Любуясь переливами заката,
Что плавает в малиновой реке,
Я музыку души своей, ребята,
На русском воплощаю языке…

Мелодию словами оживляя,
Неведомое счастье позову.
И верю, знаю нету лучше края
В котором я мечтаю и живу.

Не мне судить что свято и не свято,
Печалиться напрасно не к добру.
И я сегодня песнею богатый
Дарю её вечернему Днестру.
2012

<...>и она совсем уже собралась перепрыгнуть через ручеек, как вдруг услышала глубокий издох, - казалось, кто-то вздыхал в лесу у нее за спиной.
.....Кому-то там очень грустно, - подумала Алиса, с тревогой вглядываясь в лес. На земле, облокотясь о ствол, съежившись и дрожа, словно от холода, сидело какое-то существо, весьма похожее на дряхлого старичка (только лицом оно больше походило на шмеля).

- Я, по-моему, ему ничем помочь не могу, - решила Алиса и повернулась, чтобы перепрыгнуть через ручеек.
- И все же я спрошу у него, в чем дело, - прибавила она, останавливаясь на самом краю.
И она подошла к Шмелю - без особой, правда, охоты, ибо ей очень хотелось поскорее пройти в Королевы.
- Ох, болят мои старые косточки, болят, - бормотал Шмель.

- Должно быть, это ревматизм, - подумала Алиса, склоняясь над ним.
- Надеюсь, вам не очень больно? - спросила она мягко.
Шмель только пожал плечами и отвернулся.
- Ах, господи! - прошептал он.

У Льюиса Кэрролла, а точнее, если вспомнить его настоящее имя, у Чарльза Лютвиджа Доджсона, 27 января круглая дата — 180 лет со дня рождения. Вряд ли кто-либо вспомнил бы этого типичного викторианского британца из образованного класса, если бы не одна тонкая книжка из двух сказок. «Алиса в стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье». И каким же это образом автору удалось создать абсолютную и неоспоримую мировую классику, книгу на века, если прочие его произведения вполне можно забыть? А у этого секрета есть разгадка: на самом деле не совсем он писал. Это Алиса.

Зачем вообще нужен сюжет?

Ей, собственно, за это и памятники стоят — я знаю один в Нью-Йорке, у входа в Центральный парк возле музея «Метрополитен». Они там все, в бронзе — Алиса, Заяц, Башмачник, по ним ползают дети. Они не на игровой площадке, они сами площадка. Кэрролла с ними нет.

Сомнений нет, спустя года,
Вражды ломаю пирамиду.
И без особого труда
Прощаю старую обиду.

И, остужая чей-то пыл,
Твержу единственную фразу:
«Прости меня, я всё забыл,
Хотя, естественно, не сразу».

Сперва, как правило, молчат,
Потом услышишь голос сжатый:
«Да ладно, успокойся брат,
Ведь это я был виноватый».

И солнце – Богом из за туч,
А нужно было мне всего-то
Добром расплавить зла сургуч
И от души простить кого-то.
2012 

Вот, наконец, и я – садовник Мюллер.
Хватает мне уюта и еды.
Во мне поэт и проповедник умер,
Зато вовсю цветут мои сады.
Я жертвую и днями и ночами,
Цветами и деревьями любим.
Меня давно не трогают печали
Бездельников – я равнодушен к ним.
По силам мне растить свои фиалки,
Лелеять спаржу, сберегать чеснок…
Ведь я не камикадзе и не сталкер,
Чтоб жизнью зарабатывать кусок.
Мой мирен дом, и жить я долго буду,
Претит мне революций кутерьма.
Я продал лук нуждавшемуся люду,
Но, словно мёд, сладка моя тюрьма.
Мне совести не досаждает зуммер –
Я ясно вижу рук своих плоды.
Мог быть с Христом, но я – садовник Мюллер.
И ад – награда за мои труды.

Пришла весна, своим дыханьем
Всех пробудила ото сна.
В небесной дымке изваяньем
Стоит, как девушка, она.
Зелёным цветом восхищает
И дивным воздухом пьянит.
О том, что так прекрасна, знает
И красотой своей манит.
Весенней свежести отведав,
Встречаем летнюю жару.
Для упоительной беседы
Зовём мы гостью ко двору.
Она несёт дары в корзине,
Что Бог любезно нам послал:
Арбузы, груши, сливы, дыни –
Он Сам к столу нам собирал.
Вновь лето радует нас щедро
Своим теплом и красотой.
Как башни шпиль – макушка кедра
Слилась с небесной высотой:
Там дождь сверкает бриллиантом,
Мост радуги там так хорош!
Там облака повиты бантом –
От красоты бросает в дрожь.
Я в облаках ищу знаменье –
Вот голубь, крест, вот кружева.
Смотрю до головокруженья,
И тихо падает листва.
Как будто с неба сыплет осень
Свой листопад дождём сухим.
И все дела свои забросив,
Я жгу листву, вдыхая дым.
Промчалась осень, как цыганка,
Цветами яркими дразня.

Псалтырь зачитана до дыр,
Скупые главы откровений.
Светло на несколько мгновений,
А жизнь – она стара как мир.

Не понимая тайны слов,
Но веря им, как верят дети,
Я вижу грозный лес крестов
Сквозь коридор тысячелетий…

Дополнит тайное число
Тоскливый крик последней жертвы,
Но легче жить, скрывая зло,
Не зная суть, что мы бессмертны…
2012

Мне нравится, что я давно иная,
Что по-иному приоткрылась суть,
И истин всех пока еще не зная,
Я не посмею от понятного свернуть.

