Незримый ангел крылом коснулся моей руки
И на бумаге проснулась флейта слепой строки.

Солнце, озаряя вокруг себя вечерний город, похожий на аквариум, залитый до краев сияющим светом, словно прощаясь своей грустной улыбкой, медленно уходило за линию горизонта. Я стояла на уходящей в ночь улице, что выходила на пустырь, и на фотобумаге неба отпечатались первые звезды. Шаг влево – я в глубокой и холодной ночной тени, шаг вправо – в горячей купели солнца. На глазах появляются слезы от того неповторимого ощущения, что возникает впервые у пятилетнего ребенка, чувствующего себя художником. Описать, воспеть, нарисовать то, что немыслимо, то, что заполняет тебя до краев, но ты не можешь это выразить ни в звуках, ни в красках, от того, что тебе всего 5 лет, и ты неосознанно встаешь на этот крестный путь, усыпанный гвоздями и битым кирпичом, не понимая этого…

В конкурсе решил принять участие наш постоянный читатель, друг "Омилии" ЗАХАР ЗИНЗИВЕР, и мы приняли его эссе в число участников конкурса.

Администрация клуба

Осень...

Она с каждым днем все ближе, венчая серебристой короной из дождя изможденную засушливым летом землю. А земля "безвидна и пуста". Солнечные лучи нещадно опалили все, что из нее произрастало. Тем не менее, пора собирать урожай.

Господи, "копать не могу, просить стыжусь"... Урожай из рифм, сплетенных в подобие стихов, несбывшиеся юношеские мечты, замершие в безнадежно чужой всем и каждому прозе- кого этим удивишь? И кому это вообще интересно, ведь у каждого свои тяготы...

Я с детства мечтала стать писателем. Что и как писать я совсем не знала. Русским языком и грамотностью владела в рамках школьной программы, диктанты писала плоховато, зато любила сочинения – там можно было заниматься относительной «самодеятельностью».

Помню, как в нашей квартире появился первый «железный друг» - компьютер. Набирая тексты «в стол» я чувствовала себя родней Хемингуэя, Ремарка и Экзюпери. Я представляла, что передо мной старая печатная машинка и для полноты картины не хватало лишь горы окурков в пепельнице и тлеющей сигареты нервно зажатой между пальцами – что поделать, к счастью, не курю…

Тогда я томительно мечтала, что может быть когда-нибудь, кто-нибудь прочтет и оценит… Вышло так, что к своей мечте я верно шла и продолжаю идти. Я люблю писать. Не для кого-то, не для чего-то даже, а чаще «в стол», чтобы затем при необходимости оттуда достать, кому-то подарить или просто предложить почитать самой себе или верному другу.

Посвящаю эссе одному из самых тонких и интересных авторов этого жанра – Светлане Коппел-Ковтун.

Когда бы ни писал поэт ( православный в первую очередь), он пишет не то чтобы для себя, а, скорее, собой. Он не сможет писать, если уберет «свое вольное «я» (Брюсов) из поэтического пространства. Все-таки наша личность – то зеркало, в котором когда ярко, когда смутно отражается весь мир Божий. И мы пишем и подносим к этому странному зеркалу свои тайные строки как к первому (нижнему?) мерилу. А куда деваться? – «Напрасно дух о свод железный/ Стучится, крыльями скользя./Он вечно здесь – над этой бездной!/ Упасть в соседнюю нельзя». - Валерий Брюсов.

Рассуждая над вопросом: «Для кого пишет православный автор?» и понимая, что в данном исследовании ответ на этот вопрос, становится как бы конечной целью, можно задуматься и над другими вопросами. Например: Что движет православным автором, когда он пишет? Кто такой православный автор? Ведь многие говорят, что нет православных авторов и в тоже время сами авторы, говорят о себе, что они православные. Как так получается, со всех концов авторам кричат « Если вы профессионалы, то вы просто профессионалы», а они все за свое «Мы православные профессионалы». Наверное, людям важно, что когда они функционируют (извините за «терминологизм», но без него ни как), то они делают это в определенных границах, за пределы которых они не выходят. А если вышли за пределы, то тогда редактор может поставить вопрос: «А уместен ли этот материал в православном издании?» (и как тогда могут быть православные издания, если нет православных авторов?)

