только с этим стихом ни делали русские переводчики: “Но древо ты еси” или “Но древо – это ты” и т.п.)

Джазовая импровизация на тему псалма для философа и девяти переводчиков

Нынешнее обращение к творчеству Пауля Целана (1920 — 1970) продолжает обширную публикацию, помещенную в двенадцатом номере “ИЛ” за 1996 г. в рубрике “Портрет в зеркалах”. Ее составитель Б. Дубин отмечал тогда “странное недобытие, руинное на-три-четверти-отсутствие крупнейшего и, несомненно, поворотного лирика второй половины уходящего века” в нашем отечественном литературном пространстве. С тех пор положение сильно изменилось. Фигура Целана обретает плоть, его присутствие в русском поэтическом и философском контексте становится все более ощутимым. В 1998 году в Киеве вышел первый сборник Целана на русском языке в переводе Марка Белорусца. В 1999 году в московском журнале “Контекст—9” (№ 4) опубликованы 11 стихотворений Целана в переводе Ольги Седаковой. Пауль Целан, немецкоязычный еврей из Буковины, переживший заключение в гетто, принудительные работы и гибель родителей в концлагере, вечный беженец, блестящий переводчик русской и французской поэзии, покончил с собой в Париже. Его судьба вобрала в себя трагедию ХХ века, его голос — голос пережившей эту трагедию европейской поэзии. Стало общим местом вспоминать в связи с Целаном вопрос немецкого философа Адорно: “Возможна ли поэзия после Освенцима?”

Перевод А. Глазовой

             ***
К вину и к потерянности,
с нежностью к ним склоняясь к обоим:

я гнал верхом через снег, слышишь,
я бога гнал вдаль — вблизь, он пел,
последней
была эта езда через
человеко-плетни.

Они сгибались, когда
слышали нас над собой, и
писали, и
перевирали наше ржание
на одно из
своих ображённых наречий. 

Комментарий к словарной статье

О Целане чаще всего говорят в связи с Катастрофой, как о ее свидетеле среди других свидетелей. Мне сегодня хочется говорить о Целане прежде всего как о явлении поэзии, о Целане — поэте среди поэтов, то есть: о тех возможностях (или невозможностях), которые Целан принес новейшему искусству. Гибель Целана в 1970 году, быть может, граничная дата культурной эпохи модерна. Целан — если не последний, то один из последних поэтов Новизны, поэтов Невозможного (поэтов утопии — в его очень нетривиальном употреблении этого слова).

Целан, как видно из его ранних стихов, был многим обязан французской поэзии, «абсолютной поэзии», символизму; но его внутреннее движение иное, и скорее противоположное. Там — бунт, который из стихотворной плоскости переходит в идеологическую; все это притягивается к полюсу демонизма — характернейшей вершине романтического бунта (как бодлеровские гимны сатане). Целан же… — я думаю, его сложность и его темнота, по существу, позитивны, это мир, в котором нет демонов, не предполагается никакой «злой силы» вроде сатаны. Трудность и неоднозначность тут другой природы: неясный, непроясняемый, непроницаемый образ Творца, ужас Его — сакральный ужас, но как будто вне дуализма света и тьмы, ангельского и демонического. Целановские ангелы страшны, и не по-рильковски страшны («Каждый ангел ужасен»), а очень просто: от них пахнет кровью. Но это явно ангелы, а не демоны.

Die Form — Leer Hohl-form — des Gedichts, ist auf das Gedicht wartende Herz des Dichters.
Paul Celan¹

1

Впервые имя Пауля Целана я услышала от С. С. Аверинцева (он говорил о нем как о «самом значительном немецкоязычном поэте послевоенной Европы»).

Первым стихотворением Целана, которое я прочла по-немецки, был «Псалом» (анализу «Псалма» была посвящена прекрасная статья М. И. Лекомцевой, включенная в структуралистский сборник по негативной поэтике). Как же поразил меня этот «Псалом»! С тем большей силой, что ничего биографического и исторического, ничего такого, что могло бы объяснить мне напряжение этой формы (см. эпиграф), я еще не знала. Оставалось чистое изумление поэтом такой душевной силы и прямоты, какую можно было бы ожидать от средневековых авторов, таких как Хуан-де ла Крус; на худой конец от поэтов, обращенных к «большим временам», как Рильке в «Часослове». Из этих параллелей можно понять, что жизнь, о которой речь идет в «Псалме», я опознала сначала как «внутреннюю жизнь», как то, что происходит в любовных песнях испанского монаха или в рассказах об иноческой жизни свободного художника, — что, как выяснилось впоследствии, совсем не так. Или не совсем так. Реальность «Псалма» — не «мир души», а мир истории. Быстрее всего это могло бы подсказать его «мы»: мистики, поэты «внутреннего» (Innigkeit) обыкновенно говорят о «я».

