Фантастическая повесть
1.

Этот город странный. Как бы это объяснить. Ну, представьте: вы покупаете мороженое. Летний знойный день. В тени около сорока. Пот градом. Рубашка на теле – хоть выжимай. Во рту пересохло ещё с ночи. Пить хочется, а что толку. Вода не спасает, хоть ты бочку осуши. И вот мороженое. Пломбир. Из холодильника. Белый такой. Парок от него прохладный. Руки от нетерпения дрожат. Так и хочется припасть губами, языком, зубами к этому снежно-нежному чуду. И вот, не удержавшись, ты кусаешь этот пломбир, и… Бог ты мой! Какая гадость! Он же горячий. Вот так, именно горячий. Такой особый сорт мороженого – шутка генной инженерии.
Нет, пожалуй, это неудачный пример. Как же тогда объяснить?

Ну, странный и всё. Дома, улицы, бульвары – это всё есть, но… Дома серые. Штукатурка обвалилась. В таких случаях принято говорить: в аварийном состоянии. Улицы грязные. Вонь. Мусор не вывозился со дня последних ремонтов. Асфальт… Вернее то, что было некогда асфальтом – теперь просто опасен для жизни случайных автолюбителей. И то сказать, случайных. Кто в этом городе сядет за руль? Самоубийца разве. Но таких нет здесь. Не принято. Совет союза бессмертных наций строго запретил, под страхом полного забвения рода. Да и на чём ездить-то? Нет, машин хватает. У каждого почти жителя иномарка.

Ещё с прежних времён. Крутые, навороченные. Но стоят без движения. Когда их взрывать начали, владельцы, не сразу конечно, через время, решили, что целее будут, если пешочком ходить начнут. Да и пешочком не особо побалуешься. Так и стоят по всему городу «мерсы», «беэмвешки», «ауди». Говорят, каждая третья заминирована. А может и каждая вторая. А может и врут. Кто проверял-то? Тихо в городе. Безлюдно. Хотя по последней переписи, семилетней давности, здесь числилось более двухсот тысяч жителей. Попрятались люди. Как живут, как выживают, что едят, что пьют? Промышленность здесь погибла ещё в перестройку. Пивзавод ещё какое-то время держался, но с приходом к власти союза бессмертных наций, и он заглох. Жизнь в городе потекла по руслу митингов и съездов. Союз бессмертных наций только за один год провёл один плановый, семь внеочередных съездов и десяток конференций. И всё по вопросу распределения власти. А как иначе, если у мэра куча родственников, у первого вице-мэра почти вдвое больше, а у председателя городского правительства одних только племянников семнадцать человек, включая троюродных? И все хотят не только пить и есть, причём хорошо есть и достойно пить, но и руководить экономикой города. Вот и делили власть. Министры, председатели комитетов, главы управлений менялись со скоростью пригородной электрички, некогда бегавшей резво по всему району. До драк дело доходило. Да хорошо бы только до драк. Потом начался отстрел конкурентов, машины вот минировать стали. Всё это вылилось в почти уличную войну. Ну, а известно: паны дерутся, у кого чубы трещат? Вот именно, что не у Чубайсов. Словом, кто выжил, стали от греха подальше из города выбираться.

А куда денешься-то? Кто и где тебя ждёт? Россия? Здесь ведь тоже Россия. Ну, официально пока числится. Правда совет союза бессмертных наций принял когда-то декларацию о суверенитете, причём не только для города, но и для всей области, но никто, кроме вождей «бессмертных», эту бумажку всерьёз не воспринял. Да и как вообще можно их воспринимать? Чем бы детки младонацисты не тешились, лишь бы не вешались. Ну, играются ребятишки в политические игры, ну и… ну и доигрались. Опустел город. Никто не работает. Школы пустыми глазницами окон пугают. Света нет. Воды в домах нет. Даже свечами, у кого сохранились, по ночам пользуются уцелевшие квартировладельцы редко. На всякий случай. Ходит слух, что сидят на крыше гостиницы «Интурист» снайперы и от нечего делать или, чтобы не потерять форму постреливают на огонёк. Может и ерунда это, а только бережёного Бог бережёт, как известно. Темно в городе ночью. Хоть глаз выколи. Не поверите, даже звёзд не видно. Ясное небо, ни облачка! А звёзд нету. Снайпера боятся что ли?

