На литургии было откровенно скучно. Хор невнятно пел что-то неразборчивое. Чтец долго и торжественно читал какие-то непонятные слова, и они тяжело перекатывались, как волны у каменного причала, наводя сон и принося с собой тягучую и липкую скуку. Евангелие читали вполне торжественно, но тоже абсолютно непонятно. Неужели нельзя было за столько веков перейти на нормальный современный разговорный язык, всем понятный и по-настоящему доступный. Единственным развлечением было стоять у подсвечника и тушить догоравшие свечи, но и тут Екатерине не повезло. Сегодня в храме дежурила самая ворчливая и нетерпимая из служительниц. Остальные ни за что не зашипели бы и не прогнали бы от вожделенного подсвечника!

Наконец пришёл и батюшка. Его приход уже давно не волновал Катерину и не внушал трепета. Во-первых, исповедовал не её духовник, а какой-то незнакомый священник, ну, а во-вторых… Вчера она поленилась, как это случалось уже не раз, и не потрудилась написать исповедь – на месте, мол, всё вспомню, чего там помнить – а теперь голова казалась пустой, как прабабушкин чугунок. И гудела примерно так же. Хоть в неё никто и не стучал.

Дождавшись своей очереди – хорошо, что детей исповедуют первыми – Екатерина быстренько что-то протараторила батюшке и сочла свой долг исполненным. А замечания по поводу громкости её фраз энтузиазма тоже не прибавили.
Прислушавшись к службе, Катя с ужасом поняла, что впереди была ещё масса нудных и скучных моментов, молитв и обряд. Ни Символа веры, ни Отче наш1 ещё не читали – значит, предстояло ещё ждать и ждать, переминаясь с ноги на ногу и удивляясь тому, как медленно ползёт время.

Всё это время Екатерина мечтала, как было бы здорово: сначала исповедь (кстати, батюшек могло бы быть и побольше: быстрее б очередь шла), потом сразу Причастие – и по домам. Для этого же пришли! Чего канитель разводить!
Именно в таком состоянии Екатерина и выскочила из храма, предварительно, конечно, спросив разрешения у мамы. Их церковь стояла в стороне от дорог, а в дворике всегда было много знакомых мамаш с грудничками. Они не хотели мешать службе, поэтому терпеливо прогуливались вдоль усаженных цветами тропинок. Так Катя обрела столь желанную свободу.

На территории храма было необыкновенно привлекательное место, куда и следовало направиться прежде всего: книжный склад. В последнее время появилось множество интересных православных книг, прекрасно иллюстрированных и поражавших своим содержанием. Ну почему на Литургии не разрешают читать! Ведь не ужастики же она принесла бы с собой на службу!
В магазинчике ждали как старые знакомые, так и неведомые ещё новинки. На их страницах оживали сказки и настоящая история, не уложенная в прокрустово ложе2 атеизма! Вот раньше было интересно: чудеса и знамения сопровождали жизнь наших далёких предков и делали её более захватывающей, чем фэнтези и приключенческие романы! А сейчас что! Скука и непонятно кому нужные обряды.
Перед мысленным взором проносились картины прошлого. Знали бы их советские школьники – не считали бы историю скукой смертной!
Вот Константин Великий видит на небе крест с надписью: «Сим победиши!» – и на голову разбивает всех своих врагов.
Вот князь Владимир выбирает веру и крестит целый народ, встав над предрассудками и повернув ход истории.

Вот святой Пересвет в схиме и без шлема и кольчуги выезжает на бой с Челубеем (или Телебеем – как хотите!). Закованный в броню великан уже победил четыреста (!) поединщиков, а скольких уничтожил потом в бою – никто и не считал! Он был абсолютно неуязвимым. Но это для татар Челубей заговорённый, а для православных всё проще: одержимый. И Пересвет поражает Телебея, хотя и отдаёт за эту победу свою жизнь. Можно было только представить себе суеверный ужас вражеского войска и охватившее врагов смятение. И уже не столь важно, упал ли православный витязь с коня или скакун привёз его к нашему войску. Тогда, на поле боя, люди не сомневались, на чьей стороне победа! И до сих пор в Лавру приезжают с Тибета и подобных «духовных» мест, чтобы выведать секрет поражения того, кого нельзя было не только убить, но даже и ранить.
А сейчас… Стой, молчи, скучай…

Но на пути к магазинчику Катя внезапно увидела отца Михаила. Батюшка не был её духовным отцом, но вызывал у всех такое почтение и уважение, что Екатерина ринулась к священнику за благословением. Словно прочитав мысли девочки и увидев её состояние, священник остановился поговорить с отроковицей. И результат этого разговора был ошеломляющим.
Во-первых, отец Михаил категорически запретил причащаться. Для доброго и всегда милостивого батюшки это был, с точки зрения Катерины, совершенно необычный поступок. Впрочем, возможно, девочка просто мало знала батюшку.
Во-вторых, словно желая утешить Катю, отец Михаил пригласил её с собой в поездку к известному монастырскому духовнику – схимонаху ˙˙˙ монастыря отцу Евстафию.

