Вы здесь

Минус четыре. Часть I

Страницы

Глава 1

Стив высунул из-под простыни вялую руку и нащупал на журнальном столике пачку сигарет. Она шелестнула под дрожащими пальцами и упала на пол.

— Б….!

Он свесил ноги с кровати. Сначала — левую, потом, с легким суставным скрипом — правую. Голову лучше держать вертикально и избегать ненужных поворотов шеи. Колокольный звон в черепной коробке громыхнул между полушариями и звонким стихающим переливом перекатился к правому уху.

— Теперь — отлить…

Он вернулся из ванной, щелкнул зажигалкой и подошел к окну. Узкая рама скрипнула и полезла вверх.

Стив протиснул наружу растрепанную голову и руку с сигаретой. Солнце заставило его сощуриться, но через две затяжки он уже разглядел группу разноцветных панков, сидевших прямо на тротуаре у входа в паб. Их вожак с малиновым петушиным гребнем и серьгой в левом ухе оживленно спорил о чем-то с маленьким туристом в черном костюме.

«Японец…» — лениво констатировал про себя Стив.

Дальневосточный гость часто кивал головой и тыкал пальцами в сторону панков. Потом показывал на висевший у него на шее «Никон».

— Что он ломается? — раздраженно подумал Стив, — я бы и по-японски понял чего ему надо!

Вожак с гребнем просто набивал цену. Наконец они ударили по рукам, и панки быстро соорудили перед туристом некое подобие живой пирамиды. Японец защелкал камерой. Получив две синенькие бумажки, разноцветная стая исчезла в дверях паба.

«Маркхэм», — прочитал Стив тысячи раз виденное слово, прочел его снова — задом наперед, потом пересчитал позолоченные буквы, приклеенные над деревянными полуколоннами — получилось семь.

— Стив!

Он обернулся.

— Ты всегда куришь натощак?

Пыльный луч солнца позволял составить полное представление о соседке по постели. Редкие белесые волосы, блеклые глаза, кожа — бледно-розовая.

Она попыталась улыбнуться и повернулась на бок: полные веснушчатые груди вывалились из-под простыни, и Стив подумал, что еще не все потеряно. Она встала с постели, и он понял, что потеряно все.

«Ну, зачем ей такие свиные ляжки? Я же не мясник!»

Она вернулась из ванной в полном облачении и даже с накрашенными губами.

— Что ты делаешь?! — в ее голосе послышалось удивление пополам с испугом.

Стив отхлебнул из двухлитровой банки и сморщился.

— Проклятый уксус!

Он повернул банку к свету и задумчиво посмотрел на плавающий в ней одинокий огурец.

— И укропа нет…

— Что это — «укроп»?

— Тебе не понять. Здесь на острове он не растет. И потом, ты от похмелья все равно таблетками лечишься.

Она придала лицу задумчивое выражение и, старательно выговаривая слова, понесла до боли знакомую чушь: — Я не знаю, что ты обо мне подумаешь. Сразу — так… Это так непривычно для меня. Я бы ни за что не пошла с тобой, просто это чувство одиночества, большой незнакомый город. Наверное, все потому, что…

…я запарковал «Феррари» слишком близко от паба. Твой северный акцент усиливался с каждой новой пинтой, сколь ни пытайся говорить на «квинсинглиш», но твой родной выговор пробивался наружу как надушенный пердежь. Мы здесь называем таких «слоан рейнджер» — всеми правдами и неправдами пытаются выдать себя не за тех, кем являются. Тебе не мешало бы переменить стиль и тактику — милые непосредственные простушки из провинции имеют больше шансов, чем недоделанные дамы полусвета. Позавтракать можешь в «Челси Китчен» — в двух кварталах отсюда, за тридцать пенсов получишь целую миску вареных бобов…

Рука у северянки оказалась тяжелая, и когда входная дверь хлопнула, Стив приложил холодную банку к горящей щеке.

— Тут тебе и рассол, тут тебе и компресс, чем не жизнь…

Заверещал телефон. Стив снял трубку и пробормотал свой номер — неписанное английское правило.

