Когда пойду на суд душой...

Когда пойду на суд душой,
Прошу я всех усиленно,
В могилу, занятую мной
За6ейте кол осиновый.

Что заслужил, то получил,
Что пользы в отпевании
Когда и часу я не жил
В любви и покаянии.

Носил одежды чернеца,
Имея норов аховский,
Неправды не было конца
Под одеяньем ангельским.

Не вспомнится такого дня,
Прожитого по-Божьему.
Прости ж, мой Ангеле меня,
За все мое хорошее!

Друзья мои! Молю в слезах,
Составьте надпись частную:
"Здесь похоронен лжемонах,
Увы ему, несчастному!"

Он был второй Искариот,
Обеты не исполнивший.
Ему награда, всяк поймет,
В утробе преисподнейшей...

Спаси вас, Господи, друзья !
Вы все прекрасно поняли
И надпись, под которой я,
С любовию исполнили.

Мной ваша преданность во гроб
Навеки в сердце впишется,
И от осиновых чащоб
Она мне эхом слышится.

Эти события произошли не так уж давно, 29 ноября 1979 года, в храме, расположенном на том месте, где Господь у колодца Иакова беседовал с женщиной-самарянкой: «Убийцы вошли в храм, ударили монаха топором крестообразно по голове, разбили челюсти. Когда он постарался выйти из церкви и позвать на помощь, топором усекли ноги в коленях. Они совершили убийство, когда тот служил вечерню и вышел к ним в епитрахили».

Из беседы кипрского журналиста Клитоса Иоаннидиса с богословом и публицистом Захарием Раптопулосом:

Да простят меня читатели, но я не буду говорить о высоком. Жизнь наша в своем повседневном течении довольно прозаична. И еще. Как сказал приснопамятный митрополит Антоний Сурожский, проповедь надо говорить не вот этим людям, а «никому, кроме как самому себе». Поэтому буду говорить применительно прежде всего к своей ситуации: отец семейства — священник, пытающийся еще и заниматься наукой, жена почти всё свое время посвящает детям, которых у нас четверо.

Все мы знаем, что такое обида, потому что обижали и обижались. Сами того не сознавая, всякий обижающий и всякий обижающийся ранят себя, так как лишают себя солнца любви. Обидчик ранит не только свою душу, но и тело: злые эмоции рождают в человеке болезненное напряжение тела, что отражается на его физическом обмене веществ и нарушает жизнь. Обидчик обижает прежде всего себя. Но и обижающийся поступает неразумно, сам себя ранит. Надо себя закрывать светлым щитом от обид, не обращать на них внимания. А что еще выше, это противопоставить обиде — любовь, кротость, великодушие. «Научитесь от Меня, — сказал Христос Спаситель, — ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим» (Мф 11, 29). Вот простая дорога к счастью, о котором часто думает человек, не зная путей к нему.

Обида может быть бессознательной. Нанесение обиды идет от гордости, желающей унизить человека, от мстительности, злобы. Обижают люди и от алчности, зависти, тщеславия, эгоизма и — просто от душевной нечуткости и нравственной невнимательности.

Искусство есть служение и радость. Служение художника, который его творит и создает для того, чтобы вовлечь и нас в сослужение с собою. Радость художника, создающего и, вот, создавшего в своем произведении новый способ жизни, и подарившего нам, созерцающим, эту незаслуженную радость...

Понимают ли это люди? Помнят ли ныне об этом народы, мятущиеся и соблазняемые в духовной смуте? Знают ли они вообще, что такое служение и радость?

Радость...

Искренность есть мужество; и человек становится мужественным. Искренность есть вернопреданность, и человек становится верным поборником Божьего дела. Искренность есть прозрачность горящей души; и человек становится огненным и прозрачным. А это значит, что он счастливо разрешил задачу отрешенности и преуспел в искусстве одиночества...

Пока человек живет на земле, он остается одиноким; и ему не предоставлена свобода вырваться из этого одиночества или устранить его совсем. Основной способ бытия. присущий человеку, остается вечно тем же и не меняется на протяжении тысячелетий; и если бы он по существу своему изменился, то человек перестал бы быть собою, а стал бы каким-то «сверх-человеком» или «не-до-человеком», о котором мы ныне не имеем ни малейшего представления.

Погода вначале была хорошая, тихая. Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку. Протянул один вальдшнеп, и выстрел по нем прозвучал в весеннем воздухе раскатисто и весело. Но когда стемнело в лесу, некстати подул с востока холодный пронизывающий ветер, всё смолкло. По лужам протянулись ледяные иглы, и стало в лесу неуютно, глухо и нелюдимо. Запахло зимой.

Иван Великопольский, студент духовной академии, сын дьячка, возвращаясь с тяги домой, шел всё время заливным лугом по тропинке. У него закоченели пальцы, и разгорелось от ветра лицо. Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние потемки сгустились быстрей, чем надо. Кругом было пустынно и как-то особенно мрачно. Только на вдовьих огородах около реки светился огонь; далеко же кругом и там, где была деревня, версты за четыре, всё сплошь утопало в холодной вечерней мгле.

Настало время спать, и маленький зайчонок крепко ухватил большого зайца за длинные-длинные уши. Он хотел точно знать, что большой заяц его слушает.

— Знаешь, как я тебя люблю?

— Конечно, нет, малыш. Откуда мне знать?..

— Я люблю тебя — вот как! — и зайчонок раскинул лапы широко-широко.

Но у большого зайца лапы длинней.

— А я тебя — вот как.

«Ух, как широко», — подумал зайчонок.

— Тогда я люблю тебя — вот как! — и он потянулся вверх изо всех сил.

— И тебя — вот как, — потянулся за ним большой заяц.

«Ого, как высоко, — подумал зайчонок. — Мне бы так!»

Тут зайчонок догадался: кувырк на передние лапы, а задними вверх по стволу!

— Я люблю тебя до самых кончиков задних лап!

— И я тебя — до самых кончиков твоих лап, — подхватил его большой заяц и подбросил вверх.

— Ну, тогда... тогда... Знаешь, как я тебя люблю?.. Вот так! — и зайчонок заскакал-закувыркался по полянке.