«Болящий дух врачует песнопенье»

Мы встретились с Ольгой Александровной Седаковой у нее дома. Среди картин, фотографий, книг, в том числе ею написанных или переведенных. Ольга Александровна — известный поэт, кандидат филологических наук, выпускница филологического факультета МГУ.

— Ольга Александровна, я слышал, у Вас только что вышел в Англии новый сборник стихов…

— Да, это уже моя вторая книга, выходящая в Англии на русском и английском языках. Первая была небольшой по объему, и ее переводили несколько человек. А вот эту, которую Вы держите в руках, перевел Ричард Маккейн, ведущий современный переводчик русской поэзии в Англии. В его переводе вышли Ахматова, большой том, поздний Мандельштам и другие…

Но дело, ведь, пожалуй, не в том, чтобы иметь живое впечатление, какое я имею от Загоpья, от миpовых вещей, чтобы писать о них. Боюсь, что у меня нет ОБЩЕГО поэтического языка <...>

Есть во мне сознание, слабоватое лишь в силу малого истоpического обpазования, что мы обо всем будем писать, о чем уже писали и дpевние и вообще до нас. Все пеpепишем сначала. Могут быть даже, пожалуй, пpи высоком уpовне поэтического сознания, взяты известные обpазы и сюжеты (Пpометей и т. п.).

А. Тваpдовский. Рабочие тетpади (1934)¹.

Несколько лет назад мне хотелось написать о поэтах моего поколения, к тому вpемени едва опубликованных и не обсуждаемых нашей кpитикой. (Замечу кстати, что если с публикацией Елены Шваpц, Виктоpа Кpивулина, Сеpгея Стpатановского — им я и собиpалась посвятить эти очеpки — дело с тех поp изменилось, то обсуждения, в сущности, так и не состоялось.) В то вpемя мне не пpишло в голову иного обобщающего эпитета для этой поэзии, чем другая. Начало этого обзоpа («Очеpки другой поэзии. Очеpк пеpвый: Виктоp Кpивулин»)² оказалось его концом. Быть может, сделало свое дело заимствованное название (сp.: Якобсон Р. Новейшая pусская поэзия. Набpосок пеpвый. Виктоp Хлебников. Пpага, 1921). Как известно, ни втоpого, ни тpетьего наброска Якобсон не написал. Не написала и я, ни об автоpах, упомянутых выше, ни о Иване Жданове, Петpе Чейгине и уже покинувших нас Леониде Аpонзоне и Александpе Величанском. С их опытом более всего у меня связывалось пpедставление о другой поэзии, pазнообpазную дpугость котоpой я и хотела описать.

Черные хлопья

Выпал снег, сумрачно. Месяц уже
или два, как осень в монашеской рясе
мне тоже принесла весть, листок с украинских склонов:

«Представь себе, что и здесь наступает зима ныне в тысячный раз,
в краю, где течет широчайший поток:
Иакова небесная кровь, благословленная топорами…
О лед неземной красноты — их гетман бредет
с казаками в меркнущих солнцах… Дитя, ах, платок,
чтоб закутаться мне, когда шлемы сверкают,
когда эта глыба розовая трещит, когда снежною пылью рассыпается скелет
твоего отца, растоптана копытами
песнь о кедрах…
Платок, платочек, вот только узкий, чтобы сберечь
теперь, когда ты учишься плакать, тесноту мира
рядом со мной, который никогда не зазеленеет, дитя мое, для твоего ребенка!»

Осенью кровь текла с меня, мама, снег жег меня:
Искал я сердце свое, чтобы им плакать, находил я дыханье, ах, того лета.
Было оно, как ты.
Пришла слеза. Ткал я платочек.

Целан — одна из ключевых фигур для поэзии минувшего века. В Европе и Америке он издавался и переиздавался, о нем писали и думали, комментировали и иллюстрировали… О его стихах изданы сотни книг, ему посвящены спецномера влиятельнейших интеллектуальных журналов — достаточно сказать, что только для описания всей этой громады текстов выпущено с десяток библиографических указателей…

О поэзии Целана размышляли Хайдеггер и Бланшо, Ханс Георг Гадамер и Жак Деррида, Анри Мишо и Гюнтер Грасс, Эмиль Чоран и Ив Бонфуа… В этом списке леворадикал, неомарксист Теодор Адорно — и знаток каббалы Моше Идель, литературовед Жан Старобинский и прозаик Роже Лапорт, философы Филипп Лаку-Лабарт и Эмманюэль Левинас…

Российским читателям имя американского писателя Амброза Бирса (1842–1914?) практически незнакомо. Вместе с тем в Америке он остается одним из самых читаемых и перечитываемых классиков. Бирс канонизирован академией и включен во все престижные антологии. О его творчестве написаны десятки серьезных монографий и сотни научных статей. При жизни Бирс снискал себе популярность главным образом как автор зажигательных памфлетов, остроумных стихов и энергичных афоризмов. Но вся эта часть его наследия — основная часть — оказалась прочно забытой. Сегодня о ней вспоминают только филологи, биографы писателя и архивисты.