Всё что осталось ценного теперь у Галины Кузьминичны – это старый альбом с фотографиями. В чёрном потертом от времени кожаном переплёте, с оборванными углами, раздутый от вложенных как попало фотографий.
Галина Кузьминична всё время держала его при себе: ночью, когда укладывалась спать, засовывала его под подушку, а утром, после того, как нянечка умывала её и кормила завтраком, Галина Кузьминична клала альбом себе на колени, крепко придерживая рукой.
И ждала. Ждала, когда, наконец-то, в палате районного дома престарелых наступит долгожданная тишина, когда перестанут нянечки прикрикивать на старух, если те невзначай прольют суп на постель или обронят несколько крошек хлеба мимо подноса прямо на пол. Когда прекратят те же нянечки скрябать деревянными швабрами по полу, оставляя мокрые разводы на полу. И когда, наконец, включат в коридоре телевизор и ходячие старые люди выползут из палат смотреть новости, а потом и всё без разбора, чтобы хоть как-то убить медленно текущее время.

Галина Кузьминична никогда в коридор не выходила. И почти ни с кем не разговаривала. Ей достаточно было своего старого альбома, и каждое утро она ждала этих минут, чтобы вернуться в свой прошлый мир. В свою прошлую жизнь. Жизнь, которую она прожила отвратительно и греховно. Ей становилось обидно и хотелось плакать оттого, что поняла она это только недавно, и чувство вины переполняло её с головы до ног, и не было никакой возможности от этой вины избавиться. Видимо не будет ей прощения ни на этом, ни на том свете.

Галина Кузьминична вздыхала и открывала альбом. Она почти наугад брала дрожащими пальцами пожелтевшую карточку. Это мама с отцом. Совсем молодые. Наверное, возвращаются с поля. У мамы на плечах грабли, отец держит косу. Настоящая коса, деревенская. Девятиручка. Такой не только работать, удержать её было непросто. Размах-то о-го-го. Почитай зараз целый воз травы свалить можно. Бывало мужики, как станут в ряд, да махнут косами – стон стоит от падающей наземь перезрелой травы. Вот где сила молодецкая!
А мама здесь такая веселая, будто и не устала вовсе. И очень красивая. Галина Кузьминична в молодости на неё смахивала. Такой же разлёт бровей, высокие скулы, светлые волосы вьются у висков.

Галина Кузьминична переворачивает карточку. В уголке размытыми чернилами виднеется надпись – 1941 год. Аккурат перед самой войной снялись. Танюшке – старшей сестрёнке - было уже 7 лет, Люсе -5, а ей всего 2 года.
Фотографий военных лет не сохранилось, да и кто фотографировался в войну. Не до того было. Галя помнит, как гнали их немцы в Германию со всем скарбом, с узлами наспех навязанными. Деревенские бабы воем выли, не зная чем накормить ребятишек. У мамы тогда корова пала. Кричали в голос – мама от безысходности, а они ребятишки на неё глядя. Да и то сказать – корова – ведь главная кормилица, а чем теперь ребятишек выкормить. Но сердобольные односельчане не дали пропасть – несли кто пригоршню пшена, кто кружку молока. Мама всё побольше Галюньке подкладывала. Уж больно та худая была, жуть. «Танюшка, вы большие, покрепче, а Галюшку, надо получше кормить, маленькая она совсем» - гладила мама старшую сестренку по голове. «Мамань, - шептала Танюшка, - а мы сегодня с ребятами пойдём на поле картошку собирать. Её страсть как много, только подмерзлая».
Галя до сих пор помнит эту картофельную затируху – серую, клейкую массу, на которой и выжили в ту первую осень войны.
Немцы догнали их до Белоруссии, а там уже освободили наши войска, разрешили вернуться в свои деревни. Радости не было конца. А чему радовались? Пришли, а вместо домов одни печные трубы торчат. Пришлось копать землянки.

