Повесть о Святителе Филиппе, Митрополите Московском, Соловецком чудотворце

ГОВОРИТ АВТОР:

Среди Соловецких святых есть один необычный святой. Необычный прежде всего потому, что его почитают не только в Соловецком монастыре, где он прожил более двух десятилетий, оставив по себе память, сохранившуюся до наших дней. И не только в Москве, где когда-то, в далеком 16 веке, он был митрополитом Московским и всея Руси, но и по всей России. И память его празднуется не один раз в год, как у большинства святых, и даже не два, а гораздо больше. Потому что имя его включено в сонм угодников Божиих не только Соловецких и Московских, но и Карельских, Новгородских, Тверских… Но и этого мало.

Повесть о преподобных Савватие и Германе Соловецких

Соловки… При этом слове перед глазами того, кто хоть раз побывал на Соловецких островах, или кто знаком с теми лишь по фотографиям или книгам, встают величественные стены Соловецкого монастыря, из-за которых виднеются купола монастырских храмов, в том числе главного из них – Спасо-Преображенского собора. Таким же величественным выглядит этот монастырь и на старинных иконах. Например, вот на этой, где Соловецкая обитель изображена такой, какой она была в начале ХХ века. Словно сказочный город «с златоглавыми церквами» стоит она на острове посреди «окияна-моря». К ней на пароходах и на маленьких парусных корабликах плывут богомольцы со всех концов необъятной России – матушки. Плывут на поклонение Соловецким святыням, Соловецким святым, которые жили и подвизались в этой обители в течение более чем пяти столетий со времени ее основания. Некоторые из этих святых изображены стоящими на облаках над Соловецкой обителью.

Повесть о Священномученике Иларионе, архиепископе Верейском, Новомученике Соловецком

…Много раз просили меня дети и внуки написать воспоминания. Про юность мою, про лагерь, про войну. Простите, родные мои, что не спешил исполнить ваши просьбы. Не хотел я тревожить прошлое. Мне о нем тяжко вспоминать, а вам – горько будет узнать о том, что довелось мне пережить в те годы, когда был я еще совсем хлопцем… Но все-таки решил я написать… не о себе, а об одном человеке, которому обязан всем, и жизнью своей - тоже. Ради того и берусь теперь за перо, чтобы память о нем была вовеки незабвенна.

Повесть о преподобных Зосиме и Германе, Соловецких чудотворцах

ГЛАВА 1. В которой мы знакомимся с мальчиком, у которого было сразу два имени, его бабушкой и его таинственным дедом-художником.

Жил на свете мальчик, у которого было не одно имя, а сразу два. Вы спросите – разве бывает такое? Значит, бывает. И ничего странного и чудесного в том, что он имел целых два имени, не было. Просто этого мальчика звали Эдуардом, по-домашнему, Эдиком. А, поскольку имя это не православное, при крещении священник дал ему другое, православное имя – Зосима. Вот так и вышло, что у одного мальчика оказалось сразу два имени.
Жил Эдик, он же Зосима, в Москве, вместе с папой и мамой. Вот как-то раз вздумалось его родителям съездить отдохнуть за границу, в теплые края, на остров Кипр – в море покупаться, позагорать, а заодно и всяких заморских диковинок насмотреться. А Эдика на семейном совете решено было отправить погостить к бабушке. Не на юг, на Север. В город с необычным, небесным названием – Архангельск.

Глава пятая

Афанасий Николаевич Сальников в спокойном состоянии духа прошлое никогда не ворошил, лишь рассерженный или обиженный, пытаясь унять готовое выпрыгнуть из груди сердце, прикрыв глаза, устремлялся мысленно в те далекие годы. Делал это, чтобы успокоиться, и прежде такое удавалось, но в последнее время вместо приятных радужных воспоминаний ему стали видеться лица раскулаченных крестьян "при городе".

Фамилии и имена Сальников давно путал, и вспомнив до мельчайшей черточки чье-либо лицо, бывало, не мог сказать, как того человека звали. Зрительная память цепко держала лица, на тот случай, если вдруг кто-то из изгнанных вернется с отмщением. Нужно успеть упредить удар. Жена по ночам закрывала ставни на окнах, запирала их на крепкие запоры. Афанасий Николаевич не расставался с наганом, спал - под подушку прятал. Днем Сальников был недоступный и неподкупный председатель Городковского Совета, а если бы глухой ночью кто-нибудь заглянул в потемки его дома, то увидел бы там обычного, заурядного, трясущегося за свою шкуру слабака.