— Господин Рондорф?

—Да.

— Простите за беспокойство, инспектор Буллок, «Скотленд Ярд». Право, не знаю, с чего начать…

— С начала.

— Хорошо. Ваш отец, Саймон Рондорф, вчера вечером был убит в своем доме. Я звоню из «Грейс мэнор». Мы хотели бы видеть Вас здесь как можно скорее, идет следствие.

* * *

О чем принято думать, когда тебе сообщают о смерти отца?

Стив мчал по крайней правой колее автострады М 3 по направлению на Саутгемптон. К ветровому стеклу куском скотча наскоро была приклеена фотография.

Гладкое выбритое лицо, седой клок волос, чуть надменная и, вместе с тем неуверенная улыбка. Почти англичанин. Человек на фотографии сидел за столиком под толстым гладкоствольным кедром рядом с пожилой грустной женщиной. Она протянула руку к фарфоровой чайной чашке, когда щелкнул аппарат. Так и осталась на фотографии — с опущенными глазами.

Прислуга долго пыталась выговорить «Александра Ивановна», пока не бросила никчемные старания и не стала называть ее просто «миссис Рондорф», а то и короче, — «мэм». Она не спорила — пусть будет «мэм».

Когда умирает отец… Нужно вспомнить что-то хорошее. Он учил Стива метать нож. Сначала — на два оборота: «Держи его свободно и мысленно выбирай в воздухе точку, где он должен перевернуться, чтобы угодить острием в цель, представь его увеличивающуюся в полете тяжесть, регулируй размах, бросок!» И нож — будь то короткий финский, или тяжелый штык — с чмоканьем впивался в мякоть древесины.

Потом — на три оборота. Стив отметил все кедры вокруг белоколонного «Грейс мэнор». Вскоре для него не составляло большого труда, не меняя позиции, за шесть секунд тремя ножами поразить три цели.

Потом — стрелковый клуб. Отец настоял на пистолете, хотя Стив сначала выбрал винтовку.

«На Британских островах зайцев было меньше чем людей еще при Виктории, сегодня все кролики уже пронумерованы. В кого ты будешь стрелять из винтовки?»

— А в кого — из пистолета?

Отец нахмурился: «Когда тебе представится такая возможность, времени на тренировку может не оказаться. Учись, пока я жив!»

Саймон Рондорф держал тяжелый «Энфильд-Альбион» возле телефона, а экзотический японский револьвер «Хино» — на каминной полке в холле. «Чтобы не бегать на второй этаж, если вломятся в дверь, и не спускаться на первый, если влезут в окно» — объяснял он прислуге.

Стив так и не научился разбирать «японское чудовище», хотя отец не раз показывал ему, как левая стенка вороненого корпуса откидывается, вращаясь на вертикальной оси. «Что ты понимаешь! 26-й год эры Мэйдзи, 1893-й — по-местному». На рукоятке — выгравированная стайка пауков-иероглифов. На расспросы о том, что означает надпись, отец отвечал, что китайские еще немного помнит, но японских не знал никогда.

Потом — Кембридж, исторический факультет, скандал с профессором. Отец услышал о решении Стива и принял его весьма сдержанно: «Еще одним неучем больше. Что ж, будешь помогать мне вести дела фирмы. Как насчет отдела рекламы? Тем более что сигареты «Самсонофф» в ней не очень нуждаются…»

Стив вынул из «бардачка» синюю пачку с золотым Георгием Победоносцем. Какая связь между древним гербом Москвы и сигаретами? Правда, водка «Пушкин» звучит еще глупее.

Поездки на континент: Париж, Бельгия, Мюнхен. После очередного возвращения отец вызвал Стива к себе в кабинет.

— Я ни слова не сказал, когда ты бросил учебу. Я придумал для тебя солидный пост в фирме, где ты можешь появляться не чаще двух раз в неделю. Я платил штрафы за парковку посреди Вандомской площади и за разбитое стекло в Бад Гомбургском казино. Я не спрашиваю, что стало с твоими водительскими правами после одной из последних пьянок. Но что — это? — и он ткнул пальцем в трехцветный флажок на лацкане пиджака сына.