Так и жили, впрочем, как все. Жили в землянках, питались кое-как. Особенно тяжело приходилось зимой, весной-то уж можно варить щи с крапивой, да хлеб печь – муки чуть-чуть, а лебеды да сныти побольше.
Отец вернулся в конце 43-го. Без руки. Мать ходила счастливая – живой. Галюнька так и висла на отце, примеряя его пилотку. А в 45-ом его не стало. Простудился сильно весной на пахоте. Заболел. Двухстороннее воспаление лёгких. Из больницы так и не вернулся. Плакали все тогда, а Галюня больше всех. Не понимала: как так - был папка живой, весёлый – и вот нет его.
После войны работы в колхозе непочатый край – старики, ребятишки в страду все в поле. Мать частенько Галю дома оставляла – слабенькая.
- Ну что, лентяйка, - поддразнивала её Люся – все работать, а ты на печке сухари грызть.
Галя в слёзы, а Люся со смехом суёт ей пучок свежей первой земляники. Душистая страсть.
Галина Кузьминична берёт другую карточку. Это свадебная. Таня с Василием. Поженились в 53-ем году. Таня на снимке такая серьёзная в перешитой из маминого платья кофте и тёмной юбке. И Василий тоже не улыбнется, поддерживает Таню аккуратно под локоток.
Галя в колхозе остаться не захотела школу закончила и завьюжилась в район.
- Ну, вот ещё буду я тут, как Танька коровам хвосты крутить, - фыркала она, когда мама уговаривала её остаться в деревне.- Я в городе буду жить, там жизнь совсем другая, красивая.

- Жизнь везде одинаковая, только вот мы разные, - вздыхала мать. Однако в город отпустила.
Татьяне как передовику производства подарили тогда отрез шёлковой материи на платье, так она Гале его отдала.
- Бери, будешь в городе фасонить.
Галя кинулась Танюшке на грудь и ну её целовать.
На этой карточке она и снята в этом платье. Сельская портниха сшила платье по последней моде: рукава буфами, юбка с подрезами. Здорово.
Галина устроилась в работать в магазин. В первый свой приезд в деревню навезла своим подарков: баранок, самого настоящего чаю, сахару, , кружков колбасы.
- Это откуда такое богатство? – изумились родные.
- А я теперь в магазине работаю. Товару вдоволь. И зарплата приличная.
- Ой, Галя, не надо бы тебе в магазине работать. – Мама строго глянула, перекрестилась, - дело это не совсем чистое, греховное.
- Да почему греховное? – засмеялась Галина.
- А потому, что на обмане замешанное. Тебе, имея такую работу надо каждую неделю у батюшки каяться.
- Да в чём каяться? Подумаешь, лишних пятнадцать граммов покупателю припишу, так у меня товар тоже портиться.
- Вот поэтому и уходи с этой работы. Вот тебе мой сказ.
- Да ну тебя, - отмахивалась Галина, - вечно ты что-нибудь выдумаешь.
Мать завздыхала, потом достала с полки, уставленной иконами, маленькую икону.
- Вот, бери. Это Божья Мать. Без неё ни одно дело не делается, ни одно горе не горюется. Молись Ей беспрестанно, Богородица непременно поможет, подскажет, как тебе свою судьбу устроить.

Галина взяла иконку, сунула в сумку. Ну, мама, скажет тоже. Теперь только на себя и надо надеяться. Как сама захочу, так и будет. Дома иконку положила в какую-то книгу и забыла думать.
С пожелтевшей карточки смотрел на Галину Кузьминичну Алексей – муж её первый. Прожила с ним всего три годочка. Ничего кроме побоев да пьянки не видела. А ведь когда выходила замуж мечтала о счастье. Красивый был Алёшка, высокий, сильный – загляденье. И её Галину поначалу любил. Потом Ниночка родилась, Галина долго болела после родов, вот Алёшка и закуролесил. Терпела-терпела, да и выгнала его. Определила Ниночку в садик, а тут ей новую работу предложили - заведующей магазином. И Галина зажила на широкую ногу. В деревню наезжала всё реже. Некогда. Да и что там делать – скукота. Не то, что в городе. Вечером и в театр, и в ресторан сходить можно. Закружила Галину весёлая жизнь, совсем про родных забыла. Правда, приезжала к ней тогда сестра Татьяна. Денег просила. Хотела мужа в санаторий отправить. Врачи советовали – сердце больное у него. Не дала. Отговорилась, что нет, мол, лишних. Соврала тогда Галина, деньги у неё были, только пожалела, не стала давать. Вот ещё – дашь, а вдруг потом не отдаст Татьяна долг. А ей, Галине, ещё Ниночку поднимать. Уехала тогда Татьяна, даже и переночевать не осталась. Может, и обиделась, только Галина про это и думать вскоре перестала. Подвернулся мужчина надёжный, в чинах. Женатый, правда, но уж больно её, Галину, любит, а уж о Ниночке как заботится – без гостинцев никогда не приходит.