Глава третья

Кирилл Аркадьевич Ломунов частенько бывал недоволен своим сыном. Не мог Игоряха отцу угодить.
После армейской службы вышло у Ломунова-младшего притулиться в жизни лучше бы да не надо – назначили Игоряху председателем районного спорткомитета. Парень с пеленок считал себя не только заядлым, но и удачливым футболистом, того же мнения были и все, кто приходил поглазеть да поохать на городской стадион, где капитан Ломунов с сотоварищами мастерски управлялись с мячиком, и любые заезжие команды терпели одни поражения.

Глава первая

Сергуня, тридцатилетний внучок, опять заявился к деду Афанасию изрядно подвыпивши. Приветствуя старика, провизжал ретиво и плюхнулся, немного озадаченный, прямо на порог — дед не проклял его за пьянку, как обычно, последними словами, а отбросив газету, проскрипел сурово и требовательно:
 — Где твой дружок-от журналист? Волоки-ко его сюда!..

Валька Сатюков, Сергуни Сальникова ровесник, работал в редакции районной газеты и слыл в Городке «очеркистом-портретистом». Накануне любых праздников он, оторвавшись от информационных «тонн, метров и гектаров», отправлялся к какому-нибудь фронтовику и, вынудив того выставить пару поллитровок, заполнял по шумок каракулями листки в блокноте.

Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его.
(Матф. 10: 34-36)

Претерпевший от злой жены достоин Царствия Небесного.
Древняя истина

Начиная со вторника, Людмила Александровна Ефимова, дама 41 года от роду, пребывала в состоянии душевного беспокойства. Впрочем, что там – беспокойства, это чересчур мягко сказано, что беспокойства, – какое там беспокойство! Бешенство, лютость, час от часу усиливающаяся ярость! По земле хотелось кататься из-за ярости, дверные косяки хотелось грызть! А виной всему был, разумеется, муж Людмилы Александровны – 45-летний Алексей Викторович, невнятный тип, недотепа, рохля, двуличная сволочь! Вернее сказать, не так даже сам муж, как полученное накануне от него письмо.

Глава 3. Игра становится опасной

Длинный коридор, освещённый факелами, извивался змеёй. А друзья уже остановились на пороге своего первого испытания.
– В эту комнату войдёт Киран Кумар, – порадовал невидимых зрителей неунывающий Валдис. – Помните: как только это произойдёт, команда обретёт очередной ключ.
Через секунду он уже обращался к Кире: «Скажи, ты смотрел фильм «Джуманджи»? Впрочем, это неважно! Желаю тебе удачи…»
Кирюша (ведь именно так называли своего приятеля девчонки: ласково и на русский манер) дёрнул на себя ручку, отлитую в форме дракона, и сделал шаг в полутьму. Мальчик не боялся: он знал, что все подобные игры тщательно подготовлены и продуманы с точки зрения безопасности игрока. Змеи и пауки не бывают ядовитыми, животные выдрессированы, а трюки, конечно же, проверены испытателями.

I

Двадцать тысяч лун сменилось, а душа моя скорбит смертельно, и нет мне покоя ни на мгновенье. Имя моё леденит уста говорящего и колет ухо слышащего, образ мой гаже осьминога, едче скорпиона. Проклят я от Бога и среди людей, но не одинок я в мерзости своей…

Не был я дурным человеком. Отец мой держал торговлю чёрной шерстью, и я помогал ему в лавке. Жили мы в Кериоте, к югу от Хеврона, среди каменистой пустыни Иудейской, где окрестные пастухи пасут чёрных коз и овец своих. Жили мы на Авраамовой улице, в доме, сложенном из серых камней и увитом лозой виноградной. Росой умывались опаловые ягоды, и солнце перебирало их лучами своими. Лет же мне было около тридцати. Собирался я жениться и купить белого осла, на которого в кипарисовом ковчежце были отложены у меня сто пятьдесят динариев.

Был я как все и мечтал, чтобы в лавке моей звенели тетрадрахмы, и детишки мои играли подле меня, и отец спокойно доживал дни свои. Чтобы белый осёл кричал у ворот моих, а Есфирь ночами обжигала меня ласками.