Дождь лил не переставая. Туча опустилась низко над землей, и крупные дождевые капли, щедро поливали кусты, низко опустившие свои ветви к самой земле, пригорки с пожухлой травой на вершинках, пыльную дорогу, в один миг ставшую грязной и непроходимой. Дождь упруго хлестал по плечам сидевшего на корточках старого человека, стекая за шиворот холодными каплями.
Старик, казалось, не замечал ничего вокруг: ни дождя, ни порывистого ветра, ни ледяных струек, текущих по его спине.
Он, не отрываясь, смотрел на свеженасыпанный холмик земли, на одинокую ветку сирени, у подножия могилы, вбитую хлесткими струями в глину, и по его щекам, смешиваясь с дождем, текли слезы.

Наконец он тяжело поднялся и, не оглядываясь, побрел прочь, машинально обходя, заросшие травой и мелким кустарником могилы, покосившиеся кресты и памятники, проржавевшие оградки.
Кладбище было старым и заброшенным. Когда-то здесь хоронили умерших со всей округи, но постепенно местность безлюдела, теперь уже в соседней деревне остался всего один дом, а разъехавшиеся в разные концы родственники не спешили к своим похороненным здесь когда-то предкам.
В избе старик, скинув сапоги у порога, прошел на кухню, тяжело опустился на стул, уронив голову на большие заскорузлые ладони. Никогда не думал он, что придется хоронить ему жену, всегда гнал от себя эти мысли, и хотел, что если уж придется помереть, то пусть он будет первым.

Он привык к тому, что Клавдия всегда рядом, близко, возиться во дворе, созывает кур, кормит пса Листика, хлопочет по дому. Старик привык просыпаться под тихое позвякивание посуды: знал – Клавдия уже встала и готовит немудреный завтрак: яйца, чай, блины с творогом. Вечером, укладываясь спать, старик слышал, как жена шептала молитвы, стоя перед иконами в углу комнаты. Он привычно беззлобно ворчал: «Ну, завела свою Аллилуйю». Клавдия молча оборачивалась, глядя на него грустными, полными укоризны глазами. Старик крякал и отворачивался к стене.
И вот теперь Клавдии не стало. Сгорела в одночасье. Однажды утром не встала с постели. Лежала бледная, тихонько постанывая.
- Ты что это, мать? – спросил старик.
- Да в груди жар сильный, уж так жжет, сил нет.
Старик принес жене кружку воды. Пошел на двор, надо насадить деревянные черенки на лопаты. Весна, хоть и поздняя в этом году, требовала каждодневных забот: вскопать грядки, посеять, посадить овощи. Третьего дня, просматривая инструмент, старик заметил, что ручки уже слабы, пришла пора заменить. Заготовки для ручек дед еще вчера принес из лесу. Срубил несколько тонких молодых елочек, ошкурил и вот теперь старался приладить черенок к лопате. За жену особенно не беспокоился. У нее и раньше случались такие приступы. Отлежится денек-другой и опять за дела.
Солнце припекало все сильней, становилось жарковато. Старик решил выпить квасу, Клавдия несколько дней назад поставила, наверное, созрел уж. Зашел в избу, прислушался. Тишина. Налил квасу. Ядреный. Всегда у Клавдии хороший квасок бывает. Уж как Андреевна, соседка бывшая, не старалась, все равно такой не получался.
- Ты, наверное, Клав, слово знаешь? – с обидой спрашивала она, - вроде бы все так делаю, а вкус все равно не тот.
- Конечно, знаю, - смеялась в ответ Клавдия, - у меня одно слово «Отче наш…»
Андреевна в сердцах махала рукой и уходила.
- Постой, - кричала в след Клавдия, - возьми баночку на окрошку.
Теперь уж некого угощать, в прошлом году перебралась Андреевна в город к сыну, да слышно было, живет теперь в доме престарелых, не нужны сейчас старики детям – лишняя обуза. Из всей деревни один их с Клавдией дом и остался. Хотели и они, было двинуть в город, все легче: и магазины, и аптека рядом, да посчитали и махнули рукой. Свою избу не продашь, придется заколачивать, а в городе квартиру купить тоже не на что. Так и остались здесь доживать век.
Старик набрал кружку квасу для Клавдии, заглянул в комнату. Клавдия лежала высоко на подушках, лицо как мел, рука откинута. Что-то показалось ему странным, старик подошел поближе, наклонился и кружка покатилась по полу, выпав из разом ослабевших рук.