— Ты не хуже меня знаешь что это.

— Чтобы я этого больше не видел!

— Можешь объяснить мне причину столь бурной реакции?

— Изволь, — Саймон Рондорф приосанился, как перед лекцией.

— Я родился и вырос на чужбине. Разговоры об освобождении России от большевиков часто заменяли мне колыбельную. Разговоры, разговоры… Ты знаешь, сколько русских жило тогда в Маньчжурии и Китае? Четверть миллиона человек! Эмигрантские организации: «Братство Русской Правды», «Трудовая Крестьянская Партия», «Русский Обще-Воинский Союз», «Российская Фашистская Партия». Я всех не помню — они объединялись, раскалывались, инфильтрировались ГПУ, но до освобождения России дело, как тебе известно, так и не дошло.

Ты не представляешь себе, какая кругом царила нищета! А нас учили, что все это — временно. Вот-вот большевиков скинут, мы соберем чемоданы и вернемся — в Омск, Екатеринбург, Москву…

Губернаторы китайских провинций воевали друг с другом и охотно нанимали безработных солдат Белой армии на службу. Знакомый офицер рассказывал мне про одну «военную операцию», в которой ему довелось участвовать.

«Мы за полчаса перестреляли половину китайских наемников и обратили в бегство остальных. А командующий-китаец страшно возмутился: «Не надо стреляйла-убивайла! Надо — стреляйла-пугайла!»

Оказывается, для них эти междоусобицы были чем-то вроде ритуальной повседневной игры!

В 1931 Маньчжурию захватили японцы. Вокруг начиналась Вторая мировая война, в которой для нас просто не было места. По улицам Шанхая разгуливали японские патрули и заставляли прохожих кланяться каждому вывешенному на углу флагу с красным солнышком. Вот так!

Отец встал, вытянул руки по швам и сделал резкий полупоклон.

— В сорок пятом границу перешли советские войска. Среди эмигрантов появилось немало «совпатриотов» — они убеждали себя и других, что большевизм переродится, многие видели в Сталине нового Петра Первого. Лидер русских фашистов Родзаевский написал «вождю народов» письмо-отчет о своей деятельности, где раскаивался в своих заблуждениях: «то, что я называл русским фашизмом, уже осуществилось под Вашим руководством как социализм». Сталин не оценил такого комплимента и расстрелял автора.

Многие репатрианты, несмотря на их показную лояльность, большевизму исчезли в концлагерях. Там их называли «подберезовики».

Я, как и большинство дальневосточников, бежал. Беженские лагеря на Филиппинах. Позже удалось перебраться в Европу. Я сменил фамилию и имя — достать нужные документы в послевоенном хаосе было не так уж сложно. Видит Бог, что мне пришлось пережить, прежде чем я добился нынешнего положения в обществе! «Грейс мэнор» достался мне не по наследству от дедушки-лорда… Честно признаться — я купил его из-за кедров. Предыдущие владельцы были потомственными ботаниками. Мой отец часами рассказывал про сибирские кедровники…

Я не возражал, когда мать возила тебя в русскую церковь и воспитывала в русском духе. У тебя теперь два родных языка. Но ты — англичанин!

— Нет. — У Стива ответ вырвался простой, без надрыва, как будто он поправлял ошибку незнакомца, неверно определившего его национальность.

— Я тоже так считал, и даже старался думать и жить по-английски. Но, боюсь, мои попытки оказались напрасными.

— Почему? Ты никогда не был в России. Если же воспользуешься услугами «Интуриста», то увидишь, что сделали с этой страной 70 лет социализма. Серые улицы, очереди за тем, что еще можно купить. Лубянка тоже не пустует.

— Но сейчас все меняется!

— Неужели Стив Рондорф стал сторонником перестройки? — Непонятно, чего в отцовском смехе было больше — английского сарказма или откровенного русского издевательства. — Тогда почему ты не нацепишь на лацкан портрет Горбачева? Или уж сразу закажи у татуировщика пятно на голове, только лоб выбрить не забудь.

