Глава первая

Сергуня, тридцатилетний внучок, опять заявился к деду Афанасию изрядно подвыпивши. Приветствуя старика, провизжал ретиво и плюхнулся, немного озадаченный, прямо на порог — дед не проклял его за пьянку, как обычно, последними словами, а отбросив газету, проскрипел сурово и требовательно:
 — Где твой дружок-от журналист? Волоки-ко его сюда!..

Валька Сатюков, Сергуни Сальникова ровесник, работал в редакции районной газеты и слыл в Городке «очеркистом-портретистом». Накануне любых праздников он, оторвавшись от информационных «тонн, метров и гектаров», отправлялся к какому-нибудь фронтовику и, вынудив того выставить пару поллитровок, заполнял по шумок каракулями листки в блокноте.

Наутро, опохмеляясь пивком в редакциооном буфете, Валька не стремился подвергнуть тщательной расшифровке пьяные каракули, а давал простор воображению. Двигалось оно строго в одну сторону: герой очерка выходил чудо-богатырем, такому положить сотню «гансов» на лопатки — было раз плюнуть. Валька не боялся «пережать», его расчет был верен. Герой, прочтя творение о своих подвигах, поначалу заливался пунцовой краской, хватался за сердце, но потом успокаивался. Может, сам по пьяной лавочке прихвастнул, а может, так и надо — газета все-таки. Сатюков не ждал гневного опровержения, твердо усвоив, что лучше перехвалить, чем не дохвалить.
Валькины опусы возмущали, наверное, только Афанасия Николаевича Сальникова. Старик со злостью швырял газету на пол и, случалось, топтал ее ногами.

— Да кто он такой есть?! Пьянчуга, блудник, хапуга! — разносил он в пух и прах очередного, расписанного Валькиным пером, «героя». — У него ж совсем мозгов нет! Дальше, как всю жизнь в назьме прокопаться, и не достиг. Или, вон тот, вор настоящий!.. О ком в газете только и не напишут! Нет бы о настоящих людях!..
Тут Афанасий Николаевич замолкал.

— А кто они — настоящие-то люди? — вопрошал он себя и, перебирая в памяти множество лиц, терялся. И уватывался за сладкую, до посасывания под ложечкой, мыслишку: — Кто, кто? А хотя бы и… я.
Сальников, почувствовав, как учащенно бьется сердце, торопливо лез в аптечку за лекарством. На всякий случай. Предъявлять счеты к несправедливо обошедшейся с ним судьбе Афанасий Николаевич страшился.

Но сладенькая мыслишка наведывалась чаще и чаще. Вдобавок внучек Сергуня завел дружбу с Валькой Сатюковым. С Сергуней приключилась несчастливая любовь. Сорвалась шашня с замужней бабой — попросту рассудил Афанасий Николаевич. Внучек ударился в писание стишков, а еще пуще — в пьянку, и на почве того и другого с Сатюковым снюхался.
Поначалу Афанасий Николаевич предположил, что Сергуня приволок в дом очередного собутыльника. Уж больно у гостя был запущенный вид. Такие парни с помятыми с перепою рожами, неряшливо одетые, толкутся у пивнухи день-деньской. Но вскоре Сальников подметил, что взгляд у Сергуниного приятеля довольно осмысленный и в глазах не безразлично-тупое или же звериное выражение, как у завсегдатаев питейного заведения.

Внук толкнул деда в бок и шепнул на ухо:
 — Сатюков это. Из газеты.
 — Тот самый? — переспросил, настораживаясь, Афанасий Николаевич, еще пристальнее разглядывая Вальку.
Корреспондент с подсевшим за стол Сергуней деловито принялись расправляться с бутылками дешевого портвейна.
Когда Валькины глаза посоловели и стал маленько у него заплетаться язык, Сальников решил издалека заикнуться о своем заветном желаньице «попасть в газету».
 — А вы рассказывайте о себе, как на духу, ничего не скрывая! — Валька вытащил из кармана блокнот и попытался сосредоточить взгляд своих упорно разбегавшихся в разные стороны глаз на лице Афанасия Николаевича.
Сальников растерялся и еле слышно промямлил:
 — О чем? Стоит ли? Я ведь как все…
Спасибо Сергуне, выручил.
 — Мой дед этот… Как его? «Двадцатипятитысячник»! Во! — замахал Сергуня руками. — «Кулаки» в него пиф-паф из обреза! Пули мимо виска — фьюить, фьюить! А дед по «кулакам» из нагана: бах, бах!
Сергуня, изображая подстреленного «кулака», закатив глаза, повалился под стол.
Валька долго хохотал. Вытирая слезы, пообещал:

