Свежий воздух струится по моей комнате, проникает внутрь меня и животворит еще не проснувшееся тело. «Вот тебе сила и бодрость, — как бы говорит он, — вот тебе радость! Встречай скорее наступивший день!». И я встаю, несмотря на ломоту в суставах и прескверное настроение. Я вдыхаю чарующую свежесть и просыпаюсь.

За это я люблю открытые окна. Они у меня никогда не закрываются, даже зимой: форточка всегда открыта навстречу наступающему дню или вечеру…
Я люблю открытость. Люблю когда свободно дышится…

С такими мыслями я прильнула к окну, потягивая свой утренний кофе. Внимание мое привлекла баба Зина, которую дворовые ребята прозвали Радио-Зинкой. Она любит выходить на балкон и выступать, словно с трибуны…

Жили у Касеньки в корытце цепные черепахи. Цепными их называли вовсе не потому, что они на цепи сидели, а потому, что вели они себя ну точно как цепные собаки: бросались на каждого, кто подходил близко. Как только мама занесет руку над ними, чтобы покормить, так они и полезут одна вперед другой, на задние лапы встают, тянутся, как-бы лают и укусить желают, а на еду — ноль внимания. Вот мама и назвала их цепными черепахами.

А еще жил у Касеньки щенок с очень добрым язычком. Язык был настолько добрым, что никак не хотел пропустить кого-либо мимо себя, не полизав. Язычок бросался со своей любовью ко всем, кто к нему приближался. А лаять он почему-то не умел, пока Касенька его не научила. Вставала Касенька на коленки, затем на четвереньки и говорила:
- Гав! Гав! Гав!
А язычок лизал ее снова и снова. Звали его - Джессикой.

Еще совсем недавно подаренный мне букет я непременно передаривала. Денег, чтобы купить цветы обычно не хватало, потому я не теряла свой шанс получить радость от дарения радости другому — кому-то из любимых. То же самое происходило и с подаренными коробками конфет, и даже флакончиками духов — нередко...

А вот сегодня, уже в который раз, я остаюсь со своим букетом. Подруга, гостившая у нас, восхищена купленным вместе с ней букетом не меньше меня. И раньше, знаю точно, она непременно унесла бы его с собой — иначе просто быть не могло. Но сейчас все не так...

Пытаюсь осмыслить почему: что изменилось во мне или в жизненных обстоятельствах?

А бывают они самые разные… Если поймать медузу и поднести ее руками к самому солнцу, то она будет переливаться на солнце всеми цветами радуги. Белая, вязкая и скользкая морская звезда, водянистая как студень наподобие зонтика. Я любила ловить их и держать в руках.
Прошло почти двадцать лет, многое в жизни изменилось. Не меняются лишь наши воспоминания, вернее, меняется наше отношение к ним.
Но как сейчас помню каменистое побережье черноморского пляжа, наш излюбленный пирс, с которого так любили прыгать в море, каменистую прибрежную полосу, многочасовые путешествия под палящим солнцем вперемежку с купаниями. Так приятно было влезать в теплую, прогретую морскую воду. Там, в море, я научилась плавать. Потом впервые доплыла до бакена. Попросила спасателя меня подстраховать, но так, из лишней предосторожности. Я уже считала себя в то время классной пловчихой.
Чудесно плавать, нырять вдоль берега. С пляжа звучит музыка, рядом пионерлагерь, группа ребятишек с вожатой толкется у самого берега. Отплываешь подальше, ныряешь поглубже… Но вот уже силы на исходе, дышать тяжело, выныриваешь на поверхность. Отдохнув на спине плывешь к берегу.

Ильич стоит к храму боком, вроде б как с пренебрежением засунув руки в карманы штанов и сбив на затылок кепку. На пьедестале – маленький, в свой натуральный рост, измазан черной краской.

Храм в нескольких десятках метров от статуи, в окружении рощицы из старых деревьев, уцелел чудом на краю площади в центре города. Всегда был заперт на замок, окна закрыты глухими ставнями.

Молодой таксист, подъезжая к концу маршрута – маленькому, скрытому под сенью вековых деревьев городку – все чаще, делая вид, что слепнет от света фар встречных машин, искоса поглядывал на своего пассажира – сухонького, сутуловатого старичка, не по сезону одетого в теплое пальто, в толстом шарфе, замотанном вокруг шеи, надвинутой на самые глаза большой коричневой кепке «под фуражку».