— Перестань немедленно! Ты прекрасно знаешь мое отношение к этой системе, и Горбачев здесь ни при чем. Но Россия…

— … которую ты не знаешь, никогда не станет свободной страной. Никогда! И родной тебе тоже не станет. Уже через неделю жизни в Москве ты взвоешь без йоркширского пива. А где ты собираешься доставать запчасти для «Феррари»? Оставь свое русское происхождение для экзотики. Я помню, как ты еще в семнадцать производил впечатление на великосветских дур: «Рашн соул из вери диип!» («Русская душа очень глубока»!)

— Отец, мне кажется, что наш разговор начинает терять свой практический смысл и переходит в вольное изложение одного из тургеневских романов!

— Хороший пример: этот русский классик был не такой дурак как ты, и большую часть жизни провел за границей. «Отцы и дети» здесь ни при чем — нигилисты прошлого века имели обыкновение не только принимать свои убеждения всерьез, но порой и умирать за них. Ваше поколение попадает в тюрьму за вождение машины в нетрезвом виде, а мучеников за идею находят в общественном сортире с одноразовым шприцем в руке.

Твоя «русскость» похожа на расписную деревянную ложку из магазина сувениров — есть ей невозможно, любой суп будет с привкусом синтетического лака!

Стив разозлился не на шутку.

— Не знаю, насколь искусственна моя русскость, но я не собираюсь притворяться англичанином, как это безуспешно делаешь ты все эти годы. Только твоя табачная фабрика заставляла местное общество терпеть тебя на светских приемах, они даже осведомлялись о здоровье миссис Рондорф через год после смерти мамы.

Но я наслушался издевательств над твоим акцентом и сомнительным происхождением. Когда мне было десять, мистер Кларк, выждав пока ты вышел наружу мучить гостей рассказами о наших кедрах, осведомился: «Когда папа напивается водки и бьет стаканы об пол, он часто хлещет тебя нагайкой?» Я уже мог дотянуться до каминной полки, и когда мне удалось двумя руками взвести курок револьвера, твой бесценный партнер по бриджу быстро-быстро присоединился к гостям в саду.

С тех пор он предпочитал встречаться с тобой в клубе, хотя неизменно справлялся обо мне.

— И даже обещал познакомить с хорошим невропатологом. Стив, я прекрасно знал все это, но должен был терпеть. У местного общества свои законы. Против них регулярно бунтуют, пишут об этом книги, и снова возвращаются в него.

Я не собираюсь его менять. Оно мне нравится — своим откровенным лицемерием и цинизмом. Тем, что мораль в нем существует лишь для того, чтобы обличать других в ее нарушении. Вежливость — не для облегчения общения, а для усложнения его. С целью безошибочно отделить своих от чужих, высший класс — от среднего высшего, среднего, низшего среднего и низшего, а англичан — от «прочих». Как ты думаешь, почему английский юмор достиг такой тонкости и отточенности? Потому что ни в какой другой стране нет такого количества запретов и условностей! Именно из намеков на бесчисленные табу и доведения их до абсурда получается максимальный комический эффект. Англичанам есть чем гордиться!

Может быть, я плохо играл свою роль, но к твоему акценту претензий нет. Я сделал все, чтобы ты занял в обществе подобающее место. Но… мой сын и эмигрантская политика…

Отец скривился, как будто сказал что-то непристойное.

— Вот что! Мне надоело — или ты снимаешь этот флажок и прекращаешь политическое баловство, или я подыщу другого руководителя для отдела рекламы.

— Изволь. Я давно собирался переехать в Лондон и заняться чем-нибудь более основательным. По крайней мере, меня не будет мучить совесть за всех несчастных англичан, которых реклама твоих сигарет довела до рака легких.

Щенок! «Основательнее» ползанья по ночным барам и охоты за девками, ты еще ничем не занимался. «Грейс мэнор» достоин лучшего наследника!

* * *

После переезда Стив отослал свой новый адрес в фирму и вскоре получил вполне официальное свидетельство о расчете за подписью отца. К письму был приложен чек. Первой мыслью было разорвать его или отослать назад. Но пачка счетов на подоконнике навела Стива на более прозаические размышления.