— Зайду как-нибудь, поговорим! А пока подумайте, о чем рассказывать…
От выпитого портвейна отяжелела голова, нутро стянуло судорогой, Афанасию Николаевичу захотелось глотнуть свежего воздуха. Он поспешил выйти во двор и запер за Валькой калитку. Обратно в дом, откуда через открытое окно доносился храп заснувшего под столом внука, не тянуло. «Надо отвлечься… — твердил, как заклинание, Сальников. — Ни о чем не думать, не волноваться.»
Он прошел в огород, по протоптанной в траве тропинке побрел вдоль забора. Участок был большой, еще щедро отмеренный дореволюционными землемерами прежним хозяевам дома — имен их Сальников не помнил да и не хотел знать. По старому плану в участок входил еще клин в полторы «сотки», но шустрая соседка отгородила его высоким забором. Воспользовалась моментом, когда Сальникову вместе с семьей пришлось в пятидесятых годах срочно уехать из Городка на далекий Урал. А по возвращении тяжба из-за куска земли вспыхнула и тлела по сей день…
На этот раз что-то встревожило старика, ощущалась какая-то перемена. Под вековыми березами, стоящими в ряд у забора, стало несумеречно, как всегда, а светло. Афанасий Николаевич посмотрел вверх и на фоне слабо-розового предрассветного неба увидел смолисто-черные обрубки сучьев берез. Похожие на безобразные, оттяпанные руки, они обрывались точь-в-точь по границе забора над соседкиной территорией.

— Сволочь! — выкрикнул Сальников. -Хапуга!
Дрожа от бессильной ярости, он не скоро сообразил, что слабый его крик вряд ли расслышит преспокойно предававшаяся сну обидчица — соседка. Старик хотел подбежать к ее дому, ударами в дверь поднять ее и проклясть, требуя скорее не отплаты за поругание бедных берез, а теша уязвленное самолюбие. Он сделал неосторожный шаг с тропинки в сторону и оступился. Мягко шмякнувшись в картофельную ботву, Афанасий Николаевич немножко поостыл. «Чего доброго, столкнет еще с крыльца. Она — баба бойкая, с нее станется. Ищи потом свидетелей, кто увидит ночью-то? — рассудил он. — Но этого я так просто не оставлю! Отомщу!»
Сидя на грядке и воззарясь на соседкин дом, он никак не мог придумать подходящей мести. До обидного! И вдруг осенило: надо срочно восстановить справедливость!

Афанасий Николаевич поковылял домой.
 — Сергуня! Сергунчик! — растолкал он внука.
Сергуня мычал невнятно, и только обещание деда выставить тотчас на стол «пол-литра» резко привело внука в чувство. Дед вынул из холодильника «запотевшую» бутылку водки, и на личике Сергуни, помятом, с набрякшими синими подглазниками, расцвела радость.
 — Но после дела!
Внуку осталось, жалобно хныча, последовать за дедом в огород.
С Сергуниной помощью Афанасий Николаевич выломал несколько досок в заборе и, вооружась лопатой, проник на территорию соседки. Все было давно размечено. Топча без пощады грядки с клубникой, Афанасий Николаевич воткнул в землю острие лопаты. Пока внук, натужно кряхтя и обливаясь потом, таскал от дома просмоленные столбы, Сальников выковырял лопатой первую ямку. Остальные копал Сергуня…