Выехав из Вологды, старик весь как-то напрягся и всю дорогу не проронил ни единого слова, а все смотрел вперед, будто эти километры до городка хотел одолеть одним махом. Привыкнув к обычно болтливым пассажирам, водитель удивлялся этому молчанию. Увидев забелевшие окраинные «пятиэтажки», парень устало зевнул:
- Приехали…

- Да, да!.. – поспешно пробормотал старик и провел платочком по глазам, будто смахнул выступившие слезы. Водителю почему-то запомнилось его лицо с бледными впалыми щеками и внимательный взгляд добрых глаз.
В сумрачном городке было слишком тихо и пустынно для вечернего часа : ни гуляющая парочка, ни торопливый прохожий не попадались навстречу.

Розмірено думає про час настінний годинник. Думає вголос.
Кімнату розбудило дрібне тупотіння дрібних ніжок. Біляве і пухнасте, як кульбаба, дівча зупинилося навпроти шафки. У синіх дзеркалах її очей побачила своє відображення цукерка. Вона, така гарна, в червоній блискучій одежинці, солоденька негритяночка, зазирнула в очі цієї дівчинки і замилувалася собою.

Дівчинка, сфокусувавшись на цукерці, силиться дістати її. Маленька зростом, стрибає, простягаючи ручку до шафки – але марно. Разом з нею – усередині неї – стрибає ще не усвідомлене «хочу». Десь вглибині вона знає, що побачивши цукерку, захотіла її з’їсти. Для цього потрібно дістати. Це все вона ЗНАЄ. Знає, але не думає. Та й навіщо думати, коли ця схема давно продумана – впродовж не однієї тисячі років – і вдало передана генетично?!

Дівча уже бачить, як їстиме свій трофей, уже відчуває смак, давно знайомий і улюблений.
Але це тільки уява. А що ж насправді? А насправді – висока шафа, маленький зріст… Перешкода…
Цукерочка вабить, усміхається, але до рук не йде.

У каждого в жизни бывали случаи, казалось бы незначительные, которые украсили жизнь, наполнив обыденное существование каким-то необъяснимым очарованием.

Кстати, а у вас есть хомячки? Если нет, то вы меня вряд ли поймете. А мне так хочется быть понятой. Без хомячков, правда-правда…

А дело было так. Шла я, обдумывая множество разных рутинных вещей, которые слоями возлежат в моей маленькой голове. Эти самые вещи, а вместе с ними и мысли о них, вечно толпятся, склочничают, норовят пролезть без очереди. Я же пытаюсь обдумывать все по порядку, двигаясь по кругу. Но жизнь часто требует нарушить этот порядок, хотя соблюдать его непросто, и я всегда предельно напрягаюсь для этого. Только нарушить порядок бывает еще сложнее.

Его казалось невозможно было не любить. Он ничего не делал особенного, чтобы его любили, просто он был таким: внушающим радость и оптимизм. Бывают люди у которых нет врагов. Точнее даже если и есть, то они тайные и с виду не скажешь. Любили его за веселый нрав, и за желание помочь и за то, что помочь он не только желал на словах, но реально, что и делал. В те дни, когда он приезжал на дачу, на всю улицу слышалась громкая музыка и то стук молотка, то скрипучий звук пилы. Когда он шел купаться на речку, за ним тянулась вся местная детвора, за которой преданно бежали собаки всех пород и мастей. Казалось у него, успешного сотрудника крупной фирмы, человека образованного и наделенного определенной деловой хваткой, у него, Николая Ивановича, практически нет ни проблем, ни недостатков. Было только одно «но» во всей его ярко-красивой жизни. Это «но» даже трудно описать таким образом, чтобы мнение о Николае Ивановиче не испортилось у человека, его не знающего. Но, в конце концов, все мы не без греха.

Рассказы о войне Тамары Антоновны

Папа мой двадцатого года рождения. В сорок первом, только война началась, добровольцем ушел на фронт. Его ранило, контузило, попал в плен. Не довелось долго воевать. Угнали в Германию.

У папы золотые руки были, по дереву работал. Немцы его определили работать на подземный мебельный завод. Или фабрику, не знаю, как у них правильно. Фашисты умные, уже в то время пропитывали мебель, чтоб не портилась, человеческим газом. Тем самым, что в крематориях добывали.

И-за жары приходилось под землей в трусах и майке работать. На вентиляции, что ль, экономили, или газ тепло давал…

Папу моего немцы уважали, с почтением почему-то относились. Дали ему фрезерный станок, он никогда такого не видел, а тут разобрался. Немцы смеялись над папой: у вас в России щи лаптями хлебают, как это ты научился так замечательно работать? 

Однажды вышел из строя фрезерный станок, оставили его на ночь, делай, что хочешь, но завтра должен выпускать продукцию. Он за ночь полностью разобрал его и собрал, наутро станок снова заработал.