«Все-таки старик был в чем-то прав — я действительно примитивный бездельник. Если отец не смог изменить мои убеждения, так пусть хоть финансирует подтверждение своей правоты!»

В течение двух лет, в конце каждого месяца, почтальон просовывал под дверь узенький конверт, единственным содержимым которого был сложенный вдвое чек с коронованной птичкой «Барклайс бэнк». Каждый раз Стива мучила совесть, ровно до тех пор, пока он не переводил чек в наличные.

* * *

Он свернул с автострады. Четыре мили по проселочной дороге — и вот справа показались зеленые кроны столь необычных для Южной Англии деревьев. Стальные ворота были распахнуты настежь, въезжая в них Стив по привычке задрал голову: «GRAY….NOR». Отец так и не собрался заменить отвалившиеся ржавые буквы над въездом. Выгнутый маленьким мостиком ряд стальных прутьев заставил Стива снизить скорость. Полукруглый фасад «Грейс мэнор» вопросительно уставился двумя рядами окон на скрипнувший по гальке автомобиль. Стив Рондорф вернулся домой.

Глава 2

— Стив! — старый дворецкий оперся обеими руками на капот машины, — Мы ведь… Он нас всех отпустил, сказал, что ожидает старых друзей, просил не мешать… Ведь с ним невозможно было спорить, он все знал лучше всех! Стив, что теперь будет?

Стив бессвязно-утешительно ответил старику и зашагал к дверям.

Под окном застывший в отупении павлин вдруг задрал голову и, широко разинув клюв, закричал пронзительным голосом. Стив остановился.

Павлиний крик очень напоминает голос испуганной женщины. Десять лет назад, когда мать, схватившись за печень, закричала и осела на пол, отец, не отрываясь от книги, выругался и пообещал продать павлинов соседу.

Помощь опоздала всего на час-два. Камнетес удивлялся — зачем у креста на надгробной плите должно быть две лишние перекладины?

— Здравствуйте, мистер Рондорф! Примите мои соболезнования.

Инспектор Буллок поклонился и, для пущей серьезности, насупил брови. Гордо произнесенное «Скотленд Ярд» мало подходило ему. Он заметно нервничал и как будто перелистывал в уме страницы учебника по криминалистике в поисках нужной главы: «Как вести себя заштатному полицейскому инспектору при расследовании первого в его жизни дела об убийстве, которое он никогда не раскроет, но получит шанс показать свою значимость и при случае употребить власть в рамках закона?»

— Кто бы мог подумать? Вашего отца неплохо знали в округе. Сразу после моего назначения я даже удостоился чести быть приглашенным на один его «садовых приемов». Вы меня не помните? И вот… Скажите, у него были враги?

— Не знаю. Вы не могли бы подробнее описать все, что произошло?

— Конечно, конечно! Вот, сейчас, пройдемте.

Инспектор торопливым жестом пригласил Стива в его же собственный дом.

Все было по-прежнему: камин с мраморной полкой, широкий полированный стол, неуклюжие стулья с квадратными спинками, безвкусная гравюра из светской жизни «под XVIII век» на стене.

Фотографы уже сделали свое дело, и лишь меловой контур на ковре говорил, что произошло здесь два дня назад.

Контур трупа Саймона Рондорфа.

— Видите, он лежал головой к камину, вероятно, хотел дотянуться до звонка, и здесь его настиг удар. Тяжелое металлическое орудие, скорее всего — кастет.

— Дотянуться до звонка? Но ведь отец сам отпустил прислугу, кроме него и гостя в доме никого не было.

— Гостей. Их было двое. На столе осталось три стакана и недопитая бутылка «Реми Мартен». Дактилоскопия ничего не дала — преступники обтерли платком или тряпкой все, к чему прикасались. После убийства работали в перчатках. Смерть наступила мгновенно, около двух часов ночи. Ваш дом стоит на отлете, соседи не видели никаких машин.

— Вы сказали — «преступники работали»?