Мне нравится, что я могу смеяться,
Над тем, что раньше приносило грусть,
И Вам желаю в глупости признаться,
И быть девчонкой несмышленой, пусть

Несмело облетают клёнов листья,
И как безмолвие, рисует вечер даль,
И непослушные рябиновые кисти
По-прежнему приносят лишь печаль.

Мне нравится порой банально мыслить,
И в рифму облекать избитые слова,
И пить с лимоном чай немного кислый,
И о нездешнем тихо тосковать.

Мне нравится любить и быть любимой,
И в этом нет стези особой для людей,
Таким же точно чувством все хранимы
От сотворения времен до наших дней.

Мне нравится, что мы с тобой сроднились,
И бесполезной стала гордость для меня,
И что не надо больше тратить силы,
И можно смело маску в жизни снять.

Мне нравится, что я теперь иная,
И по-иному мир открылся в новый миг,
И ничего о мудрости не зная,
Ее бесстрастие я облекаю в крик.

Заснул навеки за рулём,
Его отчаянно сжимая,
Холодным зимним белым днём,
Погибель не осознавая.
Кабины вмятой не узнать —
Смертельной хваткой сжался кокон
И в миг последний свою мать
Он видел из разбитых окон…
Зажат, раздавлен и ему
Уж дым дорогу в небо стелет,
Он не вернётся ни к кому
Из этой огненной постели…
Металл остыл и тихо так…
Пятном на белом сталь чернеет,
Летят седые облака
И на деревья пепел сеют.
Зимой и летом холода
Отныне в сердце одиноком,
Но слёз в морщинах не видать,
Как на снегу — осколков стёкол…

Он и не думал, что произойдет чудо. Даже мысли такой не было… У того младенца был жар, и бедная мать стояла тенью с кульком в руках перед Стилианом, кусала себе губы и бесконечно крестила себя и своего малыша, с немой мольбой глядя на монаха-пустынника. Да Стилиан никогда и не посмел бы возлагать свои руки на кого-либо, он ведь был монахом, и потому избегал прикосновения к другим людям. Но эта мать…её боль и в то же время надежда во взгляде уязвили его, и он неожиданно для себя дотронулся до горячего лба мальчика, произнеся молитву. А потом по какому-то наитию взял младенца на руки и стал легонько покачивать. Господи- Иисусе- Христе- Сыне- Божий- помилуй- раба- Твоего… Это, конечно, её вера, вера матери, что вдруг успокоила метающего в горячке младенца и даровала ему сон, который и вернул здоровье малышу. А ещё — милосердие Божие. Стилиан же здесь был совсем ни при чем.

Когда пленён озябший мир зимой,
Шалит пурга, да так, что нет просвета,
Мы предвкушаем яркий праздник лета,
Уже готовы встретить летний зной.

Когда огни качает на ветру
Скупая ночь, спустивши тьмы оковы,
Ко сну склонившись, мы уже готовы
Восстать навстречу солнцу поутру.

Но, расточая жизни краткий миг,
К душе своей являем мы беспечность,
Как будто нас не ожидает вечность,
А лишь могилы роковой тупик.

Сколь дорог нам небесный Отчий Дом,
Куда давно Господь отверз нам двери?..
Святому мы сегодня скудно верим
И преуспеть пытаемся в ином.

Но есть у веры спутник – чистота.
С ней сердце, в коем снег сомнений тает,
Как высшую реальность постигает
Любовь Творца и Царствие Христа.

4–5.12.2010 г.

Я не хотел бы просыпаться,
Чтоб серых дней одеть хомут.
Хочу уснуть и там остаться,
Где нету дней, часов, минут…

На время ночи снят ошейник
Страстей, привычек и долгов.
Сумбурных мыслей муравейник
Не беспокоит в мире снов.

Реальность жизни безобразна,
Куда ни глянешь – беспредел,
Здесь море всякого соблазна,
Похоже, мир осиротел…

Ночей неведомая сила,
Я беззаботен, как малыш,
А рядом голубь белокрылый
И ты счастливый с ним летишь…
2012

Философская антропология П. Флоренского 

Понимание П. Флоренским феномена человека — темная, до сих пор не исследованная область его воззрений. Само существование у Флоренского разработанного учения о человеке подвергалось сомнению, а то и просто отрицалось. По-видимому, принципиальных оснований для этого нет (ниже я надеюсь описать стройную философски-антропологическую концепцию Флоренского) — вопрос упирался в то, что лишь в 1990-е гг. вся основная часть творческого наследия мыслителя оказалась в распоряжении читателей. Н. Бердяев, не признававший присутствия у Флоренского «религиозной проблемы человека», — самой «темы человека», — ориентировался на одну книгу Флоренского 1914 г. «Столп и утверждение Истины».

К 130-летию со дня рождения П. А. Флоренского

«Это рационалисты расстригли Слово Божие на строчки и слова, язык растолкли в звуки, организм измельчили до молекул, душу разложили в пучок ассоциаций и поток психических состояний, Бога объявили системою категорий, великих людей оценили как комочки, собравшиеся из пыли веков…»

Летом 1917 г. Павел Александрович Флоренский и Сергей Николаевич Булгаков жили в Абрамцево. Часами беседовали, бродя по абрамцевским полям и лугам. Вот так, в беседе, их и изобразил художник М. В. Нестеров. Булгаков задумчив, печален, может, предвидел разлуку с другом, предстоящее расставание с родиной? Флоренский полон веры в разумность мира, радость бытия. Догадывался ли он об опасениях Булгакова? Предвидел ли, как трагично сложится его жизнь?