И вот вчера со мной глупая история вышла. Ближе к полуночи удалось кипятком разжиться. Ну, это особая история. Кушать-то что-то надо. Магазины не работают, но река осталась, да и ночные тайные рынки кое-где действуют. Словом, по ночам этот город из города вечной тени превращается в город живых теней. Незаметно, тихо выползают человеки на поиск хлеба насущного. Даже слухи о приборах ночного видения, широко внедрённых у патрулей, их не останавливают. Детей-то кормить надо. Словом, добыл я канистру воды, разжился спиртом, спасибо соседу, куртку зимнюю на картошку выменял, до зимы ещё, слава Богу, далеко, да и бушлат у меня есть. Тёплый. Перекантуюсь, ничего. Так вот, вернулся я в свою квартиру, вернее в свою нынешнюю комнату. Мы теперь вместе проживаем в трёхкомнатной квартире. В одной комнате я, в другой бабка Тома, а в третьей Семёновы Михаил с женой и дочкой пятнадцати лет. Что-то вроде коммуналки у нас. Так веселее и безопасней. Многие теперь так живут, из тех, кто выжил. Нет, конечно, никаких гарантий от грабежей и поджогов, но всё же как-то спокойнее.

Вскипятил я, значит, чайку на спиртовке и вышел на балкончик. Люблю на свежем воздухе чайком побаловаться. Хотя, конечно, свежим теперь этот воздух не назовёшь. Горький он какой-то, порохом пахнет, гнилью, помойкой. Но всё лучше, чем в закрытой комнате. Там вообще с тоски сгинуть можно. На зоне веселее было. Да. Со мной вместе люди сидели. Многие не за что, как и я. Ну, это отдельная история. Расскажу как-нибудь. Вы уж простите, поговорить-то не с кем, а хочется. Нет, я иногда хожу к Семёновым, но Катька, Мишкина дочка, на меня так смотрит, словно я у них чего украсть хочу. Просто удивительно, как они согласились жить со мной в одной квартире, с уголовником-то.

Так вот, стою я, значит, на балкончике, чаёк потягиваю, темноту разглядеть стараюсь. И вдруг, словно током меня в темечко: на горизонте, там где стеной перекрывают намертво границу района неприступные вершины Синего хребта, над одной из вершин – свет. Свет! Будто прожектор. Показалось? Да нет же. Вот, вот опять! Ну, вот же. Горит! Горит!! На самой вершине или даже чуть выше. Стоп, братцы, граждане, господа, здесь километров сто или около того. Ни один прожектор так далеко не светит. Да и как поднять такую махину на вершину четырёхтысячника? А может вертолёт? Откуда? Бессмертные не пустят. Они границу города прочно закрыли, лучше чем советскую в прежние годы. Никто не может через неё проникнуть ни туда, ни сюда, ни днём, ни ночью. И вертолётов у них нет. Последний, из сельхозавиации, сожгли года три тому, чтобы даже у вождей не осталось соблазнов бежать. Полная изоляция от мира смертных, убогих, жалких. Исключительная чистота крови, даже если в живых не останется ни один из горожан. Поэтому и электричество не дают. Не потому, что энергия дорогая и на электростанции работать некому, а потому, что электричество – это телевизор, интернет, словом, связь с внешним миром. А такого допустить нельзя. Ни при каких условиях. Говорят, в городе работает один единственный лифт. В той самой гостинице «Интурист», где сидит или не сидит мифический снайпер, и куда после пожара в «Белом доме» перебрались все городские власти. Там, кстати и живут. Говорят, что лифт этот механический. В подвальном помещении сидят люди и вращают какие-то колёса, тянут какие-то канаты. Ну, не знаю точно, я в этом не силён, а только кажется мне, что ерунда это. Стоит маленький автономный движок и возит кабинку по этажам. И ещё говорят, что лифт этот не простой. Что если загадать желание, самое заветное, самое- самое, то один раз в год, а может быть и чаще, это желание исполняется. Но уж коль загадал, и оно исполнилось, то второго шанса не будет, хоть ночуй в этом лифте. Бессмертные-то, естественно, загадывали министерские портфели, да чтобы у соседа машина взорвалась. Чего им ещё желать? Вот и менялись вожди, как перчатки, вот и стоят уснувшие замертво во дворах и двориках некогда резвые иномарки. А может и ерунда это всё? А вот огонёк над вершиной – вовсе не ерунда. Горит. Горит! Слабенький такой, еле различимый, но живой, настоящий. Настоящий.