Настало утро, с улицы слышались голоса спешащих на работу людей, когда дед и внук, поставив в ямы столбы и отоптав землю вокруг их, без сил свалились дома. Афанасий Николаевич, продрав вечером глаза, не обнаружил поблизости ни внука, ни «поллитровки». «Заслужил парень!» — он довольно усмехнулся и, ощущая в себе радостную приподнятость, скорее выглянул в окно.
Столбы вызывающе чернели прямо по середине длинной гряды с клубникой.
«Воевать так воевать! Своего не отдам!» — еще пуще раздухарился Афанасий Николаевич и решил, что нужно непременно прогуляться по улице, немного унять себя и заодно поразмять затекшие ноющие косточки.
Он шел по пустынной улице, гордо задрав заросший седой щетиной подбородок, подставив лицо ласковым лучам заходящего солнца, как вдруг словно тень откуда-то набежала. Афанасий Николаевич испуганно отпрянул в сторону, прикрыл голову руками. Нос к носу столкнулся он с торопливо идущим человеком, удивительно схожим с кем-то из прежних, по молодости, его знакомцев. Прохожий холодно взглянул на Сальникова. И смотрел-то на Афанасия Николаевича всего одно мгновение, свернул за ближним углом, но старик долго не мог опамятоваться. Сжавшееся от испуга сердце больно щемило в груди, но еще нещадней грызла досада — где-то раньше встречал он этого человека, да никак не припоминалось — где…

Глава вторая

Староверов Сан Саныч, отставной преподаватель педучилища и закоренелый холостяк, сохранил себя. За семьдесят, но не огруз фигурой, не скрючился спиной, был по-прежнему легок на ногу, морщинки лишь мелкой сеточкой собирались возле его глаз. Всегда подтянутый, в строгом костюме, застегнутом на все пуговицы, при черной узкой селедке галстука и в белой шляпе он неторопливо вышагивал по улочке родного городка. Встретив старого знакомого, Староверов окидывал его бесстрастным взглядом холодных голубых глаз и вежливо раскланивался, приподнимая шляпу. Знакомцы, особенно из тех, которым доводилось в детстве играть с ним в лапту или в прятки, заискивающе улыбаясь, трясли ему руку, но прямую его спину провожали, глядя сурово, исподлобья:
 — Ишь, от легкой-то жизни какой, не угорбатился! Все для себя да для себя! Не мы дураки…
Прежде, пока была жива мать, Староверов приезжал из райцентра в Городок часто. Но потом в осиротевший дом за всю долгую зиму он наведывался раза два-три. Взяв напрокат у соседей лопату, расчищал торопливо, без роздыха, снежные сугробы от дороги к калитке и бывал таков.

Летом в доме обосновывалась сестра со своими внуками; Староверова, без сожалений покинувшего холодный сырой карцер кооперативной квартиры с неоклеенными стенами и почерневшим потолком, встречали шум, ребячья беготня, смех. Сан Саныч день-деньской мог раскачиваться в гамаке в огороде, искоса наблюдая за возней ребятишек в куче песка, или бродить по лесу, предвкушая сытный ужин и разговоры с сестрой, вечно занятой рукодельем, — так, о пустяках. Растянувшись на диване, он блаженствовал в это время как никогда…
Все нынешнее лето, до поздней осени, он провел в тревожном ожидании. От сестры из Киева ни слуху, ни духу, хотя и отправил туда ей не одно письмо. Окончательно измучившись, когда в квартире, осточертевшей за долгие месяцы одиночества, стало впору взвыть волком, он помчался в Городок.

Родительский дом стоял пуст. Сминая засохшее будилье заполонившего двор репея, Сан Саныч пробился к крыльцу и, переступив порог, не скоро решился пройти в горницу, недоверчиво, с опаскою, втягивая ноздрями затхлый холодный воздух. Потом еще долго бродил по дому, заглядывая во все уголки и чутко прислушиваясь к каждому шороху и скрипу.
Нежданному гостю — Вальке Сатюкову — он обрадовался. Только не один был поддатенький журналист, гостивший у родителей, а с попутчицей. Сан Саныч поначалу подумал, что она старушка. Уж больно согбенная жалкая фигурка, замотанная в платок, жалась у дверей. Но на свету пришлая оказалась женщиной лет тридцати. Стянув платок, она высвободила свалявшиеся космы грязных волос неопределенного цвета; на лице ее с дряблой сероватой кожей угрюмо синели «подглазники». Женщина села на подсунутый Валькой стул, осоловело уставилась куда-то в угол.