Сердце будто зажали в стальные тиски, верил и не верил, и такая тоска вдруг скрутила, что почти два часа просидел старик неподвижно, неотрывно глядя на жену. Как же это? Что же теперь? Как жить то? Он перевел взгляд на темные лики икон.
- Ну вот, - прошептал он скорбно,- молилась, молилась вам, а вы и не помогли. И слезы впервые полились из глаз. Старик плакал, плакал по-настоящему, плакал так, как не плакал уже давно, с послевоенный лет, когда, будучи подростком, узнал о том, что пропавший без вести отец, на самом деле погиб под Киевом еще в самом начале войны.
С трудом поднявшись, старик отправился в соседнюю деревню, где еще теплилась жизнь, проживало семей двадцать. Там находилась местная власть, еще дышал на ладан, переорганизованный в годы перестройки колхоз, и трактористы в перерывах между пьянками кое-как пахали, засевая маленькие заплатки земли, оставшиеся от былых плодородных полей колхоза. Остальная земля пустовала, зарастая мелким кустарником. Скотины народ почти не держал, и землица крестьянину оказалась не нужна. А ведь были времена, когда ругались на чем свет стоит, а то и дрались за каждую межу, за ближний удобный покос.
В сельской администрации пообещали дать людей, и вправду не обманули, наутро пришли трое мужиков. Выкопали могилу, сколотили гроб.
- Давай, дед, ставь литруху. Помянем твою хозяйку.
Пока мужики пили во дворе, дед обмыл, как мог, Клавдию, достал узелок с одеждой. Как-то, развешивая белье для просушки, жена сказала:
- Как помру, вот это мне одень, а то, случись что, похоронишь, в чем была.
- Ну, замолола – рассердился старик, - сказать, что ли, нечего.
Не думал, а вот и пришлось обряжать Клавдию, неумело, трясущимися руками, без конца сглатывая слезы. Мужики, отправились домой, пообещав придти завтра, помочь с похоронами.
Старик всю ночь просидел около гроба, ждал – может, приедут дочери. Хоть и далеко забрались, так, уж, поди, получили телеграммы, а доехать теперь быстро можно, это не то, что раньше - все больше на подводах да пешком.
Старик вспомнил, как родилась первенькая - долгожданная Олюшка. Как они радовались, наглядеться не могли на девчонку. А она росла крепкая, трудолюбивая, уж почитай с пяти лет бегала к матери на ферму, помогать с дойкой. А уж, такая ласковая, от Клавдии ни на шаг не отходила, уж всю обцелует, обласкает, и на просьбы отзывчивая.
- Ну, Клав, - скажет, бывало, Андреевна – тебе то уж есть с кем век доживать. Уж больно твоя Ольга улизливая, мать-то не бросит, подаст на старости лет стакан воды.
Через пять лет, родилась Танюшка. С ней - то пришлось намаяться. Болела часто, слабенькая была. Клавдия не раз с дочерью в больнице в районе лежала, да дома без конца лечила: травами, да растирками.
Бог дал, выросли дочери уехали учиться, замуж повышли да разъехались кто куда. Ольга в Сибири, а Танюшка, в самой Москве живет. Первое время домой часто ездили, а потом не дозовешься. Да и то сказать, в деревне ведь отдыхать некогда. С самой ранней весны страда за страдой. Не успеешь с посадкой управиться, как сенокос подошел, да и огород каждодневной заботы требует. Почитай одну картошку за лето надо несколько раз прополоть, да подрыхлить. Вот дети в один голос: «Зачем вам это надо, что мы вам картошки да капусты не купим». Клавдия, бывало, аж руками всплеснет:
- Да разве ж виданное это дело, чтоб земля пустовала?
- Да кому она нужна – эта ваша земля? Сейчас в магазинах всего завались.
Вот и весь сказ. Да можно понять, если б зятья это говорили: они городские, деревню, поди, только на картинках, да в кино видели. Но ведь девки с малых лет к труду приучены, знают, как вкусна рассыпчатая молодая картошечка, только, что выкопанная из грядки, и как до одури пахнет свежескошенная трава на лугу. И за какие деньги можно купить духмяную, всю в маленьких капельках росы землянику, принесенную рано утром из лесу? Дочки любили ее есть прямо с веточки, запивая парным молоком.