2.
Вот она. Свобода! Иванов, впрочем, фамилию его вряд ли сейчас удастся вспомнить, и мы будем называть его просто: Иванов, вернулся в свой город. Свой ли? Вроде бы те же улицы, те же дома, но нет. Другой город. Чужой. А ведь всего-то четыре года прошло.
Четыре года назад Иванов работал на городском радио ведущим программ. Много лет работал. Званий не имел, но любовью или, скажем так, уважением у широкой слушательской аудитории пользовался заслуженно. Ни диджействовал, новости читал по левитановски чётко, не страшась и хлёстких авторских комментариев. Даже когда к власти пришли ЭТИ… бессмертные, не стал Иванов плясать под их национальные инструменты, продолжал говорить в своих передачах о простых людях, а не о вождях; о величии России, а не отдельно взятой нации «бессмертных». Хотя почему бессмертных? Это у них теория такая. Основа основ, так сказать. Люди, конечно, смертны, каждый в отдельности, но нации, не все, а лишь избранные, могут и должны быть бессмертными. В противовес таким смертным нациям как майа, финикийцы, халдеи, да мало ли. Смертных много, бессмертных – единицы. И вот в городе, где жил Иванов, как раз к власти пришли представители титульных, коренных бессмертных наций, чьё вечное право на процветание не подвластно законам, указам и конституциям смертных. Эти живут по своим собственным законам, не доступных для всяких там общечеловеческих ценностей или российских уваровских триад. Иванов, как и большинство населения города и уж тем более области, к бессмертным не относился. В его жилах текла глупая, вовсе не гениальная кровь славянских предков: белорусов, русских, украинцев. Плюс несколько капель татарской крови, ни без этого. И так получилось, что для новой власти стал Иванов не очень-то угоден и даже в какой-то степени опасен. Дифирамбы «бессмертным» не поёт, вождей не славит, а главное, о ужас, рассказывает в эфире о подвигах каких-то там забытых богами городков – Севастополя, Сталинграда и прочих Одесс и Смоленсков. Быстро лопнуло терпение у руководства. Из мэрии лично позвонило ответственное лицо, дескать… ну, вы понимаете. Вызвали Иванова к директору. Так, мол и так, дорогой товарищ, ты, конечно, человек уважаемый и, конечно, любишь свой город, так и нечего, стало быть, его позорить, мусорить на его чистейшую репутацию словесным, извините, поносом. Город этот имеет честь быть столицей исторической территории проживания трёх великих и бессмертных наций, при чём же здесь Севастополь? Но позвольте, недоумевает Иванов, ведь за Севастополь воевали наши отцы и деды, ваши, заметьте, отцы и деды. Правильно, вот и нужно рассказывать исключительно о дедах и отцах нынешних поколений «бессмертных», о тех, кто оказал великую милость разным там Севастополям и Одессам, освятив недостойные камни этих городишек своей избранной кровью. Вы это серьёзно? Какие ж тут могут быть шутки! Получается, что на радио можно говорить лишь о представителях трёх наций, входящих в картонный совет «бессмертных»? О. Иванов, какая наивность, не трёх, а единственных, уникальных, вечных. Позвольте, позвольте, но в нашем городе проживают, кроме «бессмертных» греки, армяне, татары, украинцы, евреи, корейцы… И что? Знаешь, дорогой товарищ, у всех этих греков, татар, корейцев и прочих евреев есть своя историческая родина, вот пусть там про них и рассказывают. Но ведь это фашизм, обыкновенный фашизм! Э, ты не завирайся, а то ведь можно и в морду схлопотать. В морду? Это пожалуй! Иванов, сжав кулаки, двинулся на директора. Ну, не сдержался человек. Думаете легко полтора года жить и работать под давлением, под жёстким давлением? Можно долго сгибать, гнуть пружину, но однажды она всё-таки сорвётся, выпрямится, если это, конечно, настоящая пружина. Ударил Иванов всего раз. Правда, от души. Не надо было, конечно, этого делать, ой, не надо. Ну, а что теперь оправдываться? Словом, приписали Иванову избиение должностного лица, причинение тяжких телесных повреждений, покушение на убийство и даже попытку насильственного свержения власти. А за такое по совокупности… Ох, Иванов, Иванов, сдерживать надо свои эмоции. Спасло только то, что знали Иванова и уважали не только в этом и соседних городах, но и в Москве, в Питере, где он печатался частенько и имел знакомых в среде правозащитников. Словом, вышло всего четыре года строгого режима, которые Иванов, что называется, от звоночка до звоночка. И вот она. Свобода!

