В статье А. В. Злочевской, посвященной рассказу А. П. Чехова «Студент», раскрывается религиозно-философский смысл произведения, анализируются особенности духовного мира героя, а также особенности развития библейской, в частности новозаветной, тематики; через призму христианского видения мира дается оценка не свойственной для творчества писателя темы религиозной духовно-нравственной эволюции персонажей…

Есть в русской литературе XIX в. маленький шедевр — рассказ А. П. Чехова «Студент». Название его — банальнейшее из банальных: cтудeнт — герой большинства произведений русской прозы 1890-х годов. А вот содержание — в высшей степени оригинальное. А во многом и загадочное.

Известно, что православие имеет для общественного сознания эстетическую и культурную ценность, которая зачастую предполагает четкое отделение собственно культурологического аспекта православного мировоззрения от аспекта догматического. Данное явление особенно характерно для современных исследователей русской литературы, которые зачастую впадают в две крайности: или делают любого писателя, затронувшего религиозную проблематику, носителем и проповедником православия, или же видят в духовных изысканиях литераторов исключительно культурологическую, но не мировоззренческую ценность.

«Любовь долготерпит, милосердствует… все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит», — провозглашает в своем гимне любви апостол Павел. — «Любовь без духа слепа, пристрастна, своекорыстна, подвержена опошлению и уродству». «Только духовно-слепой может восхвалять любовь как таковую». «Любовь, взятая сама по себе, есть начало слепой страсти»,— добавляет с горечью Иван Ильин.

«Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»,- говорит Спаситель в Нагорной проповеди. Но Ильин призывает к противлению злу силой, к «безжалостной вражде ко злу в себе и в других», вражде, «которая необходима пророку, государственному вождю и воину». Как будто явное противоречие не только букве, но и духу Евангелия!

Юрий Коваль — один из самых известных и любимых детских писателей СССР и России и самобытный художник. Книги Юрий Коваля переведены на многие европейские, на китайский и японский языки. По его произведениям сняты и продолжают сниматься художественные фильмы и мультфильмы.

Детство и учёба в МГПИ им. Ленина

Юрий Коваль родился в Москве 9 февраля 1938. Его отец был начальником уголовного розыска города Курска, во время войны работал в Москве в отделе по борьбе с бандитизмом («Отец всю войну прошёл в Москве, тем не менее был многократно ранен и прострелен»), а потом был назначен начальником уголовного розыска Московской области. Мать, по специальности врач-психиатр, работала главным врачом психиатрической больницы в Поливаново под Москвой. В Поливаново Юрий Коваль провёл бо́льшую часть своего довоенного детства.

Егор Агафонов,
старший редактор издательства ПСТГУ:

«Сделай паузу...»?

В последние годы в русской литературе появился новый жанр — проза, написанная священниками, «проза отцов», так сказать. Чаще всего это не чистый fiction, а беллетризация реальных жизненных историй, притча или эссе. Родоначальником жанра следует признать отца Михаила Ардова, чьи «Мелочи архи-, прото- и просто иерейской жизни» задали формат его будущим последователям. Затем появились книги о. Ярослава Шипова — профессионального писателя, который, став священником, не бросил писать. А потом появились и другие — отец Николай Агафонов, отец Александр Авдюгин, отец Михаил Шполянский…

Вечная проблема всех эмигрантов: что делать с языками? Нет, не с говяжьими и телячьими — с теми все ясно: варить! А вот как поступать с родным, в нашем случае, русским, и с английским, который, вроде бы тоже уже родной, но все-таки, в той или иной степени, иностранный? Два самых распространенных варианта обучения детей-иммигрантов языкам , к сожалению, наносят серьезный удар по психике детей, и мало кто задумывается, каковы отдаленные последствия раннего языкового стресса, который неизбежно наступает вне зависимости от того, какую модель выбрали родители: с младенчества говорить с ребенком только по-русски, в рассчете «пойдет в школу - выучит английский», или, наоборот, постараться выкинуть все воспоминания о «старом свете» - «мы теперь американцы.»

или Должен ли писатель быть проповедником

В церковной среде нередко возникают споры о том, каким следует быть православному писателю: на какие темы ему нужно писать, а на какие ни в коем случае нельзя, как ему относиться к своему творческому дару, какие жанры для него допустимы, а какие нет. У меня тоже есть опыт подобных дискуссий. Причем у меня тут интерес и практический — я ведь тоже писатель, и все такие споры затрагивают, в частности, и меня. Иногда затрагивают весьма болезненно.

К примеру, в 2004 году у меня вышла повесть «Иной среди Иных», где главный герой — всерьез верующий воцерковленный человек, подвергшийся тяжелым искушениям, но устоявший в своей вере. Это своего рода литературный спор с фантастическим циклом о «Дозорах» моего друга Сергея Лукьяненко.

Бедный Пламми

Вудхауз родился 15 октября 1881 г., в Гилфорде. Его крестили странным именем "Пэлем" в честь крестного отца (вспомним, что это пушкинский "Пелам"). В их семье детей вообще, как он писал позже, "не щадили"; скажем, старший брат был Армин, самый младший - Ланселот. Прилежный читатель заметит, что в его книгах немало людей со странными именами: братья графа Эмсворта - Галахад и (видимо, покойный) Ланселот, отец Миллисент из "Летней грозы". Вторые (т.н. "средние") имена бывают совсем дикие - например, Пармали ("Раз - и готово!") или Квокенбуш. Вудхауз своих имен не любил и охотно над ними смеялся. С детства его назвали "Плам" - скорее по созвучию, а не потому то это слово значит "слива" или "коринка".