— Они искали что-то. Все бумаги из ящика письменного стола на втором этаже разбросаны по полу. Кроме двадцати фунтов с мелочью в бумажнике убитого, никаких денег в доме не обнаружено. Скажите, у Саймона Рондорфа не было потайного сейфа?

— Он стоит в его кабинете в здании фирмы. Отец всегда предпочитал пользоваться чековой книжкой и ничего ценного в доме не держал. Фамильные драгоценности, насколько мне известно, хранятся в банке — он еще при мне снял сейф в местном отделении «Барклайс».

_ Тогда, что они могли искать? — Буллок неуверенно ворошил монеты в карманах брюк.

— Мне кажется, что из нас двоих полицейский инспектор лишь один, и это не я!

Буллок решил возмутиться, но передумал.

— Вы могли бы проверить, не пропало ли что-нибудь из семейных документов?

Стив пожал плечами.

— Отец не держал архива. Он говорил, что во время войны все бумаги сгорели в Шанхае, вместе с домом, в котором он жил. Но посмотреть можно.

Метрики, свидетельство о его, Стива, рождении, свидетельство о смерти матери, страховые полисы. Как будто все было на месте. Фотоальбом.

— Здесь не хватает одной фотографии. Вот, смотрите, вырвана «с мясом». Вы не можете вспомнить — кто на ней был изображен?

— Могу. Я. Снялся на фоне «Пемброк колледж» сразу после поступления в Кембридж.

Инспектор оживленно схватился за карандаш.

— Дело приобретает совсем иной оборот!

Навряд ли. Последние два года мы были в ссоре, и я уверен, что отец в припадке гнева мог вырвать и выбросить фотографию. Нет, инспектор, боюсь, что никакой дополнительной информации я вам дать не смогу.

По напряженному лицу инспектора было видно, что Стив убил его последнюю надежду.

— У вашего отца было разрешение на хранение оружия?

— Навряд ли. Но уголовная ответственность ему уже не грозит. Вы нашли револьверы?

— Да, «Энфильд-Альбион» лежал в ящике… Простите, вы сказали «револьверы»?

— Да, японский, с иероглифами на рукоятке. Он всегда хранился на каминной полке. Буллок просиял.

— Никакого другого оружия в доме не обнаружено! Они забрали револьвер! Вот зачем он бросился к камину…

Они быстро спустились в холл. На каминной полке лежал слой пыли. Кроме правого угла. Создавалось впечатление, что нерадивая прислуга начала протирать его, когда ее отвлек телефонный звонок.

— Они обтерли этот край из-за отпечатков пальцев. Но не может быть, чтобы Саймона Рондорфа убили из-за японского револьвера. Что было выгравировано на рукоятке?

— Иероглифы. Отец говорил, что сам не знает их значения. Думаю, что этот револьвер — единственное, что у него осталось на память о «той жизни».

Инспектор закрыл блокнот.

— Спасибо, мистер Рондорф. Я буду держать вас в курсе. Да, кстати, ваш нотариус просил передать, что завтра, в 10.00 он зачитает текст завещания. Ваше присутствие, как вы сами понимаете — необходимо. Вы знаете адрес конторы?

Стив кивнул. Когда машина инспектора была за воротами, он позвал дворецкого.

— Дэвид, прости за беспокойство, но не мог бы ты убрать этот меловой контур как можно скорее?

* * *

В нотариальную контору, кроме Стива пришел коммерческий директор фабрики и дворецкий с женой. Кроме них на упоминание в завещании рассчитывать было некому.

Отец не выполнил своей угрозы — Стив становился хозяином фабрики и «Грейс мэнор». Не забыл он и прислугу — по пять тысяч за годы безупречной работы с требованием к наследнику поместья сохранить место за стариками до конца их жизни. Вдруг Стив насторожился.

«А также, — продолжал нотариус, — я завещаю по десять тысяч фунтов моим старым друзьям: Борису Нельскому, проживающему в Париже и Николаю Мамукову, проживающему в городе Сабль д’Олоннь во Франции.»

Нотариус старательно выговорил странные русские имена. Стив их слышал впервые.