Иванов вернулся в свой город. А куда ещё деваться-то? В России он чужак, а в этом городе у него была жена и дочь, была старенькая мама и брат с семьёй. На границе, да, теперь у города была своя граница, вооружённые полицейские сначала наотрез отказывались его пропускать. Пришлось выложить им почти всю ту сумму, которой перед освобождением снабдили его товарищи по зоне, «политические» из «смертных». Полицейские пропустили, но настоятельно советовали никому не попадаться на глаза. Лучше всего по городу передвигаться ночью. И, естественно, если его поймают, он не должен говорить, что его пропустили на границе. А паспорта нет? Так у кого он сейчас есть-то? Паспортный стол уже два года как не работает. Ну, и, опять таки естественно, никаких новостей из внешнего мира, за это, знаешь, в лучшем случае из города выдворят, а в худшем… Какие там новости, я ведь только-только освободился. А вот это хорошо, вот это хорошо, поумнел значит. Тюрьма, она перевоспитывает, ладно, иди себе.

Чужой город. Чужой. Родных Иванов так и не нашёл. Случайно встреченная на ночном тайном рынке прежняя соседка рассказала, что мать Иванова умерла от голода, что брату его, кажется, удалось бежать с семьёй в Россию, а о жене слухи самые противоречивые, но то, что в живых её нет, это… извини, тут уж ничего не поделаешь. Не верю! Не верь, не верь, сынок, так легче. Мы вот все уже здесь поверили в безысходность, безнадёгой глаза залепили, так и сдохнем все скоро. А ты не верь. Может и выживешь. Хотя…

Иванов заболел. Не был он сильным человеком. Суперменом не был. Ну, заехал один раз по морде негодяю, так говорят же, что в состоянии аффекта. Зато каждый день, да что там день, каждую минуту жил на зоне воспоминаниями о семье, мечтами о встрече. Тем и выжил. Зачем? Что ему теперь в этой жизни? Без жены, без дочери, без мамы? Имеет ли он вообще право жить, он, мужчина, не сумевший защитить трёх слабых женщин? Заболел Иванов. Свалился в горячке в чужом подъезде. Чужом… А где он свой-то? Там, где прежде проживал? Так в той многоэтажке сейчас люди вообще не живут. Пустой дом. Мёртвый. На двери подъезда кто-то, видать давно, краска успела потускнеть, вывел крупными буквами: «Опасность заражения». Таких мёртвых домов, как потом узнал Иванов, было в городе множество. И всё же были и живые. В подъезде одного такого дома и свалился он в горячке. Очнулся в чужой квартире, на чужой кровати. Опять чужой. Что-то уж часто упоминается это слово. Пора бы привыкнуть ко всеобщей чуждости этого города. А как привыкнешь? Это ведь не джунгли. Город! Маленькая планета людей.
- Очнулся? Откуда такой? На бомжа вроде не похож. И не из ЭТИХ явно, да и подвальчиком от тебя не пахнет, значит не подземец.
- Бабушка, я тебя знаю.

- Ишь ты, знает. Кум ты мне поди али сват?
- Знаю, бабушка, ещё… ну, из той жизни.
- Из той? Я сама себя из той жизни не знаю. И знать не хочу.
Иванову вспомнилась вдруг улыбчивая, что-то уж через чур ухоженная старушка с модной причёской. Лет пять назад это было, а может и семь. Часто он её встречал на улице. Первый раз летом или ранней осенью. Он в костюмчике шёл при галстучке. На встречу эта старушка. Улыбка во всё лицо.
- А это точно наш брат, свидетель Альфы и Омеги.
- Ошиблась, гражданочка, я вам не брат и уж тем более не свидетель.