Мама, конечно же, с радостью согласилась отпустить дочку в такую поездку или поехать вместе с ней, и решили остановиться на втором варианте.
К сожалению, никому не известно, как проходили беседы матери и дочери с отцом Евстафием. Но одно известно совершенно точно: девочка получили благословение причаститься в этом году на день святых мучеников Бориса и Глеба.
Ничего сложного в этом, конечно же, не было. И, зачем назвать конкретный день, было не понятно, но Катерина, естественно, дала своё согласие. Летом в храме они с мамой бывали достаточно часто, пользуясь отсутствием школы и массой свободного времени в период самых долгих и самых любимых каникул.

Но чем ближе подходил назначенный день, тем больше появлялось соблазнов и самых различных искушений. Все словно бы сговорились! Вначале приехал любимый дядя Роман и, наконец-то, пригласил Катю на рыбалку, но день выбрал именно этот – шестое августа. Перед племянницей встал поистине нелёгкий выбор: вожделенная рыбалка, которую юная рыбачка ждала целое лето, или поход в храм… Потом позвонила мама лучшего друга и предложила провести у них в городе выходные, причём о поездке в храм в этот день вместе с приятелями и речи не шло. Дальше приехали двоюродные брат и сестра и позвали всех за грибами, и именно шестого числа. А ночью лил и лил нескончаемый дождь, видимо, решивший превратить их проселочную дорогу в совершенно непроходимое болото и месиво. Вдобавок ко всему, младшая сестра никак не хотела укладываться спать и не давала заснуть никому в доме, а подниматься им предстояло в шесть утра, чтобы успеть дойти два километра до посёлка, откуда шёл нужный автобус. Когда младшенькая угомонилась, Катя ощутила, что теперь сама она уже не может успокоиться и заснуть, и до трёх ночи считала баранов.
Однако отступать было некуда, и неумолимый будильник разбудил дочку с мамой ровно в шесть часов утра. Ко всеобщей радости, дождь прекратился, а целлофановые пакеты позволили преодолеть грязевое месиво и добраться до асфальта, где можно было идти и в лёгких кожаных сапожках (резиновые были исключены не только из-за долгого путешествия до города и по нему, но и по причине грязи, которую на них никак нельзя было бы принести в сияющее чистотой и уютом помещение храма).

Итак, все искушения были преодолены, а путешественницы оказались перед знакомыми воротами. И вот тут всё и началась.
По обычаю, каждое посещение храма мать начинала с молитвы у иконы Скорбященской Божией Матери, располагавшейся на стене церкви. Привычно перекрестившись, Катя кинула беглый взгляд на образ и буквально застыла. Изображение на мгновение ожило. Однако мама явно ничего не заметила, лишь благоговейно прочла свои молитвы и напомнила дочери, чтобы та не выходила из храма без разрешения.

В Скорбященском оказалось как-то слишком много народа, хотя день был будничный. Катя потом поняла, что многие пришли не только помолиться, но и поздравить отца настоятеля с именинами. Но всё равно основная масса народа приходит к восьми, а на часах было ещё семь тридцать. И ещё: вид части прихожан был совершенно необычен. Они были одеты в старинные хитоны и явно возвышались над обычными людьми, рядом с которыми стояли. Фигуры эти слегка светились и даже со спины внушали такое благоговение, что Кати перехватило дыхание. Внезапно сияние показалось ей чем-то неуловимо знакомым. Догадка буквально ошеломляла: оно было похоже на крылья. Екатерина поняла, что воочию увидела Ангелов. Ещё секунда – и девочка торопливо оглянулась в надежде увидеть своего или маминого Хранителя, но, к великому сожалению, это ей не удалось. Более того: картина мира опять приобрела свою трёхмерность и стала почти обыденной. Почти – потому что Катерина никогда уже не сможет забыть, что на молитве рядом с людьми невидимо стоят Бесплотные Силы. Это было совершенно непонятно и оглушающее. Впервые после долгого перерыва Екатерина от души помолилась, не просто проглатывая слова и мысли, а внимательно вдумываясь в смысл и значение всех слов. Фигуры Ангелов так и стояли перед её мысленным взором. И скука не просто испарилась, а постыдно бежала с поля боя, как враги на Куликовской битве.

Посередине храма тем временем происходило что-то совершенно необычное. Вместо аналоя3 с иконой праздника перед алтарём стояли двое величавых людей в явно старинных – похоже, времён древней Руси – одеяниях. Один был постарше, другой – значительно моложе, но оба внушали трепет и уважение. Прихожане по одному подходили к незнакомцам, крестились, кланялись и целовали им руки. А царственные братья (если так объяснялось их явное сходство), хотя и не были священниками, судя по одеяниям, но почему-то всех благословляли. Катя заметила и сияние, осенявшее фигуры незнакомцев. Но, не успела девочка разглядеть удивительных братьев, как они исчезли, а перед изумлённой Екатериной появился привычный аналой… с иконой праздника.
– Могло ли так быть? – подумалось ей, но сразу же пришёл и ответ:
– Да, могло.

В памяти всплыл тот самый отрывок из жития, где говорилось о знамении4 перед великой Невской битвой. Святые Борис и Глеб в видении перед битвой на Неве говорят о том, что помогут родичу своему, князю Александру. И, если судить по некоторым источникам, поверженные вражеские воины были после победы русских обнаружены и там, где земные войска не сражались. И если по поводу второго утверждения споры возможны, то первое неоспоримо. Убитых Святополком Окаянным и канонизированных Церковью князей видели, об этом донесли князю, и тот не сомневался в правдивости столь важного сообщения и в его истинности.