* * *

Похороны прошли тихо. Стив так и не смог пересилить себя и поцеловать покойника в лоб. Он только постоял возле гроба, в последний раз вглядываясь в резкий профиль отца.

«Я почти ничего не знал о его жизни, и почти ничего не знаю о причине его смерти».

Белая повязка пересекала голову Саймона Рондорфа.

«Внутреннее кровоизлияние. Смерть наступила мгновенно». Так говорили строки медицинского заключения.

«Револьвер. Японский револьвер. Нельский в Париже и Мамуков в Сабле. Это — пока все. Остальное придется выяснять самому".

* * *

Начало мая выдалось теплое. Из пабов выносили деревянные столы и скамейки. Выцветшая за мокрую зиму публика грелась на солнце, честно расходуя свой отведенный на обед час.

В «Грейс мэнор» орудовали строители — Стив распорядился переделать весь интерьер на свой вкус, а сам поручил ведение дел фирмы коммерческому директору и вернулся в свою лондонскую «нору». Квартирой его убежище назвать было трудно: кухня, ванная и одна прокуренная комната. На стене — карта Советского Союза. Он купил ее в картографическом магазине возле Лестер сквер. «Военная, сэр, сверена по данным спутниковой разведки. Русские сами такой никогда не составят — все секретятся от кого-то. А наше министерство обороны свое дело знает… Семь пятьдесят, сэр!».

Этим утром он опять целый час сидел за чашкой кофе и автоматически скользил взглядом от Кольского полуострова через Таймыр до Чукотки.

— Аляска уже не наша…

Стив поймал себя на глупой мысли. Не продай тогда Россия холодный полуостров за 7 миллионов 200 тысяч долларов и там бы сегодня организовывали рыболовецкие колхозы и сгоняли алеутов на партсобрания. А может быть — наоборот? Часть Белой армии смогла бы переправиться через Берингов пролив. Хоть небольшой кусок России остался свободным. Этакий Русский Тайвань. Где он читал нечто подобное? Ах, да, Василий Аксенов, «Остров Крым».

Нет, у истории — своя логика, мы должны были пройти через ЭТО. Кроме того, на продаже Аляски настояло императорское адмиралтейство: оно знало, что стоит защищать столь длинную береговую линию от высадки неприятеля. В Крымскую войну английский десант на Камчатке сбросили в море силами Петропавловского гарнизона и ополченцев, но вторая попытка могла быть менее удачной для Российской империи. Америка тогда была чуть ли не единственным потенциальным союзником России. Расскажи сегодня кому — не поверят. До сих пор принято считать, что русские рвали на себе волосы, когда после продажи на Аляске обнаружили золото. А на самом деле его нашли незадолго перед принятием решения. Это было второй причиной для ухода оттуда русских колонистов — их к 1867 году на Аляске было около тысячи человек. «Золотая лихорадка» и полчища золотоискателей быстро привели бы к тому, что законные владельцы полуострова оказались бы в меньшинстве. Возможен был вариант Южной Африки, где в то время назревал конфликт между бурами и английскими переселенцами. Нет, Александр II вовремя избавился от неудобной территории и избежал ненужного России конфликта!

Телефонный звонок прервал упражнения в политической географии.

— Мистер Рондорф? — голос звучал устало, и, в то же время жестко. — Нам необходимо встретиться!

— С кем?

Стив не успел продолжить шутку.

— Со мной. И если мое имя вам ничего не скажет, то аббревиатура МИ-5 знакома наверняка. Речь идет о вашем отце.

Стив на минуту задумался.

— Рондорф, вы меня слышите? Я жду вас через час, место можете выбрать сами, где-нибудь в центре.

— Хорошо — возле станции метро «Ченсери Лейн», у того выхода, что ближе к Грейс Инн. Как я вас узнаю?

— Это я вас узнаю. До скорой встречи.

Стив сам не знал, почему он выбрал именно это место, но в малопонятной ситуации важно уметь во время принять какое-нибудь твердое решение. Например — назначить встречу именно у этой станции, выбрав ее из десятков других безо всякой причины.

Страницы