Иванова передёрнуло. Свидетелей он не любил. Да что там, откровенно ненавидел. Мухи назойливые. Лезут и лезут. Их гонишь, они ещё настойчивей. Однажды он сделал об этом материал для радионовостей, так на следующий день целая делегация с адвокатами к нему явилась. Судом грозили, опровержения требовали. Адвокат целую кипу судебных материалов предъявил по делам, выигранным или якобы выигранным в пользу свидетелей. Иванов упёрся: никаких опровержений, но директор, испугавшись суда, тогда ещё можно было «бессмертного» напугать судом, своим приказом дал им эфир. И за что, скажите, таких вот любить? И тут эта бабка. Прилипла, как банный лист. А вот вы знаете… А вот задумывались ли вы… А вот чего вы от Бога ждёте? Ну, и всё такое. Не выдержал Иванов. Вспылил. По первое число бабке выдал. Всё, что думал о ней и о единоверцах её. И что вы думаете, старушка обиделась? Ничуть. Нет, конечно, может и было ей обидно, ну, по человечески, а только виду не подала. И продолжала лучезарно улыбаться, встречая его каждый раз на улице. А потом он сделал передачу об одной дружной семье. Ну, скажем, Сидоровых, семейка действительно дружная. Вместе в походы, в путешествия. Все праздники вместе, любые беды сообща. Ну, и всё такое. Одна трагедия у них – бабушка в секту попала. И ведь человек-то хороший. Заслуженный. Партизанила в Отечественную. Награды имеет. Показали карточку. Что это? Ну так и есть. Знакомая старушка.

Передача получилась на славу. Особенно финальная часть о заслуженной партизанке, оторванной злыми сектантами от любящей её семьи. Слушатели приняли программу с восторгом, отзывами завалили. А вот Сидоровы… Пропала их бабушка. Ушла из дому. Некоторое время о ней ничего не было слышно, а затем из суда пришла семье повестка. Истцы в лице религиозной организации «Свидетели Альфы и Омеги» хотели отсудить у Сидоровых часть жилплощади, принадлежащей их заслуженной бабушке. Судились долго, нудно. Словом, была у Сидоровых трёхкомнатная квартира в центре, пришлось съезжать на восточную окраину в две комнаты. Это плюс некоторые семейные сбережения на компьютер девочкам и на учёбу старшенькой, как никак через три года школу заканчивает. А что делать? Романтика романтикой, а жить в палатках хорошо лишь в походах. Нормальным людям нужен дом. Ванна, туалет, кухня, центральное отопление. И что интересно, в бедах своих Сидоровы обвинили не сектантов, а радиожурналиста Иванова. Хотели даже на него своё исковое заявление писать, но тут в городе начались брожения, объединились в единый совет, дремавшие до поры представители нескольких «бессмертных» наций, началась стрельба, стали взрываться автомобили. До судов ли в таких ситуациях? А вот Иванов, не поверите, и рад был бы суду. Тут вот какое дело. После исчезновения старушки, что-то стало ему как-то не по себе. Словно вину какую почувствовал. И что он так на эту бабку взъелся? Ну, сектантка. Так ведь не гуру же их, не президент или как там его, в этой самой секте? Несчастная, обманутая старушка. Таких в нашей стране пруд пруди. Их жалеть надо, а не уничтожать. А что? Одета аккуратно. Улыбается всегда. Здоровается. В лифтах, как алкашка Петровна не гадит. Однако, Петровну Иванов больше уважает. И не только Иванов. Она же своя. Русская! А свидетели всякие – продажные американские холуи. Иуды. Почти что нерусь. Нет, наверное, верхушка таких религиозных пирамид и заслуживает справедливый народный гнев, но такие вот старушки… Конечно, они занимаются активной вербовкой. Журнальчики там всякие раздают «Колючая проволока» или «Сторожевая вышка». Втягивают, так сказать, в свою секту других несчастных старушек. Тьфу, блин! Может и поделом этой бабке? С её же подачи люди едва на улице не остались. Так ведь не остались же. А бабка где? Жива ли? Есть ли ей где ночевать, что кушать? Словом, потерял Иванов покой. И с каждым днём всё хуже ему. Неизвестно, чем бы всё это кончилось, а только грянули в городе грозные денёчки, в прямом смысле грянули, взрывчаткой. Тут уж не до старушек стало. И всё равно Иванов нет-нет да и вспомнит свою «партизанку». И на зоне вспоминал. Очень хотел её увидеть. Увидеть и… извиниться. За что? Просто извиниться. За грубость, за невнимание к старшим, за забвение матерей… Какие высокие слова. А может и не за это вовсе. Тогда за что? Вот привязалась. За что надо за то и…