Солнечным летним утром в тихом тенистом парке, разбитом у самой реки, пела птица. Какая – не знаю. Ее невозможно было разглядеть в густой листве деревьев. Как невозможно было и не прислушаться к ее пению – настолько звонко и самозабвенно оно звучало.
-Надо же, как старается! - подумал один из людей, оказавшихся в ту пору в парке. – Сама солнышку и теплу радуется. И нас порадовать хочет…
-Дивна дела Твоя, Боже, - сказал про себя другой человек, сидевший на скамье под деревом и смотревший на реку. – «Всякое дыхание и вся тварь Тя славит, Господи…» Даже малая пташка, и та поет Тебе хвалу… Увы, мы, люди, делаем это куда реже…
А случайный прохожий, шедший в это время по парку, про себя подумал:
-Ишь, как расчирикалась! Какой-нибудь паршивый воробей, а туда же… лезет в соловьи!
И прошел мимо.
Каждый из них по-своему ответил на вопрос: для чего (или для кого) пела птица? Но кто из них был прав? Попробуйте решить сами.
А как бы ответила я? Наверное, так:
-Не знаю. Бог весть.

* * *

Человек жаждет чуда. Эта банальная истина не требует каких-либо доказательств, объяснений или опровержений. Человек жаждет чуда всегда. И в век чёрной инквизиции, и в век государственного атеизма, и в век синхрофазотронов, компьютеров и мобильных телефонов. Самый-самый прожжённый невер, сидя у экрана своего телевизора, надеется, что безнадёжно проигрывающая футбольная сборная сейчас возьмёт и перевернёт ход матча. А вдруг? Академик, пишущий письмо Президенту России об опасности всеобщего клерикализма, также не лишён ожидания чуда. Пусть и называет он это чудо открытием. А уж в быту-то. А вдруг? Вдруг диагноз, поставленный врачами, окажется не совсем верным? Вдруг пойдут дожди и погасят лесные пожары, грозящие дачному посёлку уничтожением?

В моей памяти День Победы связан с отцом. Он не любил рассказывать о войне. Хотя рассказать было о чем. Гибель корабля. Плен. Побег. Переход через линию фронта. Отец, по-моему, совершенно искренно не понимал, что в этом особенного. Жил, как все. Делал, как все. Хоронил убитых товарищей, лежал контуженный под землей. Но так было со всеми. С миллионами людей его поколения.

Он закончил войну в Кёнигсберге, в чине сержанта. Когда я думаю о победителях, мне представляются не генералы у карты военных действий, не маршалы на белых лошадях, а тысячи и тысячи простых солдат и сержантов. Это они вытерпели. Они перетащили на своих усталых, взмокших от пота плечах кровавую муку войны. Это они победители. И среди них был мой отец.

И когда сегодня кто-то пытается унизить их Победу, оскорбить их труд и подвиг, мне больно. И хочется защитить победителей. Защитить отца. Как в детстве он защищал меня.

Известно, что только Христа ради делаемое добро приносит нам реальную духовную пользу. Однако, действительно ли мы понимаем, что (или даже кто) стоит за этой фразой? Поразмышляем над ней сообща...

I

Человек, просящий у нас помощи, подаяния, нуждающийся в нашей поддержке и на нее рассчитывающий, на самом деле сам оказывает нам милость, ибо предполагает в нас реальную добродетель. Более того, он дарует нам шанс действительно оказаться добродетельным в конкретный момент времени и с конкретным (а не абстрактным) человеком. Не вообще, заметьте, а именно в данный конкретный момент жизни. Ибо следующий принесёт нам новые ситуации, новые встречи и потребует от нас новых решений.

Вопрошающий о милостыне, взывает ко Христу во мне и дает мне шанс реализовать в себе образ Христа посредством милостыни — ответа на нужду ближнего. Таким образом, просящий действует Христа ради во мне.

II

Недавно на просторах Интернет’а довелось натолкнуться на одну дискуссию о Сталине и Церкви. И больше всего меня поразило не то, что по наименованию православные люди защищали Сталина, а то, как они оправдывали репрессии и мелочно считали миллионы ли жертв или сотни тысяч. «Я готов стать к стене, без вины, если рядом поставят двух-трех негодяев» «Пусть погибнут и невиновные, лишь бы страна очистилась от всякой *** (дряни)» «Господь Сам отберет невинных» - проносилось от строчки к строчке, где буквально, а где подразумевая. Все во имя Великой России, все во имя Святой Руси! И вот от последнего меня покоробило: не от словосочетания Святая и не потому, что я русофоб, а стало больно: если христианин, тот, кто свою страну зовет Святой оправдывает братоубийство – то что спрашивать с атеиста?

Можем ли мы во имя великой, пусть и благой цели, жертвовать чей-то жизнью? Христиане ли мы, оправдывая репрессии и (что самое страшное) репрессии против церкви, против своих же собратьев по вере и крови?!